Багровый ладан

Все дома засыпаны снегом, В их окнах сияет свет свечей. Там лежат и держатся за руки парами люди, А я… Я жду только тебя.

Иногда любовь кажется такой далёкой…

Я жду тебя здесь.

Я не могу отказаться от твоей любви.

Не умирай раньше меня

Rammstein - Stirb Nicht Vor Mir

      Передав бессознательное тело в главную общину городка, не забыв придумать историю о том, как неожиданно они нашли его в лесу, парочка устремилась прочь по главным мостовым улочкам.       Не выпуская из рук бурдюк с водой, Скарамучча пытался утолить жажду, что так и не отпускала: солнышко, оказавшееся рядом вновь, моментально напомнило ему обо всех ранее посланных к чёрту потребностях. Лебедь оживал в его компании.       — Давай купим тебе еды, — Кадзуха подал голос, не сдерживая хмурости, внимательно следя за спутником, каждым его рваным выдохом, — хотя бы булочку.       — Я не хочу здесь задерживаться, — Скарамучча поспешил бросить вновь, и нет, он не упрямился. Ему хотелось поскорее покинуть этот город. — Я не размазня и не неженка, не смотри на меня так.       — У тебя дрожат руки и ноги, — Кадзуха перешёл на самый страшный язык: язык аргументов, — дыхание неровное, как и сердечный пульс. Прямо сейчас ты хрупкий и слабый, как высушенный под солнцем листочек, Скара, я… очень переживаю.       — Вот уберёмся куда-нибудь подальше от людей и я обещаю, что поем, — Скарамучча вздохнул, не в силах терпеть такого мягкого тембра. Прямо сейчас он был в высшей степени уязвим, причём именно из-за чувств к кое-кому, а не общей усталости. — Не занудствуй, когда я и сам понимаю такие банальные вещи. Желудок тут у меня ноет, а не у тебя, — глупая пауза; не менее глупое, но милое уточнение: — А у тебя вообще он есть?       — Очень своеобразный, но есть, — и, как всегда, ему спокойно ответили, не сдерживая краткой улыбки, — не предназначенный для пищи в привычном её понимании, ох, так, — Кадзуха внезапно остановился, спешно скидывая с плеч пиджак. — Раз уж я пошёл тебе на уступок, лебедь, я рассчитываю на взаимность.       Скарамучча остановился, как и следовало хвостику, коим он всегда был. Прелестно, но он из раза в раз действовал абсолютно интуитивно, следя за каждым шагом белоснежного.       Пара секунд, и на плечи лебедя заботливо накинули длинный белый пиджак. Сделавший это Кадзуха не переставал мило хмуриться и едва заметно поджимать губы: он переживал, остро эмоционировал, чего даже не скрывал.       — А? Взаимность в чём. Мне кажется, я только и делаю, что показываю тебе свою взаимно—       — Ш-ш-ш, у нас ещё столько времени, не сейчас, — белоснежный закрепил свой же пиджак на Скарамучче покрепче, — я прошу взаимности в плане просьб: ты просишь меня потерпеть, довериться тебе и подождать, я же прошу…       С головой погрузившись в приятное тепло и уже родной запах - боже, та самая брусника: именно так он его охарактеризовал - лебедь слушал крайне отдалённо, то и дело срываясь на лёгкий озноб. Нет слов, как же сильно он устал.       — …Отдаться мне в руки.

А?

      — Кадзуха, я ещё не настолько сдурел.

Ложь. Сдурел он уже ой как давно в рамках их противоречивого общения.

      — Хорошо… не самая удачная формулировка, — Кадзуха, не сдержавшись, мягко усмехнулся, — пора бы мне у тебя поучиться, причём именно прямолинейности. Скарамучча, — названный уже заранее сбился с дыхания; буквально от одного лишь произношения имени, — я понесу тебя. Всю оставшуюся дорогу. Откажешь - мы пойдём за булочкой.       Скарамучча тут же нахмурился, впиваясь в глаза демона с видимым удивлением. Зря: на него смотрели спокойно, уверенно и особенно вкрадчиво; если всякие незнакомцы тушились о его уверенность, то он сам - об уверенность Кадзухи. Его эмоции, его взгляд, его отличительная умиротворённость - выстрел в лоб, не иначе. Алые солнышки гладили его щёчки на манер самого заботливого, самого любящего партнёра.

И да, Скарамучча «говорил» о демоне.

      — Ах, — прикрыв глаза, Кадзуха сорвался на улыбку вновь, — прямолинейность, точно. Я ненадолго позаимствую у тебя эту смущающую технику, — шаг вперёд, сердце лебедя отчаянно сжалось, — особенно, когда она просто необходима, упрямый птенчик.       Пара мгновений, и Скарамуччу заботливо подхватили, запуская руки под лопатки и колени: так, чтобы касания не давили на ослабленные и ноющие мышцы; так, чтобы он почувствовал себя невесомым, парящим на миниатюрном персональном облачке. Пиджак Кадзухи объял его на манер любимого одеяла, даря это чудесное чувство вновь…

Дом.

      — У меня нет сил спорить, твоё счастье, — Скарамучча постарался ответить как можно спокойнее, но его распирало изнутри от чувств, — просто будь аккуратнее, иначе…       — Я скучал по твоим милым угрозам.       Скарамучча замолк. Одна ситуация, одна глупая ссора, и они стали заметно ближе. Один поцелуй, и…       Тяжело выдохнув, он уткнулся в грудь Кадзухи щекой, особенно-хмуро прикрывая глаза. Каждый лёгкий шаг пробивал на тепло; каждая секунда в уже возникшей тишине - на неловкие чувства. Покой. Лебедь поймал себя на мысли, что ему было всё равно, куда ворон несёт его в своих руках; всё равно, куда они в итоге придут… Главное с ним.

Скарамучче было хорошо и спокойно. Он мог довериться, отпустить всё лишнее, а ведь он привык держать всё сам. Мёртвой хваткой.

      — Знаешь, Кадзуха, — он подал голос, — никогда не думал, что скажу так открыто, но для демона ты слишком хорош.       Окружение плавно перетекало из одного в другое: некогда широкие городские ворота и блеклые улочки сменились ржаными полями и песчаными дорогами.       — Мне приятно, что ты так думаешь, — краткий вздох, — но так было не всегда.       Мышцы гудели даже в расслабленном состоянии, но как же Скарамучче было хорошо. Свобода, плавно переплетённая с единством, заботой, особым вниманием.       — Да мне плевать, — Скарамучча бросил, дёргая вялой рукой, — я говорю про сейчас. И тем не менее, — голос приобрёл серьёзные нотки, — мне интересно твоё прошлое. Больше, чем ты думаешь, и…       Не сбившись с ровного шага, Кадзуха внимательно слушал, плавно уводя их от города. Он казался особенно спокойным: лебедь прямиком в руках после болезненной потери, после риска окончательно лишиться крыльев. Он мог позаботиться, мог приглядывать и дальше.       Забавно, как тесно его демоническая суть сплелась с человеком, ради которого он впервые отбился от странствий, абстрактного понятия маршрута, возвращаясь в его городок во второй раз. Ради которого он без тени сомнений пошёл против правил.       — …Мне интересно всё, что с ним связано. Я хочу знать всё.       Лишь молча кивнув, Кадзуха выразил согласие и понимание одновременно. Город окончательно растаял за его спиной; окружение сменилось привычными деревьями и кустами, родной «дикостью».       Веки Скарамуччи наливались тяжестью, слабость окутывала каждую мышцу: его снова так невовремя потянуло в сон. Ну ещё бы нет: сон был отвратительным все эти дни, либо же отсутствовал вовсе; грустнейший человеческий фактор.       Не найдя в себе сил сопротивляться, лебедь устало прикрыл веки, окончательно теряя связь с реальностью. Его окутала нега; сладкое спокойствие, состояние «вне».       И Кадзуха, услышав, как расслабилось маленькое человеческое сердечко, не менее устало улыбнулся, произнося в пустоту:       — Я обязательно тебе расскажу.       Ответом послужило лишь тихое сопение, убаюкивающее своей лёгкостью. Кадзуха не сдержал любящей улыбки: в такие моменты он по-доброму жалел, что не мог спать так же сладко. Не мог заснуть вместе с ним.

═══════ ✟ ═══════

      Запах костра ударил по носу, вынуждая вяло пробурчать, привычно нахмуриться: сон как рукой сняло. Забавно, но Скарамучча спал чуть ли не мёртвым сном, пропуская всё самое интересное совсем того не подозревая: Кадзуха переносил его через небольшие речушки и овраги, пробирался через кусты и заросли не без… помощи своих сил. Отсутствие наблюдателей прекрасно его раскрепостило.       — Мы уже… — лебедь сдерживал желание потереть глаза, нет-нет-нет, один раз начнёт - точно не остановится. — Мы где? Мы всё?       Отвлёкшись от своего излюбленного дела - резьбы по дереву… когтями - Кадзуха поднял голову, сдержанно поджимая губы от таких сонных нелепых вопросов.       — Мы тут, — демон сорвался на спокойную рутинную улыбку, возвращаясь к резьбе, — и… да. В какой-то степени мы всё, но в какой-то степени ещё не совсем до конца.       Скарамучча тут же взбодрился, бухтя себе под нос хрипловатое: «Кадзуха». То ли ворча на его остроумие и проницательность, то ли на вот эту его дурацкую многозначительность, намёки в каждом слове; особое понимание. Невозможный.       — Надеюсь, ты смог хоть немного отдохнуть, — Белоснежный звучал уже по-мягкому серьёзно. — Как прошёл твой сон, что тебе снилось?       — Ничего такого, — поднявшись с места, Скарамучча уселся с Кадзухой рядышком, запуская руку в странным образом приглаженные волосы: его что, расчесали? — а сон… спокойно. Лучше, чем всё то, что было в последние дни.       — Я рад.       Коротко кивнув, Скарамучча бросил взгляд на не просто деревяшку, а уже самое настоящее изделие в руках Белоснежного: он кропотливо вырезал… маленького кота? Нет, котёнка.       — Повар из меня так себе по понятным причинам, — Кадзуха, заметив чужой интерес, не сдержал ещё одной коротенькой улыбки, — но ужин сегодня на мне, — он отложил фигурку в сторону, добавляя: — м, а вот чаем я тебя точно не разочарую.       Привстав, он уложил красивый - непонятно откуда взявшийся чайник, Скарамучча совсем проворонил - в костёр. На пальцах красовались аккуратные чёрные ногти, отражающие в себе язычки пляшущего пламени.       — Не поверишь, но частью моего призыва является сложная в исполнении чайная церемония. Так уж сложилось.       — Тебя можно призвать? — Скарамучча с любопытством уточнил, прекрасно зная: призвать можно любого демона, дьявол - даже если его не существовало - не был исключением. Ему захотелось поиграть в дурачка, а, может, дело в чувстве вины?

Ему хотелось говорить. Отчаянно поддерживать беседу. Выказывать интерес.

      — Да, — Кадзуха без тени тяжести ему подыграл, — как и любого демона. Мой призыв до абсурдности дотошный, Скара: чего стоят только перья воронов-альбиносов. Но вряд ли ты бы смог призвать меня, — голос приобрёл более вкрадчивые нотки, — не захоти я этого сам.       Тихий свист пара из носика чайника вынудил его расслабленно отвлечься. Обхватив раскалённую рукоять без всякого дискомфорта, демон отложил его на траву.       — Хочешь, не хочешь - я призову тебя, если сильно того захочу, — ухмылка, — над этим у тебя власти быть не может. Ритуал призыва вырвет тебя из любой дыры насильно.       — На твой зов я бы призвался даже без сложного ритуала, — Кадзуха отвечал с самым спокойным лицом на свете, — и всё же забавно то, как сильно ты меня недооцениваешь. Видишь ли…       Белоснежная книга - та самая, Скарамучча уже её видел - упала демону в левую руку, пока он, не сбиваясь, засыпал высушенные на солнце листики мяты и земляники в чашки второй.       — Единственный ныне известный ритуал призыва меня прячется вот здесь, — ногти показательно постучали по обложке, — на страницах моей личной книги. Хотя… в большей степени я привык считать её дневником. И он продуманным образом попадал в нужные мне руки из раза в раз; я сам выбирал того, кто призовёт меня. За одним исключением.       Без тени неуверенности Кадзуха вытянул руку вперёд, протягивая книгу, нет, личный дневник спутнику. Его взгляд сосредоточился на кропотливой подготовке чая, более не выражая ничего лишнего: демон с головой погрузился в процесс. Стоило воде немного остыть - он ослабил хватку пальцев, переходя к следующему шагу: завариванию. Книга же учтиво зависла в воздухе, оставаясь рядом специально для Скарамуччи; даже не шелохнулась с места.       Окинув то, к чему его так сильно тянуло, то, от чего его пальцы чуть ли не зудели - лебедь прикрыл глаза, срываясь на вздох.       — Я не стану его читать, Кадзуха.       Отвлёкшись, алые солнышки метнулись к нему, выражая осторожный интерес.       — Я хочу узнать тебя на уровне слов, — Скарамучча не открывал глаз, хмурясь: он встал на путь неловкой ерунды. Чувств, — личных откровений. Рассказов. От тебя самого. И тем не менее…       Как же он виноват. Как же он моментами глух, невыносим, упрям и колок. Пальцы сжались в кулаки, бывший Отец хмурился и краснел, переходя на язык таких сложных для него чувств.        Ослепший ворон всплыл в голове мрачным напоминанием.       — …Я хочу знать, но прямо сейчас не чувствую, что заслуживаю, — Скарамучча продолжал, — даже этих дурацких букв, — глубокий вдох. — Ответь мне на один вопрос, пожалуйста.       Частично бросив всю возню с чаем, Кадзуха боялся и слово бросить, внимательно слушая. Слова спутника ему определённо не нравились, но он тактично молчал, лишь видимо хмурясь.       — За месяца наших странствий я внимательно наблюдал за тобой во всём, — слова давались до абсурда натужно, Скарамучча боялся ответа на вопрос, к которому только-только подводил, — вороны - часть тебя, верно?       Он давно это понял. Нужно быть лишённым сердца идиотом, чтобы не сопоставить очевидное: они были отражением его чувств; его запрятанного «я». Больше, чем просто фамильяры.       Даже та глупая ситуация с грушей показала, что вороны выражают то, что Кадзуха старательно давил в себе: знания о нём. О его вкусах, которые демон случайно выведал, он не мог догадаться сам. Принеся Скарамучче угощение в тот день, ворон удивил и его, и своего хозяина: говорящая мелочь, что-то на уровне глубинных чувств.

Пернатые кусочки настоящего Кадзухи на ножках.

      — Верно.       Вот и последствия того, что он учился слушать и разговаривать: лебедю было страшно. Гораздо проще закрыться в себе, не так ли?       — Что случилось с тем ослепшим вороном, Кадзуха. Что случилось… с тобой?       Прикрыв глаза в ответ, названный нахмурился сильнее, зеркаля эмоции Скарамуччи.       — Красиво, Скарамучча, — он произнёс с тяжким придыханием. — Ты так быстро сопоставил неочевидное, так легко понял. Я восхищён… и тем не менее полностью повержен.       — Ответ, — лебедь настойчиво отчеканил, — на вопрос.       — Моя жертва, Скара, — приоткрыв глаза, белоснежный отвёл взгляд, хотя на него никто не смотрел, — за то, что мне дорого. За то, что я не могу вот так легко потерять. За то, что я люблю.       Скарамучча вздрогнул, его сердце висело на хрупкой ниточке, вот-вот грозясь сорваться и полететь камнем вниз.       — Пара моих глаз закрылась навсегда ради человека; тайно подаренное ему настоящее имя обратилось в плеть, чего он по моей же дурости совершенно не знал, — Кадзуха сорвался на усмешку, — и ради него я разбил разделяющую нас стену. Ради него я разобью и сотню других, но сначала… я научусь говорить обо всём честно и прямо: более страх неуместен.       Приоткрыв глаза, Скарамучча сжал губы в тонкую линию, быстро выстраивая картину в голове: понимание щёлкнуло следом чуть ли не моментально.       Распустив хвостик и расслабив манжеты рубашки, белоснежный присел на одно колено прямиком перед сбившимся сильнее спутником. Ладонь улеглась на грудь, туда, где он когда-то жаждал чувствовать сердце; осколок желанной человечности.       — Моё настоящее имя - Кадзуха, — белокурые прядки мягко объяли щёки, глаза прикрылись, — но у меня существует ещё одно, более походящее на фамилию. Каэдэхара. Каэдэхара Кадзуха. Приятно наконец открыто познакомиться, Скарамучча, — он склонил голову, срываясь на краткую улыбку, — и… рад служить.

Служить? Любопытно.

      — Господи, — названный бросил, накрывая лицо ладонью, — твоё имя и правда… настолько идиотское? Я догадывался, что оно настоящее, нет, только дурак бы не понял, но… да…       Он не считал его идиотским. Вообще никогда. Имя Кадзухи звучало воздушно, поэтично: необыкновенно, как и он сам. Да и не имел права Скарамучча предъявлять за имена: он, так-то, выбрал себе самое скверное.       — Да, Скарамучча, — белоснежный произнёс его имя с особой забавой, словно бы улавливая часть мыслей, — настолько идиотское. И всё же теперь оно твоё.

      Его?

      А какое право… он имел? Он стал для Кадзухи лишением; он был именно тем, кто давился в ненависти и недоверии всё это время. И он в итоге оказался осколками, о которые Кадзуха поранился, разбив эту дурацкую стену. Скарамучча мог бы сколько угодно оправдывать свою предвзятость и колкость, недоверие… неприязнью к демонам, но с самого начала Белоснежный был не таким.       И Скарамучча прекрасно понимал себя, как человека: недоверие к демону закономерно, Кадзуха мог красивейшим образом лгать, но сердце… сердце считало его идиотом. Срок недоверия затянулся, моментами он был слишком жесток, до абсурда эгоистичен; глух.

Ни нормального разговора, ни нормального поцелуя. Идиот. Идиоты.

      — Ну а меня, — он убрал ладонь, протягивая руку для неловкого рукопожатия, — меня зовут Скарамучча. Без фамилии. Я отказался её брать.       Усмехнувшись и слегка покачав головой, Кадзуха протянул свою руку в ответ, трепетно переплетая их замёрзшие без касаний пальцы.       — Безмерно рад знакомству, — вторая ладонь улеглась поверх шероховатых костяшек, словно бы изолируя от мира, — и обещаю беречь твоё имя как зеницу ока, Скарамучча. Если ты, конечно, готов его доверить.       «Ну что за глупый вопрос», — внутренний голос бывшего Отца прошептал.       — Буду ещё большим идиотом, если откажусь. Береги. И никогда не теряй.       — Никогда…       От такой прямолинейности ранее ровная стойка демона дрогнула; губы поджались, а щёки едва заметно зарумянились. Кадзуха поплавился, таял на манер снежинки в тёплых руках: любая взаимность, любое внимание от чёрного лебедя превращало его в сентиментального идиота. Особенно, когда он позволял себе настолько громкие, настолько смущающие слова.

В своём идиотизме они были похожи. И на основе этого допустили изрядное количество ошибок.

      — Никогда, Кадзуха, — ему настойчиво повторили. Показательно закрепили.       — Я… прости, — уже демон прятался за ладонью, сжимая пальцы Скарамуччи как можно крепче, — я не рассчитывал… услышать эти слова прямо. Я не рассчитывал на это «никогда», я всегда жил возможным концом; обрывом, на который я никак не смогу повлиять.       — Ну а теперь…       Слегка пристав с колена, Кадзуха сократил и так маленькое расстояние между ними, с лёгкостью притягивая Скарамуччу к себе за руку. Мгновение, и он заключил его в крепкие объятия, с особой нежностью укладывая свободную ладонь на макушку. Губы вжались в волосы, а сам он молчал: поцелуй отпечатался на коже; пальцы ласково перебирали иссиня-чёрные прядки.

Смертность. Остаточный обрыв, о котором Кадзуха не мог так просто сказать, как бы их чувства ни были взаимны.

      — …Теперь можешь рассчитывать, — лебедь закончил с дрожью в голосе. Чувства. Чувства-чувства-чувства.       — Почти, — он прошептал в самые локоны, пробивая спутника на сладкую дрожь. Объятия окрепли, Кадзуха чуть ли не вжал Скарамуччу в себя, плюшево хмурясь.       Слова полились рекой и дальше, не заставив себя долго ждать, он мог быть честен и открыт:       — Я так волновался, Скара, прошу тебя, — короткая пауза, — никогда не уходи вот так более. Молю тебя. Не так давно мы обсуждали, бьётся ли у меня сердце в груди, — сбивчивый вдох, — его нет, но на его месте так сильно болит, стоит представить то, как просто ты можешь уйти…       Существующее - к сожалению или к счастью - сердце Скарамуччи сжалось и учащённо забилось; он впился ногтями в кремовую сорочку Кадзухи, срываясь на ответный порыв: желание вжать и вжаться, вынудить кожу соприкоснуться, прочувствовать её тепло и нежность. Быть рядом.

Не оттолкнёт. Не уйдёт.

      — …Не дав сказать мне и слова.

Виноват.

      — Я хочу говорить. Мечтал об этом каждый наш совместный день: без страха перейти черту, без переживаний… что в глубине души, где-то в самых её потёмках, ты всё ещё не доверяешь мне, ненавидишь мою суть. Меня.       Пальцы Скарамуччи заползли под ткань, чувственно впиваясь в нежную кожу; прикрыв глаза, он тяжело хмурился, показательно качая головой. И его слышали и слушали даже без слов.

«Нет. Твоя суть другая»

«Либо ты самый искусный в мире лжец»

      — И я не хотел оттолкнуть тебя в пик уязвимости, я не хотел… мне так жаль.

«Даже если бы оно было так, будь ты лжецом… я бы проглотил каждую капельку лжи с содроганием»

      — Не хотел позволить проскользнуть даже намёку на то…       Кадзуха не ослаблял ответной хватки. Это были самые крепкие, самые трепетные и вместе с тем отчаянные объятия. Оба не смогли бы отстраниться: ни шторм, ни буря, ни что-либо ещё не смогло бы оборвать эту крепкую ниточку, даже попытаться разлучить. Нужда. Потребность. Голод. Любовь в чистейшем виде: красивый и плотный клубочек; сотни оттенков.       — …Что ты можешь быть хоть малость мной нелюбим, мой маленький чёрный лебедь.

«Моя жертва, Скара. За то, что люблю», — внутренний голос сменился отличительно нежным тембром.

      — Я люблю тебя, — Кадзуха повторил с мягкой дрожью в голосе, тяжело выдыхая: облегчение, — так сильно люблю. Десятки прожитых лет казались мгновением, но этот прожитый с чувствами год - целой вечностью…       Ослабив хватку, белоснежный позволил своим рукам проскользнуть к пуговицам рубашки Скарамуччи: пара старательных - и мило рассеянных - движений, и он запустил пальцы к ключицам, хватаясь за белую ткань, что легко расходилась. Оголив точёное и особенно изящное плечо - Кадзуха уткнулся в кожу, срываясь на тихое любящее мычание.

Он мог говорить. Он мог выражать. Он мог быть уместным.

      — Я никогда не любил. Не верил, что способен, но… ты стал моим сердцем, — ещё один тяжёлый выдох, — моим ручным чернопёрым чудом. Люблю. Хочется повторять это без остановки; каждое слово вложить в твоё сердце…       Лебедь дрожал, неловко жмурясь: это конец. Смерть. Окончательное превращение в пыль: Кадзуха ответил ему взаимностью. Признался первым так открыто, боже, он забыл, как дышать.       Его тело дрожало на манер высохшего листа, а мысли суматошно вопили, выражая неверие. Кадзуха его любил? Кадзуха и правда не просто так оттолкнул его тогда не сразу?       — …Прогнать всю тьму и сомнения; защитить, уберечь, заземлить. Сделать всё, чтобы твой мир пестрил красками, не сводясь ко всему тому блеклому, в чём ты когда-то жил. Показать тебе то, о чём ты даже мечтать не мог, хах, я совсем не могу остановиться… — губы вжались в милейшим образом порозовевшую кожу плеч, — стоило приоткрыть тебе даже маленькую щёлочку.       — Не останавливайся, — Скарамучча резко подал голос, проходясь ногтями по чужой спине, тут же покрывшейся мурашками. Кадзуха был чувствителен к его касаниям, это окончательно добивало, — не сейчас. Ты… красиво говоришь.       — Нет, Скара, я обязан быть сильным, — Кадзуха усмехнулся; его улыбка чувствовалась самой кожей, — я ведь должен тебе ужин. И твоё милейшее «плевать» за ответ не принимается, как и любые другие синонимы.       — Синони… что?       — Похожие по смыслу слова. «Мне всё равно», «безразлично», «не важно»…       — Я понял, всё, — ответная улыбка мелькнула на губах. — Как же грязно ты лишил меня выбора.       — Нужно соответствовать своей коварной мрачной сути, — хватка рук ослабла, Кадзуха медленно отстранялся, — и напоминать о ней в моменты, когда ты меньше всего ждёшь.       Скарамучча ничего не сказал ему в ответ на все выраженные чувства. Он злился на себя; пинал и ругался, упираясь в дурацкий страх и переживания. Виноват.       — Невинно, как удар котёнка, — бывший Отец ответил кратко. Слишком кратко. Он умилился, но побоялся сказать больше.       Объятия оборвались, Кадзуха вернулся к костру, с теплом качая головой. Тело Скарамуччи объял молниеносно сковывающий холод: сердце просилось обратно, в Белоснежного хотелось впиться. Самыми ногтями, любовно грубо, дабы он не посмел даже шелохнуться, но вместе со всем этим эгоцентричным порывом… он глупейшим образом молчал. Истукан.

Ладно, хорошо, его очередь. Нужно тоже… быть сильным

      — Знаешь, Кадзуха, — голос лебедя вновь похрипывал, он наконец решился, — я идиот. И куча других синонимов и похожих слов, как ты сказал.       Показательно обернувшись, Кадзуха приподнял одну бровь, касанием пальцев сдвигая выбившееся из костра брёвнышко.       — Я не прошу тебя отвечать мне что-либо и чем-либо сейчас, Скара, ты и так достаточно вырази—       — Помолчи, — Скарамучча мягко нахмурился, показательно щурясь, — и дай мне сказать.       Нахмурившись в ответ, Кадзуха послушно замолчал, впиваясь в глаза спутника особенно заинтересованным взглядом. Сдержанным.       — Я виноват. И перед тобой, и перед этими твоими, — он неловко жестикулировал, тыкая пальцем в воронов, спящих позади, — малышами. Я поступил эгоистично, ясно? Дай мне это признать.       Один из воронов дёрнулся, выпадая из сна; замыленный после дрёмы глаз сбивчиво его окинул.       — Я не дал тебе и слова сказать. Принялся судить тебя, как всех тех немощных одержимых, что встречал на своём пути. Я придурок. И в своей жизни я, придурок, не привык чем-то дорожить, — он сложил руки на груди, — как и бояться обидеть. Но вот тебя обидеть боюсь. Ранить - вообще до ручки. Я просто, ну…       Некогда серьёзная хмурость на лице Кадзухи сменилось плюшевой: он учтиво молчал, стараясь даже не жестикулировать, дабы не выбить из берегов чужой неловкий поток.       — Т-тоже, — Скарамучча накрыл глаза ладонью, отчаянно закусывая губу, — люблю тебя. Хотя я раньше даже не думал, что это… она. Любовь. Мы похожи, Кадзуха, ты был, чёрт возьми, прав: похожи даже в том, что никогда никого так не любили.       Лебедь неловко вышагивал к ворону, медленно перебирая лапками, стараясь уцепиться за этот акт взаимности.       — Люблю. Сильно, — глаза Скарамуччи жмурились, прячась за ладонью, а щёки показательно багровели, словно белые свечи в демоническом присутствии, — кажется с момента, когда ты впервые заговорил и посмотрел на меня. Дьявол, я так тебя за это, как мне тогда казалось, ненавидел, — он усмехнулся, — но вместе с тем жаждал сильнее, чем что-либо в этом поганом мире, — тяжёлые выдохи соскальзывали уже с его губ, — и я…

      Вина.

      — …Не заслуживаю твоего тепла, твоей жертвы, — лебедь с тяжестью проговаривал, не замечая, как Кадзуха хмурился сильнее, теряя всякую плюшевость, — после всего того, что произошло. Я от тебя отвернулся. Бросил. Заставил биться об эту «стену». Я не заслуживаю знать, кто ты, когда был готов настолько легко обрубить настоящее и будущее между нами…       Рука Кадзухи дёрнулась, плавно отталкиваясь от земли. Он слушал. Внимательно слушал, но был не согласен.       — …Я идиот. И не только тебе нужно извиняться, я тоже…

Секунда. Краткое мгновение.

      И его сладко заткнули. Без тени сомнений Кадзуха утянул Скарамуччу в поцелуй, слизывая остатки ненужных самоуничижающих слов с его губ, не переставая мягко хмуриться. Выбивающе и глубоко, так, чтобы сбить, но вместе с тем показать и проявить больше, чем что-либо более поверхностное: брошенное на уровне слов.       Пальцы впились в талию, дабы не позволить упасть, а прядки озорливо защекотали щёки; низ живота начало скуляще тянуть. Его дурманил вкус, его дурманило то, как легко демон переступил черту, его дурманило… то, каким глубоким и голодным поцелуй становился, стоило мало-мальски сорваться.       Тихий стон сорвался с губ опешившего лебедя, начавшего таять, красивейшим образом оседать; падать в чужие заботливые руки. Мягкие. Губы Кадзухи были такими мягкими, нежными, сладкими… чёрт, чёрт-чёрт-чёрт.       Их хотелось вылизывать, осторожно закусить; Белоснежного хотелось поглотить, съесть, отыграться за всё то, что столь жестоко затянулось. И он чувствовал, как сильно это было взаимно.       Он сходил с ума, терял связь с реальностью, и это было чем-то необыкновенным: поцелуй, даже страстный, не должен так дурманить, не должен соскальзывать по позвонкам в виде пробирающей дрожи. Не должен так туго скручивать, не должен вынуждать желать большего чуть ли не до одержимого безумия. Чёрт…       Фантомные пальцы Кадзухи проникали сквозь слой одежды; ласкающе пробирались к самому сердцу, с лёгкостью минуя рёбра. Его нутро сжали, схватив за метафоричную шею; его сладчайшим образом осушали досуха. Он был везде, он был в нём.       Тихие стоны вырывались из груди, жадно поглощаясь и слизываясь; бёдра так и стремились вжаться в Белоснежного, ими хотелось поддать.       — Ммм, — Скарамучча сладко протянул, чувствуя, как даже слегка поддувающий ветерок бил по доведённой до пика чувствительности. Услышав столь сладкий звук, рука демона моментально сместилась с талии на бедро, несдержанно обхватывая его.

Минута, две… Пять, может, и все десять, Боги, он совсем не считал.

      Тонкая дорожка из слюны, потёкшей с губ вниз, словно некий отрезвляющий показатель - та самая пошлая степень - вынудил Кадзуху резко отстраниться. Его взгляд замылился, не отрываясь от губ; дыхание человечно дрожало. Тяжело выдохнув, он прикрыл глаза, стирая с подбородка Скарамуччи влагу самыми подушечками пальцев, и последний отдалённо заметил, как неловко ноготки демона удлинились, несдержанно заострились. Голодный.       — Ну вот. Каждый раз… обоюдная проверка на терпение, — Пальцы обхватили подбородок в остаточном порыве; чёрные ноготки мягко прошлись по коже вдоль, не принося и толики дискомфорта. Пошло. Сдержанно. Скарамучча знал, какими пугающими и острыми они могут быть, но Кадзуха лишь гладил его, держал, одаривая своим мягким вниманием. — Ты невероятно вкусный, лебедь, я без тени лжи уничтожен.

Взаимно. Смерть как взаимно.

      — Я точно не отпущу тебя, не найди ты подходящий предлог прямо сейчас отвлечься, — взгляд Скарамуччи обжигал, каждая клеточка его тела молила о большем; он хотел впиться. Он хотел…       — Тебя ждёт ужин, чай, — палец демона отвлекающе похлопал его по щеке, — и маленькая, но насыщенная история…       Скарамучча приподнял одну бровь; рука Кадзухи сместилась, печальнейшим образом возвращаясь к делам.       — О моём прошлом.