Багровый ладан

Я полностью безвреден,

Ведь мне нельзя любить.

А значит, больше сердце

Я не смогу разбить.

Сначала радость, потом утрата.

За жизни сладость… придёт расплата, да.

Что люблю я - всё бесполезно.

Что люблю я - должно исчезнуть, исчезнуть.

Что люблю я…

Rammstein - Was ich liebe

Ну и куда он шёл? Какой у него был план? План, ага. Его не было от слова совсем.

      Скарамуччу вели глаза и интуиция, а тяжёлые мысли и сердечная боль, наоборот, молили вернуться назад. Он не считал, сколько часов провёл в пути: это было совершенно неважно. Все его чувства заглохли, а базовые потребности - такие как сон и еда - грубым толчком ушли на второй план. Зол, но вместе с тем пуст и отчаян - лучшее его описание.       Он знал, что рано или поздно наткнётся на населённый пункт: вместе с Кадзухой они всегда планировали маршруты, как и обсуждали основные ориентиры в пути. Не потеряется. Достучится до самого бога - обругает, если понадобится, за все испытания, - но сдохнуть себе точно не даст.       Как бы жизнь ни била по хребту, как бы ни было больно - он выгрызет себе путь хоть и в мрачное и холодное, но будущее. Самоубийство - удел слабых и жалких, а он не такой.

«Всё ли с ним хорошо?»

      Сутки, двое… Скарамучча ориентировался по небесным светилам, продумывая каждый свой шаг. Останавливался у родников, дабы немного восполнить базовые нужды: спасибо одному рогатому за все предоставленные навыки и знания, он был скучающе цинично признателен.

«Скучает ли он? Пытается ли идти по следам?»

      Стоило соломенным крышам показаться в поле зрения, где-то на горизонте, блеклые радужки на секунду засияли: нашёл, справился сам. Умный мальчик. Теперь-то уж точно будет время подумать, что делать дальше: без благ цивилизации размышлять о подобном было уж слишком натужно.

«Как он?»

      Ускорившись в ранее тяжёлом и вялом шаге, Скарамучча достиг цели в течение нескольких часов. Ему было плевать, в какой угол или канаву закатиться: главное, чтобы в окружении других людей. У него не было при себе ничего, кроме одинокой монетки на дне кармашка, но и это было неважно: он всегда может скоротать ночку за столом в компании одинокой кружки какой-нибудь гадкой, но расслабляющей браги.

Ладно, разбитое сердце всё-таки делало его жалким.

«А вдруг он уже где-то здесь, как говорил всегда? Смотрит своими дурацкими глазками»

      Бегая взглядом по пошатывающимся на ветру вывескам, Скарамучча то и дело смотрел по углам, ловя себя на отголосках слабой и глупой надежды. Боже, ну какой он идиот. Во всех возможных смыслах.       О. Нечто похожее на кабак. Потрясающе. Сюда.       Громко скрипнув расшатанной дверью - наверняка раздражая всех постояльцев одним этим действием - Скарамучча переступил порожек светлого и достаточно уютного помещения, моментально гася его «приятность» своей тухлой миной. Тёмная туча на фоне чистого неба; кусочек грязи на вычищенной обуви.       Даже смотреть на него было… страшно. Наверное, именно потому всякие любопытные взгляды моментально потушились о его неприветливость, холодность и видимое пренебрежение.

Вот вам и Отец Скарамучча. Во всей своей мрачной прямолинейной красе.

      Потратив последние крохи моры на нечто, что, как и он, долго бродило, лебедь завалился в самый угол, громко стукая кружкой по столу. Первая ошибка: теперь он точно привлёк внимание всех, кого только можно и нельзя.        Мысли о Кадзухе накатили очередной сентиментальной волной, притупляя ранее острую бдительность - вторая ошибка.       Скарамучча не смог притронуться к алкоголю, слыша мягкое осуждение то ли совести, то ли того, кого он трепетно поселил в своём сердце. Всё ощутимое и неощутимое так и говорило ему: не надо.       Погрузившись в себя он не заметил… два недоумённых мрачных взгляда, пилящих его добрую парочку минут. Сбоку, на расстоянии пары вытянутых рук, на него смотрела странного рода парочка, то и дело обменивающаяся хмурыми перешёптываниями. Никто более не привлёк их внимания, они как будто узнали его… в каком-то своём пугающем смысле.       Достав откуда-то кусочек островатого уголька, один из них принялся что-то тщательно зарисовывать, то и дело поднимая на Скарамуччу сосредоточенный взгляд. Пара минут, и его внешность сверяли с рисунком, отличительными чертами, на которые то и дело невежливо тыкали пальцем. Эти парни начинали шуметь, противным образом гоготать и елозить.       Всё это могло бы показаться безобидным, не побывай Скарамучча на том злополучном балу. Не засветись он в компании и под опекой белоснежного демона, коего несколько столетий не видали в Аду. Всё это могло бы показаться абсолютно нелепым и глупым, не являйся Скарамучча той самой слабостью, слепой зоной Белого ворона, которого долгие годы так старались найти.       Недолгое уединение: неприятности совершенно не хотели отпускать. Если Бог есть, а Кадзуха прекрасно и исчерпывающе на этот вопрос Скарамучче ответил, - он высшей степени извращенец. Такую сбивчивую дорожку для него мог вышить и постелить только он.       — Ну что это, как не божественный промысел? — один из внезапно раздавшихся рядом голосов вынудили глаза Скарамуччи сфокусироваться. Неприятный голос: тембр казался противно скрипучим. — Только вот его покровительство всё усложняет. С удовольствием бы…       Скарамучча поднял взгляд, в высшей степени мрачнея и холодея: интуиция стучала в колокол, но ему, в противоречие, было интересно; ни намёка на панику.       — …Примерил шкурку человечишки, с которым он ошивается.       — Не говори ерунды, он тебя не выдержит. Даже это паршивое тело не справилось.       Ни намёка на страх. Лишь не менее мрачное понимание. Потрясающе. Он смекал на ходу.       — И какими же судьбами двух жалких отродий занесло к моему столу? У меня на лице для демонов мёдом намазано? — Скарамучча поднял взгляд, осматривая двух парней с явным презрением. — Ещё и такие молодые тела, — цоканье языком, — не могли подыскать кого постарше? Хах, ладно, лгу, — опустив незаинтересованный взгляд к кружке, он скучающе махнул рукой, — мне в большей степени плевать.       Недоумённая тишина. Чего-чего, а такого спокойствия и моментального понимания гадкая парочка точно не ожидала. Обменявшись взглядами, они пугающе молчали.       — Ответа не будет? Даже обидно, ни капельки вежливости, — Скарамучча сухо усмехнулся. — Нет проблем. Давайте сразу к делу.       Перо Кадзухи, маленький талисман, который он сентиментально держал при себе, делал лебедя неприкосновенным для вселения и чар, как он успел понять. Во многом это развязывало руки.       Верил ли он после того разговора с Кадзухой? Более чем. Только не так, как раньше: нынешний этап легко назвать цинизмом вкупе с принятием; другим оттенком веры. Бог был для него, как подпортившая впечатление о себе икона. Образ, который он некогда так восхвалял, приобрёл более мрачные для восприятия оттенки. Тем не менее Скарамучча считал его реальным. Он в него верил. И наверное именно поэтому…       Оба демона дёрнулись, стоило Скарамучче зачитать первые строки молитвы его маленькой церквушки. Их пальцы сжались, с губ сорвалось рычание, смешанное с видимым чувством паники. Не ожидали. Не до конца поняли и осознали.

На балу Скарамучча был беззащитен - они знали и держали это в уме.

      Всё могло бы закончиться красиво, не будь Скарамучча слабым и уязвимым человеком: собрав крохи сил в руки, один из одержимых сорвался с места, вжимая в губы внезапно оказавшего сопротивление священника ладонь, грубо затыкая. И только-только Скарамучча дёрнулся, дабы дать достойный отпор, его…

…Разум погрузился в тишину от сильного удара по затылку, ах, точно. Их ведь было двое.

═══════ ✟ ═══════

      Кадзуха впервые испытывал такие острые чувства: безысходность, страх, потерянность, боль. Его «сердце» осталось затворённым и невыслушанным; страх оттолкнуть, даже мало-мальски спугнуть привёл к тому, что всё рухнуло на манер карточного домика.

Идиот.

      Он понимал Скарамуччу, как бы тот ни отрицал: и его чувства, и его боль, даже срыв эмоций, этот побег. От и до: пропустил через себя каждое слово, уделяя внимание даже оттенкам голоса. Не в силах сдвинуться с места, Кадзуха бился о невидимую стену, задыхаясь от всех тех слов, что он побоялся сказать. Чувств, которые побоялся выразить.

«Тебе ведь понравилось видеть боль на его лице. Именно ты разбил его, именно ты сломал…»

«Нет… Нет-нет-нет. Глупое недоразумение, эмоции, они оба вспылили».

Очередной внутренний конфликт.

      Зажмурившись, Кадзуха впился пальцами в волосы, закусывая губу. Он уже пережил утрату когда-то в прошлом, он уже… оборвал жизнь доверившегося ему человека. Он не мог позволить исчезнуть из неё Скарамучче, которого… он так сильно и по-особенному полюбил.       Знай Скарамучча, какой вес имели его слова - он бы точно десять раз подумал, но Кадзуха… ему об этом не сказал. Снова. Ну как он мог? Все их взаимоотношения строились на хрупком и шатком с самой первой встречи: узнав о нём большую часть жизни ненамеренно, Кадзуха с головой влюбился, что понял не сразу, а Скарамучча… долгое время держал чувства в себе, пока они так болезненно не лопнули.

Сложно. Глупо. Эмоционально.

      Знай Скарамучча, что он никогда не посягал на его душу, знай Скарамучча, что между ними нет пут контракта - точно бы сорвался, только гораздо, гораздо раньше. Выстраивание связи с человеком, что всю жизнь страдал от таких, как он, напоминало вышагивание по заваленному капканами полю. Каждое слово, каждое касание требовало уместности, но вместе с тем из-за неё же они и обожглись.       Связь между человеком и демоном запретна. Взрывоопасна, тягуча и пылка. Она превращает понятные и лёгкие чувства в извечный голод и созависимость, любовное безумие. Вся его суть будет стремиться к тому, чтобы поглотить Скарамуччу, как и его самого к тому, чтобы поглотить Кадзуху.

Путь в один конец. Те самые путы, которые Кадзуха не хотел на него навешивать.

      Осознанность… Здесь нужна осознанность. Скарамучча должен быть уверен в том, что вся его жизнь будет связана с извечно кочующим демоном в более высоком смысле, чем просто надуманный контракт. Он должен этого хотеть, глубоко разобрав и прощупав все свои чувства.

Кадзуха не хотел стать ему хоть и сладострастным, но палачом.

      Боль, мысли и рассуждения были всем тем, чем он жил первые часы после ухода Скарамуччи. Он не мог сидеть на месте, плутая на ватных от слабости ногах; окидывал вещи Скарамуччи горьким взглядом, сдерживая желание взять хоть что-нибудь в руки… ну как он мог отпустить?       Чёрный лебедь стал для него чудом с самого первого своего, подобно холодному снегопаду, появления. Не такой, как другие: комок колебаний и интересных взглядов; настоящее чудо в стенах церкви, несущее в сердце ничем не испорченную искренность. Особую здравость, сладчайший цинизм.       Полюбил весь набор таких, казалось бы, острых черт: от грубости до ревнивости, колкой прямолинейности и упрямости. Скарамучча напоминал клинок, который прекраснейшим образом ложился в руки.       Как Кадзуха и признался однажды: он никогда не встречал таких людей. Скарамучча стал для него исключением во всех возможных смыслах. И он стал… вторым, кто с самой первой встречи был с ним искренен; вторым, кто не испытал страха к нему, как к демону.       И, судя по всему произошедшему и взросшему, первым, кто смог увидеть в нём большее. Хах. Кадзуха впервые позволил себе усмешку: первым, кто проявил к нему… особый интерес без безмозглой похоти, как все те, кто отчаянно пытался подчинить его себе, забредая в ловко сплетённую паутину.

И как же это, боже, было взаимно.

      Его самоконтроль и желание обладать и быть обладаемым сбоили каждый раз, стоило Скарамучче филигранно натянуть струну его и так обострённых чувств. Одна капелька его крови в период «голода» ударила по самоконтролю сильнее, чем что-либо в прошлом, а ему было с чем сравнить. Скарамучча, прекраснейший горделивый лебедь, казалось, был его сладчайшим ядом, который хотелось не просто выпить, нет: в нём хотелось утонуть. Впитать самыми порами.       Отдав своё имя, метафорично сев на одно колено, Кадзуха, нет, ему так нравилось подаренное им прозвище… Белоснежный сплёл свою бессмертную жизнь с человеком, зная, как в конце концов будет больно. Верно склонив голову и протянув ладонь Скарамуччи к губам, он обрёк себя на службу и полную отдачу, и плевать, что после его смерти абсолютно всё рассыплется на блеклые осколки.

В этом и была суть любви. Её чистейшая прелесть и искренность. То, что просто невозможно подделать.

Но сейчас? Сейчас им было слишком рано прощаться, да ещё и вот так.

      Тяжело выдохнув, Кадзуха плюхнулся на сосновое бревно у костра, чувствуя вновь подступившую горечь. Больно. Он прекрасно знал это чувство. И случись что со Скарамуччей… он не простит. Никогда себе не простит.       Имя и отдаваемые с его знанием приказы были частью правил, которые нельзя нарушить; и он сам никогда через них - правила - не переступал. Это было самым первым принципом, что он выработал и собрал из грязи и пыли в период, когда ещё был лишён эмоций и сострадания, как новорождённый демон.

И вот он в ловушке.

      Кадзуха не помнил своей человеческой жизни, знал лишь одно: он согрешил, раз в итоге оказался именно тем, кем является. Надломил то, что не имел права надламывать; пошёл против Бога в чём-то, о чём даже не знал до конца. Лишь обрывками, и то от более старых демонов.       Жестокий. Беспринципный. Чёрствый. В начале пути Кадзуха был таким же, как и все его братья и сёстры - это диктовала их лишённая света суть. Потерявший божественное благословение человек падает в самые низы, искажаясь и преображаясь, чтобы стать тем, кого любимый лебедь так ненавидел.

Ох…

      Следование правилам было первой ступенькой к становлению его личности, первым шагом к осознанности в тёмный период, когда он с особой жестокостью шагал по головам, чтобы стать тем, кем он в итоге и остался. Белым вороном.       Кадзуха никогда не нарушал правил, выстроенных тем, кто от него отказался: создателем. Все остальные столпы его принципов выстроились чуточку позже, но…

Этот был самым основополагающим. Он не нарушил его даже когда…

      …Знакомый детский образ всплыл в голове с сентиментальной точностью, вплоть до каждой веснушки. Горькая улыбка расплылась на губах: Кадзуха никогда не отказывался даже от этих болезненных воспоминаний. И даже тогда… он не переступил через правила; основы мироздания, жестокое понимания баланса.

Но тут другое. Скарамучча жив. Он любил его. Так, как никогда раньше. Скарамучча заменил ему сердце, Скарамучча стал ему…

Холодный укол прямо в затылок; в глаза, кои никогда не прикрывались.

Тревожное предчувствие. Резко сбившись с мыслей, он застыл; все его «внутренности» сжались и свернулись в метафоричный напёрсток.

      Нахмурившись, Кадзуха тяжело выдохнул: ему не могло показаться. Что-то не так, что-то очевидно плохо, он не мог объяснить. Словно ветер принёс тревожную весточку, лишённую всяких слов.       Странного рода осознание пришло в голову: что-то угрожает его лебедю. Не сейчас. Но где-то позади, за спиной, на уровне шагов…       — Deus, Скарамучча, — с губ сорвалось в тишину; его слушателями были лишь белоснежные вороны - неразделимая часть его «я», рупор эмоций и чувств, — ну почему в первые дни твоего свободного полёта что-то да обязательно должно пойти не так…

Иронично. Глаза на мгновение прикрылись. И что же он выберет? Человека или принципы, основу его «я», самый первый кирпичик?

      Ответ был очевиден… влюблённый демон - слабый демон. Осталось лишь понять, как он может разбить выстроенный запрет. Каким образом пробить стену, мешающую ему сорваться к нему.       Кто бы ни решился покуситься на самое дорогое - судьба или враг из вне - Кадзуха станет барьером. Той самой мягкой опорой между Скарамуччей и холодной землёй. Он обещал.       Запрет - оковы. Нечто обездвиживающее волю, незыблемый принцип. Но всякое правило можно нарушить, заплатив достойную цену, не так ли? Именно такого демона - нарушителя - он встретил вместе со Скарамуччей, возвращая его домой; именно таких демонов он видел раньше, на самых извращённых пытках в самом начале своего пути.

Его ждёт неизвестное наказание дома, его ждёт цена. Нет никакого дела.

      Ему нужно к Скарамучче. Ему нужно найти его. Каждый глаз, каждое веко обязано выследить возможную угрозу, он чувствовал. Импульсивный поцелуй частично связал их, как и ещё неозвученные чувства.       Тёмно-алые глаза блеснули, вороны всполошились, разлетаясь кто-куда, лишь бы не мешать. Первый шаг к Скарамучче: незримые оковы сковали тело, сдавливая его истинную суть. Острая боль тут же прошлась по коже, стоило ему ментально дёрнуться: от когтей до самых рогов, по всей его демонической личине.

«Отпусти меня во всех смыслах»

      Любимый голос прошёлся по нутру морозным эхом, сохраняя все те особенные оттенки настроения и отчаяния. Он понимал.       — Не сейчас, — Кадзуха прошептал, срываясь на болезненный хрип. Словно руки выдирали из колодок вместе с кожей, — не так. Это не прощание, это… высшей степени глупость, мой маленький лебедь.

«И даже не смей преследовать, Кадзуха»

      Собственное имя вынудило нутро свернуться и сжаться. Больно. Больно-больно-больно, но это не имело значения. Десятки век на его спине - часть истинного демонического образа - прикрылись, жмурясь. То, что делало его особенно проницательным, наблюдательным и высшей степени зрячим дрожало, пытаясь выдержать. В голове пылало лишь одно-единственное имя вкупе со страхом от того, что он даже не мог до конца объяснить.

Цена. Плата. Отступление от принципа…

      Резкое облегчение накатило волной, и Кадзухе, как и пережившему чуть ли не чистейшую агонию человеку, захотелось откашляться, вдохнуть поглубже, упасть на дрожащие колени…       Подняв ослабевший взгляд, его уже нежно-алые глаза встретились с одиноким белым вороном. Некогда пылающие красным глаза птицы покрыла мутная пелена. Белые, совершенное пустые, лишённые всяких красок. Уже спокойное осознание пришло вместе с облегчением, Кадзуха понял:

Сегодня он навсегда ослеп на парочку глаз.

═══════ ✟ ═══════

      — Ваш план абсолютно идиотский, — Скарамучча сухо прокомментировал, разминая крепко связанные руки, что неприятно затекли.       Его проигнорировали. Опять. Кстати, лебедь так и не понял, куда его вообще утащили, а главное - для чего. Очевидно только то, что это было связано с Кадзухой. Выманивали? А зачем? Кадзуха был… мягко говоря пугающим в плане силы и её применения.       Эти двое решили устроить парный суицид? Да, они с Кадзухой немного повздорили, но всё же.       — Я могу зачитать молитву в любой момент, — он издеваюче констатировал очевидное, — вы, ребят, вообще не думаете наперёд?       Взвыв, один из одержимых отвлёкся от дел, рявкая своему напарнику в другом углу:       — Да заткни ты его уже, у меня вянут уши.       — Мозги у меня от вас вянут, — Скарамучча закатил глаза, не сдерживая очередного комментария.       Очевидно, что он мог положиться на молитву, но вместе с тем очевидно то, что в прошлый раз ему из-за этого хорошенько досталось. Жаль, что он не мог ускориться в чтении, было бы проще.       — Слушай, малявка, — второй одержимый, Скарамучча прозвал его «хмурый идиот номер два, у которого немного не все дома», — если ты не заткнёшься - я устрою тебе скромный урок человеческой анатомии.       Скарамучча заинтересованно приподнял бровь, срываясь на спокойную ухмылку:       — Пустые угрозы. Я нужен вам живым, идиоты.       Его определённо душили глазами. Таких угрюмый мин - кроме чем в зеркале - он в жизни не видел; от этого хотелось рассмеяться.       — Зачем он вообще вам понадобился? — лебедь спокойно продолжал, с удовольствием смакуя чужое раздражение: он чувствовал себя королём положения. — И с чего решили, что он послушно последует за мной? Я ведь пришёл без него, может, мы вообще разошлись, — собственная фраза отдала болью: Скарамучча и сам не заметил, как помрачнел.       — Если это действительно так - долго мы играться не будем, — ему ответили, к удивлению, спокойно. Не без ноток агрессии, конечно, но уже прогресс. — Недомерок, — Скарамучча недовольно нахмурился, сдерживая желание закатить глаза, — представь, что твой главный пример для подражания, чуть ли не легенда твоего рода, нашлась в компании с человеком, — самый крупный одержимый окинул его презрительным взглядом, тыкая подушечкой пальца в заточенное острие ножа, — спустя сотни лет. Мы точно не первые, скажи спасибо за ещё хорошее обращение. Ты определённо особенный.       Да. Да, он особенный. И это желательно утереть на носу абсолютно всем в этом мире. Кадзуха, каждый его ворон и воронёнок принадлежат только… чёрт.

И снова эти дурацкие чувства.

      — И ради чего? Чаю попить или разложить картишки? Белый ворон относится к таким, как вы, с явным презрением, — холодок блеснул в глазах, — я знаю. Лучше, чем кто-либо из вас.       Скарамучча всегда имел язык без костей, а сейчас, познав вкус свободы и выбора, окончательно раскрылся и окреп, подобно… гордому лебедю. Боже, как ему полюбилось это прозвище.       Да, он наглый человек. Зато именно он имел честь зацепить кого-то настолько особенного, как Кадзуха.       — Лучше-ка прикрой свой рот.       О. Здоровяк забавным образом злился. Правда резала глаза? Как наивно предполагать, что Кадзуха прибежит к ним с объятьями или, не дай господи, с ещё чем попротивнее. Белоснежному не нравилось внимание, он его не хотел, Скарамучча успел его понять. Всё, чего он жаждал - покоя и чистоты, отхождения от всего того, что тяжелейшим осадком кипело «дома». Не просто так… Кадзуха, которого он знал сейчас, был для него другим.

Не таким, как вся та поганая гадость… как эти мерзкие морды.

      — Я и так делаю вам одолжение, не зачитывая свои любимые фрагменты священного писания, — ухмылка мелькнула на губах, — как и тем, что не развязываю ваши дрянным образом сплетённые узлы. Ну что за потуги пятилетнего ребёнка.       Судя по потяжелевшему взгляду, терпение одного из одержимых окончательно лопнуло. Приятно, приятно. Скарамучче льстило. Что же такого они могут ему сделать, м? Пусть кто-то только попробует протянуть к нему руку - он выгрызет и проглотит чужой палец без тени омерзения.       Он был готов ко всему, с азартом выжидал, пока… не увидел в руках «хмурого идиота номер два» заточенный нож, ранее не покидавший его рук, направленный прямиком на себя.       — Смотри внимательно, пока не проглотишь свой поганый язык, мешок с костями.       Никакой заминки и даже мало-мальской паузы: нож устремился прямо к животу, без всяких проблем прорезая и вспарывая…       Он не зажмурился, с лёгкостью отключая лишние эмоции, откатываясь назад - в руки Отца Скарамуччи, в руки того, кем он всегда был и оставался. Взгляд холодно наблюдал. Ожидаемо. Предсказуемо. Типично.       …Когда Скарамучча был маленьким, он частенько видел, как за дверьми церкви забивали скот. Естественная практика, бесчувственная часть жизни, банальная необходимость. Благо, после этого, всего через пару дней, их с детьми ждало вкуснейшее жаркое. Его отец, неудивительно, прекрасно готовил: виртуозно обращался с мясом.       …Когда Скарамучча повзрослел, став одним из звеньев в холодном механизме церкви, он присутствовал чуть ли не на каждом обряде экзорцизма. Тогда он понял: кости человека слишком легко ломаются; шеи хрустят и сворачиваются, как ветки под его обувью в промозглый осенний вечер. Жизнь отбирается слишком просто, стоит допустить даже маленькую ошибку; с ней так легко играть.       Таким, как эта адская тварь. Для неё это не больше, чем просто тело. И дураку очевидно, что человек этот явно гнилой, раз такой демон нашёл в нём пристанище, но всё же… он занимает позицию выше, чем свинья, которую привезли на убой. Он не создан для шоу, для запугивания, для примитивных игр.       С не менее пугающим холодом окинув кровавое месиво на полу, Скарамучча поднял взгляд, впиваясь в помутневшие глаза ранее, вероятно, живого человека. Презрительная усмешка сорвалась с губ.       — Как… до нелепости банально, — голос бывшего Отца был до дрожи спокойным. — Ты провернул именно то, что я ожидал от такой низкосортной твари, как ты.       Он искренне ухмыльнулся, давясь собственным цинизмом: словно бы поставив шах и мат в шахматной партии с нечтом, из раза в раз действующим до уморительности шаблонно, что ему даже не приходилось стараться. Проигрывал он только Кадзухе:

Он был сладчайшим образом непредсказуем.

      — О, поверь, я найду, с чем поиграться ещё, — одержимый раздражённо ответил спустя тяжёлую паузу; реакция Скарамуччи ему явно не угодила, — а сейчас сиди и любуйся, они ещё тёплые. Этот бедолага погиб именно из-за твоего длинного языка.

Хах. Ха-ха-ха-ха.

      Бедолага. Какие напускные намёки на сочувствие, несчастную кончину… ему плевать. Скарамучча не убил этого человека. В своей жизни он убил лишь одного.       — Не разочаруй, — лебедь ответил, не испытывая и толики страха, — тебе есть с кем посоревноваться в своей извращённости. Не забудь и о своём дружке, — холодная улыбка, — попробуйте меня удивить.

Скарамучча видел сотни таких же. И этот идиот не был особенным.

Интересно, кто в этой игре… окажется в конечном итоге безумнее?

═══════ ✟ ═══════

      Он совсем не спал. Дело не в положении, не в неудобном стуле, к которому он был прикован, или в принципе в ситуации… Скарамучча не мог спать.       Он не считал часы, не прислушивался к всхлипам ноющего от боли и усталости тела; он лишь наблюдал с высочайшим презрением, изредка срываясь на комментарии.       Это была уже его игра: он действовал одержимым на нервы, с особенно колкими оттенками комментируя их настроение, действия; встревал в рассуждения, высмеивая, и даже плюнул одному из них - тому, что помельче - в лицо, когда тот намеревался вставить ему в рот какое-то грязное подобие кляпа.       Стоило замахнуться - и он с наслаждением зачитывал одну из строк молитвы, сбивая всякую попытку. Не так, чтобы нарваться, но и не так, чтобы позволить себя тронуть. Игрался. Крестик и перо Кадзухи не давали им перейти черту. Наслаждение. Они были рабами ситуации обоюдно.       И как бы его ни пытались запугивать, какое бы шоу ни устраивали - Скарамучче было плевать. Он был абсурдным образом непробиваем. Убей в ребёнке ту светлую искорку в детстве - и он станет бессмертным в своей чёрствости.       Был ли в его голове план побега? Определённо. Скарамучча выжидал удобный момент, караулил и пытался вычислить самые неудобные для них часы: ему нужно прочесть молитву полностью. Ему нужно стать увереннее. Как раньше.       Разбавленный изморозью разум не впускал в себя тёплых мыслей; прогонял дурацкую надежду. Скарамучча старался не погружаться в мысли о нём, о белоснежном Sol: они разбивали всякую ледяную корку. Тогда он бы точно начал чувствовать. Тогда бы он точно сорвался и допустил бы ошибку.       То, о чём он мог себе позволить подумать - то, что он, Скарамучча, определённо идиот. Уходить в отрицание под давлением своих же чувств - признак дурачины, не иначе. Как и неумение слушать. Кадзуха не был ему врагом, совершенно наоборот - он был для него всем. Но повёл он себя с ним определённо как с врагом, потакая дурацкой предвзятости.       Скарамучча мог его понять. На этом уже можно было поставить точку. Они правда не были близки настолько, чтобы Кадзуха смог всё выложить ему в открытую, Кадзуха мог… бояться. Мило. Чертовски мило. Лёд пустил трещину. Белый ворон боялся его обидеть, боялся ранить.       — Притащи ему воды, — гулкий голос кого-то из одержимых послышался где-то «вне». Для чего все старания, Скарамучча к ней и так не притронется. Скарамучча уже которые сутки изводился от голода и жажды, с лёгкостью принимая последствия.

Плевать. Он думал о совершенно другом. Нуждался в другом. Откинул все старания не думать.

      Белый ворон… ответил ему взаимностью в том поцелуе, это факт. Нужно быть последним дураком, чтобы отрицать. Он был и дураком, и последним. Кадзуха проявлял так много с самого первого дня, Кадзуха… сделал так много.

Так и почему же…

      Ответ мог бы быть очевиден, послушай он до конца всё то, что Кадзуха пытался ему донести. Какая нелепость.       Тяжело вздохнув, Скарамучча откинулся на спинку стула, запрокидывая голову набок: прямиком к маленькому окошку, запечатанному ржавой решёткой. Луна. Красивая.

«Чернопёрая Luna»

      Губы поджались, сердечная броня предательски трескалась. Ни Скарамучча, ни его холодное амплуа Отца… не могли сопротивляться белоснежному; прятаться от него. Так было всегда, так было с момента… как они впервые увиделись. А Кадзуха, оказывается, знал его значительно дольше. Интересно, какие чувства он нёс в своей груди в те моменты? Интересно, какие чувства он носит в своей груди сейчас…       Тяжесть накатила на веки; мысли о Кадзухе смогли пригладить его ранее вздыбленный разум. Скарамучча не мог злиться, не мог обижаться, не мог… противиться ему в любом возможном смысле. Невозможно. Неозвученное прощение, наконец, позволило ему уснуть.       И ни переговоры, ни громкие скрипы, ни что-либо ещё не смогли потревожить его относительно глубокий сон. Час, второй, третий. Противное хихиканье кого-то из одержимых, стук досок, а потом и четвёртый. Лишь…       …Протяжный вороний крик, раздавшийся где-то вдалеке, грубо вырвал его из сна. Сердце учащённо забилось, брови нахмурились: как ты жестока, природа. Всякий, даже дикий серый ворон плотно ассоциировался с Кадзухой; всякое карканье напоминало о нём.       Прикрыв глаза и сделав глубокий вдох, Скарамучча поднял взгляд к окну и тут же застыл: белый и ярко-красный.

Ох.

      Особенно-крупный белоснежный ворон смотрел на него из-за решётки; полный осознанности взгляд впился в его связанные и покрасневшие от крепости особенно тугих - после его комментариев - узлов запястья. Кроваво-красный в них пульсировал, пылал, словно адские огни: птица смотрела особенно мрачно, тяжело, пугающе.       План этих идиотов и правда сработал: Скарамучча стал прекрасной наживкой, но они определённо не учли, что будет дальше. Идиоты, как и сказал Скарамучча.       Не в силах оторваться от птицы, что опекающе смотрела на него в ответ, Скарамучча мягко нахмурился, ну какие контрасты: стоило намёку на Кадзуху мелькнуть совсем рядышком - он плавился, трещал по швам, но теплел.       — Признаю, ваш план сработал, — Скарамучча подал голос, стараясь прогнать тяжесть усталости с век, — но вы всё равно последние придурки, потому что…       Ранее разбавленные хаотичным шумом и помещение, и окружение за окнами пугающе застыли. Мертвецки заглохли. Очевидно: хозяин этого малыша - Скарамучча мельком глянул на ворона - совсем близко.       — …Такие вещи нужно планировать до конца, — лебедь вяло усмехнулся. — Готовьте слова, восхваляющие речи или что вы там, гады, вообще хотели.       На него перевели два хмурых взгляда. Но стоило громким вороньим криками раздаться совсем близко - оба одержимых застыли.       Тишина сгущалась, заливаясь противным, особенно вкрадчивым скрежетом. Уши Скарамуччи неприятно зудели, их хотелось заткнуть, расчесать до крови; какие противные и тяжёлые звуки… разбавленные тихими, но особенно характерными лёгкими шагами. С ними, словно отличительный штрих, слышались глухие удары крыльев о воздух, как и… странного рода скрипучий шёпот.

Кадзуха. Совсем рядышком.

      Не сдержавшись, Скарамучча тихонечко замычал, не выдерживая всего давления: дышать было трудно. Слышать - тем более; голова начинала неприятно кружиться.       Вся пакость резко заглохла. Шаги растворились в тишине.       Одержимые обернулись, медленно поднимаясь с заваленного грязным сеном пола. Они не произнесли и слова, хотя ранее отличились бесячей болтливостью.       Послышался учтивый стук в дверь, ровно три кратких удара. Скарамучча тяжело выдохнул, чувствуя, как сердце так и рвалось из груди.       Переглянувшись, оба одержимых по-дурацки молчали, судя по всему, не приходя к консенсусу в том, кто именно откроет дверь. Решился в итоге именно тот, кто поменьше.       Уложив дрожащую руку на рукоять двери, он потянул её на себя с раскатистым скрипом. Свет восходящего из-за горизонта солнца тут же залил мрачное помещение, вынуждая Скарамуччу сощуриться.       — Приветствую.       Мелодичный голос послышался из-за порога. Нежный, до щемления в сердце мягкий; онемевшие от боли руки лебедя задрожали.       Только-только мелковатый одержимый намеревался что-то сказать - его рот накрыли ладонью пугающе резко. Белая перчатка вжалась в чужие губы грубо и плотно.       — Приношу извинения, что стучусь к вам в такую рань, господа, — именно на этих словах послышался особенный холод; никогда ранее Скарамучча… не слышал его таким. Холод, разбавленный галантностью и учтивостью - в этом был весь он, — но у вас находится то, на что посягать вы не имели никакого права. Обойдёмся без лишних выяснений? — отстранив ладонь, он без тени сомнений, даже без приглашения обошёл собрата, переступая высокий порожек.       Нежно-алые солнышки тут же поймали Скарамуччу в свои ласковые объятия. Особенно нежная улыбка расплылась на губах, как и не менее особенные слова:       — Я тут, моя чернопёрая Luna.       Это был он. Он. Со своим отличительным милейшим хвостиком, аккуратными пушистыми кремовыми прядками… Кадзуха. После этих мерзейших отродий он вновь увидел своё особенное исключение.       Сердце Скарамуччи заскулило, замельтешило и сжалось: красивый, прекрасный, чудесный. Его взгляд моментально ожил. Океан приютил в себе солнышко.       — Господин… Белый воро—       Кадзуха помрачнел, поднимая руку вверх в затыкающем жесте. Его внимание тут же попытались привлечь, но Скарамучча углядел… особенно тёмные оттенки. Белоснежный был явно не в настроении.

И причина была очевидна.

      — Ни единого слова. Нам не о чём говорить. Грань между нами сейчас, — он зашагал к своему лебедю, игнорируя чуть ли не отчаянные взгляды, — отличительно тонкая. Ещё одна ошибка, — сев на одно колено позади Скарамуччи, он без всяких проблем срезал жестоко сковывающие его путы, — и я перейду на язык силы. Очевидно, в этом нет необходимости сейчас.       Отчаяние сменилось враждебностью. Эти идиоты наконец осознали, как Скарамучча был прав.       Почувствовав столь необходимую свободу, руки Скарамуччи ослабленно плюхнулись на колени. Встав, Кадзуха подошёл поближе, с явной горечью проводя пальцами по покрасневшей и моментами стёртой в кровь коже. Взгляд мрачнел сильнее, губы сжались в тонкую бледную линию. Скарамучча молчал, прекрасно понимая все его чувства; сердце понимало.

Если Кадзуха любил его так же - его чувства были как на ладони.

      Наверняка он винил себя. Только вот… это всё - последствия их общих ошибок.

      — Мне жаль, — Кадзуха прошептал, сдерживая желание утянуть руку Скарамуччи в свою, — из-за меня всё это произошло и…       — Нет, — Скарамучча тяжело выдохнул, — я приму лишь признание в том, что мы оба идиоты. Давай без жертвенности.       Одержимые позади о чём-то переговаривались, что успел заметить Скарамучча и наверняка Кадзуха. Он не сомневался.       — Интересно. Их намерения изменились. Сейчас будет немного… грязно; очередные выяснения, — оставив на макушке Скарамуччи нежный поцелуй, Кадзуха прошептал в взлохмаченные локоны, — оставайся на месте. Пожалуйста.       С большим удовольствием. Лебедю хватило этих и так сумасшедших дней на «свободе».       Кадзуха зашагал вперёд; глаза мрачно блеснули, эмоции сгладились на манер пугающе холодной морской глади. Его распирало от чувств: он был зол, изводился от страха и тревоги каждую минуту, пока искал Скарамуччу - но держал каждую эмоцию в узде. Он пережил самые страшные сценарии, пока шёл по пятам.

И он злился, что кто-то посмел поставить под угрозу то, что было ему настолько дорого.

      И дураку было очевидно: братья сменили симпатию на враждебность; желание контакта сменилось озлобленным желанием его сожрать. Буквально.       Всё легко и просто, даже прозаично. Стоит демону слабее убить и поглотить тело того, кто сильнее - он забирал всё. Книга Кадзухи пестрила именами тех, кого он низверг и поглотил в начале своего пути. С перерождения он начинал свой путь с самых низов.       — И всё же мы выбираем язык силы, — Белоснежный сорвался на лишённую тепла улыбку, — печально. И предсказуемо.

Скарамучча усмехнулся: да, до нелепости предсказуемо.

      Сорвавшись с крыши и ветвей ближайших деревьев, белые вороны расселись у окон и приоткрытой двери, принимаясь холодно наблюдать.       Глаза одержимых залились чем-то густым и до тошноты омерзительным; руки принялись изламываться, сквозь ногти вырывались лишённые красоты и изящества - как у Кадзухи - когти.       Усмехнувшись, Кадзуха вежливо поклонился головой, более не проронив и слова. Не став отвечать ему тем же, двое идиотов сорвались с места, тут же сбиваясь и спотыкаясь о… особенно мрачное выражение Белого ворона.

Скарамучча не видел. Не мог. Кадзуха стоял к нему спиной. Намеренно.

      Мгновение, и лицо Белоснежного разорвало на части; слой тонкой кожи сменился абсолютным чёрным, разбавленным лишь двумя вкрадчиво пугающими веками. Ни единой лишней черты. Лицо, лишённое всего, кроме парочки кроваво-красных глаз.       Ещё одно, и в сторону Скарамуччи сорвался белый ворон с… безжизненно-блеклыми глазами. Слепой? Почему. Почему он был слепым.       Ещё одно, и перед глазами Скарамуччи предстало то, что он никогда не рассчитывал увидеть: волосы Кадзухи удлинились, а сам он… начал искажаться, дрожать, меняться. Ранее человеческое тело деформировалось и растягивалось, а на макушке… появились белоснежные, как и он сам, закруглённые рога. Чёрт. Ему нужно больше, Скарамучче просто необходимо больше…       — Я всё тешу себя надеждами, — вибрирующий голос залил помещение; разрозненный, лишённый одного конкретного тембра, но отличительно мягкий, — на перемены. Хотя бы банально на то, что мы сможем нормально разойтись, хотя вы нагло посягнули на моё. Нет. Зря.       Его некогда человеческая рука разорвалась, заливая пол кровью и являя уродливую длинную монструозную кисть, и это было последним, что Скарамучча увидел. Белый ворон закрыл его обзор крыльями, укладывая на глаза тонкую, но плотную ленту… ту самую, которую Кадзуха носил в своих волосах.       Мерзкие звуки, смешанные с криками; что-то лилось на пол, что-то очевидно ломалось, а что-то… лопнуло под характерный щелчок пальцами. Скарамучча хмурился, чувствуя, как мурашки бегали по спине.       Половина минуты - как жалко с их стороны - и в помещении воцарилась тишина. Ленточка тут же спала с его глаз.

Ой… ёй.

      Пол был залит кровью: и чёрной, и алой. От крупного одержимого… не осталось ничего: лишь кровавое месиво, лишённое всяких опознавательных знаков. Как он понял? Тело второго одержимого, нет, уже человека лежало откинутым, целым, поодаль. Второго не было.       — Я сорвался, — прижав ладонь к лицу, Кадзуха искренне виновато произнёс, — на меня накатила злость, ненавижу это чувство. Этот мужчина… уже был мёртв, но меня это не оправдывает.       Встав и молча положив на плечо Кадзухи руку, Скарамучча покачал головой, добавляя:       — Этот демон вспорол ему брюхо прямо у меня на глазах, — взгляд Кадзухи дрогнул, что пригладило Скарамучче сердце: переживал, так сильно беспокоился, — а потом, — он цинично усмехнулся, — перевязал тело кое-как, чтобы не растекалось, и накинул робу. Там нечего хоронить, Кадзуха. Просто отпусти.       — Второй ещё жив, — белоснежный вздохнул, с усилием кивая. От руки Скарамуччи, его поддержки, хотелось рассыпаться на части, — давай… отнесём его к другим людям.       Кивнув без лишних комментариев, Скарамучча не мог отвести взгляда от Кадзухи. Не мог насмотреться, не мог снова отпустить.       — Кадзуха…       Алые солнышки вернулись к нему; он выглядел таким измученным, нервным, совсем на иголках - разлука ударила по нему не менее сильно.       — Спасибо.       Тяжело выдохнув, белоснежный поджал губы, с видимой слабостью прикрывая глаза. Как же очевидно… он чувствовал. Наконец Скарамучча видел.       Мгновение, и луну утянули в крепкие, особенно трепетные объятия. Как жаль, что он не мог услышать биения его сердца, но если бы оно было, просто существовало прямо сейчас - оно бы наверняка билось так же любяще, как и сердце самого Скарамуччи. В унисон.       Запустив руку в волосы Скарамуччи, Кадзуха прижал его к себе как можно ближе и крепче: словно самое дорогое, самое ценное сокровище, которое он так боялся потерять вновь.       Слабая улыбка расплылась на губах; особенно нежные слова сорвались с губ Скарамуччи в продолжении:       — За всё, Кадзуха… Спасибо.

Скарамучча впервые говорил о своих чувствах так много. И это было облегчающе приятно.