Багровый ладан

А теперь, милые детишки, прошу внимания.

Я - голос из подушки.

И вам кое-что принёс,

Я вырвал это из своей груди.

С этим сердцем я властен… смыкать ваши веки.

Я буду петь до наступления рассвета.

Ярким светом на небосводе

Горит моё сердце.

Rammstein - Mein Herz Brennt

      «…Я не помнил, каким человеком был до перерождения; помнил лишь имя, о котором никому не мог сказать, и смутные осколки образа. Один старый демон, тогда уже мой специфичный коллега, поведал мне… что при жизни я был наследником, пустившим соратников на гибель из юношеской глупости и наивности…»

Его первый вдох был немощным.

      Жалкий и слабый; ни намёка на крылья. Лишённый привычного тела, уродливый в своей первозданности; даже птенцы имели больше сил и воли после рождения, а он…

Кто он вообще?

      Сбивчивый взгляд окинул уродливые когтистые пальцы: разве они… должны быть такими? Ужасно. В груди царил диссонанс: подсознание не хотело верить в то, что это тело принадлежало ему; каким бы «чистым листом» он не был - сомнения скреблись словно кошки. Как будто его разум вырвали с корнем и пересадили в нечто более монструозное, хтоническое и…

Ярко-красные глаза дёрнулись в сторону.

Где он был?

      Мрачно. Холодно и жарко, сухо и влажно. Он очнулся на одиноком склоне, лишённом границ, настоящий сюрреализм: куда не глянь - тьма льнула к нему каймой, словно бездонный океан. Взгляд принялся искать нечто не до конца понятное наверху, над самой макушкой: там где… что-то… чем он любил любоваться тогда. Тц.

Хочу назад, туда, где…

      Это не его плоть. Нет. Лишний слой кожи, который так и хотелось содрать на манер сдувшейся мозоли. Чёрный… не тот цвет; всё не так, неправильно, отвратительно, гадко.       Ярко-красный видел всё и сразу. Спина, затылок, плечи… были продолжением странных органов чувств. Казалось, он дышал ими.

Куда?

      Сотни залитых мертвецкой пеленой глаз смотрели на него с укором - он странным образом чувствовал. Послевкусие греха, роковой ошибки, шага в бездну…

«Кадзуха - единственное цельное слово, имя, висевшее в моей голове тогда на тонкой ниточке»

      Полая грудь, лишённая сердца - любви создателя. Привкус горечи на губах - уже высохшие дорожки когда-то пролитых слёз. Холодная пустота с блеклыми намёками на когда-то существующее содержимое. Больно и безразлично.       Тихие стенания и завывания безымянных, казалось, оплакивали его безликую потерю. Болезненные стоны лишённых душ тел, едкий смрад, отдающий в гортани жжением… он слышал плач, разбитый на эхо; хаотичные мольбы, квинтэссенцию боли, и…

Ему было в высшей степени плевать.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      Каждый шаг требовал хитрости, каждое решение - чёткого продумывания наперёд. Шахматная партия. Сейчас его легко посчитать крохотной мышью, но тем не менее он уже… проявил себя. Привкус недавно поглощённых внутренностей отдавал удовлетворением, губы хотелось сладостно облизнуть: он переиграл демона на ступеньку выше, с лёгкостью и изяществом занимая его место. Вкусный, донельзя тщеславный: недооценивший его и поплатившийся в итоге.

Искренняя благодарность: проигравший бедолага приручил для него тени.

      И нет награды лучше, чем свежий земной воздух; небольшой отдых после душных оков.

Ах, он не выбирался из дома несколько десятков лет.

      Дёрнув поводьями, демон перешёл на трусцу, украдкой осматриваясь: он пересекал черту «царства» людей. Досадно, но его истинное тело долго не продержится: слишком слабое, даже несмотря на приумноженную силу - земля обжигала ступни. Земной мир отвергал его, был сильнее.

Его хотелось надломить.

      Он мог бы занять любое удобное тело, но примерка чужого образа, плоти, виделась недопустимой. Не менее показательное демонические тщеславие, какая ирония.       Взгляд ярко-алых глаз уцепился за девочку, шагающую вдоль протоптанной дорожки: любопытно, но она выглядела нарядно, несмотря на мешковатую одежду. Примитивная вышивка, белый и красный. Прямо как он.       Глупо; грех самоутверждаться за счёт людей: переродившись, он не умел абсолютно ничего. Ни читать, ни выводить каракули; даже произношение слов давалось с большим трудом. При жизни он был тем ещё неучем, либо же презабавнейшим образом позабыл самые основы после кончины.       Интересно, какой была письменность в его веке? Тогда, когда он ещё был человеком. Знал ли он хоть отдалённо всё то, что знал сейчас? Нет. Вряд ли.

И ведь он ещё так молод; стремление учиться новому стало искусственным пульсом.

      Мысли не приглушали восприятие, каждый спрятанный за человеческим образом глаз наблюдал. В какое… интересное место его занесло.       Ни единой стены, как в других посещённых ранее поселениях: каждая лачужка бросалась в глаза, как и всякая живность. Маленькие домики на поле у самой реки, места лучше для жизни в этих краях и правда не найти. Не торопясь спешиваться, демон пересёк черту села, изучая всё, что только попадалось на глаза.       Украшенные резные столбы из когда-то толстых дубовых стволов, кажется, несли в себе религиозную роль. Вот одна в виде очеловеченной совы, а вот ещё несколько в амплуа других зверей - голова демона качнулась - все были разными. Поселение язычников? Интересно.       Судя по бережно уложенным у оснований полевым цветам и суете вокруг - он приехал к какой-то важной дате. Всё так и пестрило его цветами: белый и красный кружились на подолах простецких сарафанов; всякая улыбающаяся ему девушка тонула в этих цветах. Забавно, но здесь и сейчас он был чуть ли не идеальным гостем.

Его белоснежные волосы, одинокая алая прядка, невыразительная в цветах одежда - самое то.

      Миновав несколько домов, демон аккуратно пригладил лошадь по гриве, вынуждая её остановиться. Молчаливый и один-единственный четвероногий друг. Лошадь-фамильяр, воссозданная из дыма и сажи; чёрная, как и его истинная суть, но тем не менее донельзя красивая. У неё не было своего сознания, лишь молчаливая услужливость, но даже этого было достаточно, чтобы породниться.       Ловко спрыгнув с седла, демон обхватил поводья покрепче, ныряя в человеческую праздничную суету с головой: венки из ромашек и одуванчиков, корзины с фруктами, хворост в руках и подготовка, судя по запаху, какой-то на днях убитой дичи. Кто-то катил брёвна к уже почти подготовленному костру, тихо споря, и это вызывало… ещё больший интерес.

Как демон-наблюдатель он погрузился в то, что любил всем своим естеством.

      Десятки разнообразнейших лиц: живых, дышащих, не искажённых болью и ужасом. Будучи палачом для душ в прошлом, в самых низах, он совсем отвык. Непосредственность, лёгкость, солнечность, улыбки… нечто, похожее на эмоции, заскреблось внутри: ему не хотелось уходить.       Вот пара девушек смущённо переглядывались, смотря на него, а вот детвора с пшеничными лепёшками в руках неслась вперёд на всех порах; не сводящиеся с него подозрительные взгляды старцы, перешёптывания, тыканье пальцем… во всём пульсировала жизнь.

Но.

      Несмотря на всю видимую сглаженность, это место пахло предстоящим конфликтом: десятками разногласий и внутренних колебаний. Пепелищем. Каждый человек, ненароком попавшийся ему на глаза, казался другим: не частью общей стаи. Этому месту, как бы красиво прелюдия не выглядела, не хватало общности. Каков диссонанс.       Заняв удобное место где-то поодаль, под кроной ещё не спиленного под статую дуба, демон расслабленно выдохнул: в таком положении он с радостью проведёт хоть несколько часов. Поводья усевшейся рядом лошади с лёгкостью выскользнули из окрасившихся чёрным налётом рук.

Его оболочка медленно трескалась.

      Вечерело. Солнышко плавно заходило за горизонт, заливая небо его любимейшим цветом. Казалось, люди разделяли его любовь и страсть к вечерней поре: у костра собрались, судя по количеству, чуть ли не все жители деревни, разодетые кто во что. Странно. Между группами людей теплились… споры? Каждый его глаз сощурился, стараясь уловить всякий оттенок эмоций на хмурых лицах; ему необходимо понимание.       Увлёкшись, он не придал особого значения группе девушек, следящих за ним уже несколько десятков минут. Увидел каждый шаг, каждый выдох расширившихся грудных клеток, приоткрытые губы от желания что-то сказать… но не проявил интереса ни к чему. Ни к кому.       — И чего это вы тут так засиделись?       Прямое обращение вынудило его глаза дёрнуться, застыть, а после переключиться на два внешних: тех, коими он ещё учился пользоваться. Переведя на них ранее блеклый взгляд, он показательно уточнил:       — М?       Они и не догадывались, кто он, и это многое упрощало.       — Ты сидишь здесь уже чёрт знает сколько, — в разговор влилась другая девушка, — не скучно-то?       — Не… скучно ли? — он задумчиво повторил, переспрашивая больше для себя самого. Несколько моргающих пар глаз пялились на него по-милому выжидающе, — а должно? Вы кажитесь такими живыми, — взгляд не выражал ничего; перед глазами мелькали лишённые плоти тела прямиком из дома, — и за вами действительно интересно наблюдать.       Девушки неловко переглянулись; голос подала другая, ранее тактично молчавшая. Их голоса так разнились, диссонировали; демон с интересом разбирал на звуки - кости и внутренности - каждый.       — Вы не отсюда? Путешествуете, да? У вас красивая кобыла, у нас таких днём с огнём не сыщешь. А откуда вы… ай!       Её ворчливо перебили, втихую дёргая за завязанный хвостик. Это заставило его кратко усмехнуться. Эти люди выглядели забавно, достаточно развито для глуши, в которой жили. Интересно, какая у этого места история.       — Цыц, помолчи, нельзя же вот так…       — Не отсюда, — ярко-красные глаза окинули ту самую любопытную девушку, что сразу же неловко заулыбалась. Веснушки и румянец. Красиво. Ранее он не мог так легко разглядеть… цельную человеческую кожу, — путешествую? Нет, лишь мечтаю об этом. А пришёл я… — он сбился, — из места, в котором, надеюсь, вам никогда не суждено будет побывать.

Он лгал. Ему было всё равно.

      — Вы забавно отвечаете, — самая главная поспешила заметить, — повторяя и переспрашивая каждое слово.       Это замечание выбило его из колеи. Да. Отчасти как ребёнок, старающийся поддержать беседу, повторяя за своим родителем. Он повторял за людьми, стараясь перенять их человечность, естественность, не находя её источника в себе. И чем не ребёнок, м? Прекрасное подмечание.       Не став отвечать, демон лишь махнул головой, переходя на ещё более сложный язык жестов. И даже будучи неопытным, он легко уловил воцарившуюся неловкость. Девушки переглядывались и активно жестикулировали друг другу, пока…       …На его голову не улёгся такой же белоснежный, как и он сам, венок из крупных ромашек. Брови вскинулись вверх, он не понял этого противоречивого жеста, но тем не менее не поскупился на ещё одно вопросительное «м?».       Не став ничего отвечать уже ему, девушки схватили его за почерневшие пальцы, и он тут же задумался: его образу не хватает перчаток; его суть нужно спрятать. Благо, они не заметили, благо, они тут же отвернулись, стоило ему поддаться навстречу.       Запах жжёных поленьев прильнул к плоти, впитываясь в самые поры, улавливаясь. Его истинное тело не имело губ, рта, носа и ушей: в отличие от многих собратьев, живущих вечным голодом к плотскому, он жил голодом к знаниям и осязанию; наблюдению. Он родился другим: от формы рогов и длинных волос до бесчисленных глаз, коими он воспринимал и ощущал мир вокруг.       У многих его собратьев проявлялись более агрессивные черты: зубастые пасти, огромные размеры и пугающие хищные формы. Сожранный им демон был, забавно, в разы больше, чем он сам. Вероятно, никто бы никогда не думал, что он с лёгкостью съест раздавленного до каши бедолагу через зрачки, для этого ему не нужен рот. Его глаза были страшнее, чем всякая пасть: они казались обманчиво безобидными.       Бойся тех, кто наблюдает молча, дабы после испить тебя досуха: на манер паука, поймавшего в свои подлые сети.

Ох… Да.

      Когда-то он пришёл к выводу, что полученная форма является мало-мальским отображением внутреннего мира и сути, и это радовало: он не был таким же примитивным и одержимым голодом, как многие другие демоны, коих он успел повстречать. Он не испытывал голода так, как другие. Он ел ради силы; ради того, чтобы стать хоть кем-то.

Начал свой путь по головам, дабы вырваться из этой зловонной дыры.

И этот путь вечен. Для того, чтобы жить, ему необходимо забирать чужую жизнь взамен. Закон. Цикличные жернова насилия.

      Пламя костра обогрело холодные щёки; он прикрыл веки, стоило раздаться музыке. Неизвестные, но красивые и звучные инструменты. Он был слаб. Слаб перед искусством, музыкой, творчеством: всем, что творили люди, и он так жалко завидовал. Он следил за развитием, как мог; наблюдал за первыми шагами в создании новых инструментов, музыкальных направлений; следил за литературой так, как позволяла его ещё слабая форма. Он хотел знать обо всём. Должен, обязан.       Ещё несколько грузных мыслей, и его утянули в хоровод вокруг уже разгоревшегося во всю костра. Праздничное пение и завывание, энергичные танцы… он забывался, стараясь уследить за темпом; за всем, что царило вокруг. Цепляясь за соскальзывающий с макушки венок, лохматясь и пушась на манер дикого лиса. Его кружили и тянули за руки, окончательно обескураживая, и…

Он всё-таки отпустил все свои тяготы на время, отдаваясь людям в руки.

Только вот…

      Всякое празднество сменится кровавой бойней, что он почуял задолго до. Солнечный танец - криками и перепуганными воплями: он пришёл в самый расцвет конфликта между группами язычников, в которой пострадали даже самые невинные.       Конфликт на основе того, чей бог более правильный? И как они прожили в общине так долго? Как до разочарования глупо.       Легко отбив замах булавой со стороны одного из оставшихся в живых зачинщиков, демон без единой заминки перерубил ему горло, холодно хмурясь.

Он не знал истории этого места, но вместе с тем стал случайным свидетелем его полного заката.

И он не вмешался. В его груди, как и всегда, царила свистящая от сквозняка пустота.

      Ярко-алые радужки прошлись по окровавленным запястьем ранее нежных на вид девичьих рук. Те самые оживлённые солнечные селянки. Жертвой чего они стали? Ради чего умерли? В его голове проносились десятки непонимающих вопросов, но…

…Ни единого оттенка горьких чувств.

Лишь пугающее эгоцентричное удовлетворение: его демоническое «я» ликовало.

Ах. Очень жаль, что они так и не закончили свой танец.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      — Затаскивайте его, — грозный голос послышался из-за дверей главного зала.       Коленки бедолаги задрожали: и чем он заслужил такое внимание? Ну, подумаешь, нарушил маленький запрет. Разве это повод тащить его в самое сердце Ада. Ещё и к…       Его грубо подхватили под подмышки, тяня за собой на манер провинившейся собачонки. Стоило массивным дверям распахнуться - виновник напуганно зажмурился, принимаясь мельтешить потными пальцами; с губ срывался нервный смех.       Несколько громких шагов, и его завели в самый центр, под тень массивной люстры. Десятки колонн вкупе с серьёзными лицами окружили его непробиваемой стеной.       — В-вы всё не так поняли, господа, — демон выбрал самую глупую тактику - оправдания, — человек сам склонил меня к этому, я—       — Тишина, — другой голос, пробирающий своим басом до самых хитиновых костей, властно заткнул его.       Ранее он был не менее важной шишкой, восседающей здесь. Знал каждого. Кто бы вообще мог подумать, что обвиняемым в итоге окажется он сам.       Воцарились переговоры, и как бы сильно ему не хотелось возразить - губы покорно сжимались. Каждый демон, сидящий здесь - важная шишка, которой он не смел перечить. В его же интересах прогнуться. Услужить.       — Нарушение правил карается по всей строгости, и только не говори мне, что ты вдруг не знал, — голос продолжал: ядовито-рыжие глаза презрительно блестели, — или, может, и вовсе забыл.

Не забыл. Всегда помнил.

      Губы поджались сильнее, закованные в кандалы руки дрогнули. Они не знали. Не знали, что он нарушил правило из блага. Виновник предпринял наивную и отчаянную попытку вставить хоть слово:       — Ваше святейшество, я…       — …Оступился и пренебрёг тем, что мы чтим, — раздражённая хрипотца послышалась в голосе, — и…       — Позвольте ему сказать, — мягкий мелодичный голос вынудил его нутро замереть, — безусловно, Фемида слепа, но вы не даёте ему вставить и слова, — дрожащий взгляд метнулся к говорящему демону, выискивая его трон среди остальных, — о каком трезвом суде может идти речь?       Ярко-красные глаза поймали его в свои лапы, оценивающе улыбаясь. Облачённая в белоснежную перчатку рука подпирала аккуратный подбородок; уголки губ игриво приподнялись вверх. Демон не сводил с него взгляда, смотря сверху-вниз, удивительно, без тени презрения.

Он узнал его. Белый ворон. Самый младший среди сидящих здесь.

      Демон, поглотивший десятки других; сожравший одного ранее восседавшего здесь старика. Тот, кто вызывал трепет и уважение даже у самых высоких чинов что своими играми в Аду, что играми в мире простых смертных. Высшей степени непредсказуемый.

Ах, он обратил на него своё внимание?

      «Подсудимый» тут же суматошно закланялся, чуть ли не теряя равновесие на потеху всем вокруг.       — Тебе недостаточно полученных показаний? — ранее грубый голос смягчился, все глаза в помещении сместились к белоснежному юноше.       — Они односторонние, — Белый ворон покачал головой, — меня интересует его версия. То, почему он принял это решение… Ваша честь, — он отвёл взгляд, теряя всякие эмоции как по щелчку пальцев.       Золотые глаза сидящего рядом с Белым вороном демона азартно заблестели; горизонтальные зрачки сместились к нему.       — Совершенно не понимаю, что такого ты в нём нашёл, — палец запустился в приглаженные чёрные пряди, — но, уверен, никто не станет спорить, dies.       Белый ворон лишь кратко улыбнулся, мягко перенимая роль судьи, стоило другим демонами уйти на видимый второй план. Рука упёрлась в щёку, взгляд приобрёл заинтересованный прищур; кроваво-красный следил за каждым движением виновника:       — Расскажи мне, почему ты так и не исполнил условий контракта, — его голос оставался мягким и спокойным, — и расскажи мне, почему в конечном итоге ты выбрал человека, отбросив все наши правила. Основы основ. Я… хочу тебя услышать.

Зал погрузился в мёртвую тишину; даже лукавый черноволосый юноша с насмешкой приподнял бровь вверх.

      Удивлённо сглотнув, виновник опустил взгляд, впадая в неловкий ступор: ему… действительно дают возможность высказаться? Мало-мальски защититься?       — Господин, я… — он приглушённо подал голос, не отрываясь от наблюдающих алых радужек, — я… я т-так признателен вам! Видите ли, там всё гораздо сложнее, чем кажется…       Откинувшись на спинку своего высеченного из мрамора трона, Белый ворон погрузился в рассказ, одобрительно прикрывая глаза: он любил слушать. И как бы моментами он сам не был жесток - всегда дарил возможность выговориться, даже если в итоге… сыграет роль последнего беспощадного палача.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      — Ваша светлость, — голос главного придворного слуги раздался в зале; цокот его суетливого шага отбивался по каменным плитам. Названный, восседающий на престоле, мысленно молил о благой вести, — всё необходимое готово. Мы нашли. Всё нашли.

Бог его услышал.

      Будучи и так не молодым, он потратил на возможную сказку из книги не один год своей жизни. Белая книга, что он прятал в самых потёмках своих покоев, стала его новой одержимостью.       — Подготовьте всё к сегодняшней ночи. И чтобы духу вашего здесь не было к моменту, когда я начну, — его голос звучал нервно и сухо, — предупреди всех.       Никто не посмеет перечить, сомневаться или препятствовать. Он держал эту страну в ежовых рукавицах; возвёл её из обломков, горя грёзами о большем. Загадочная книга, что он нашёл на одной из экспедиций, могла реализовать каждую - даже самую смелую - мечту, он верил.       Та была написана на неизвестном ему языке, и расшифровать он - в истине самые острые умы его страны - смог лишь то, что напоминало собой призыв. И то, что этот самый призыв мог ему даровать.

Власть. Силу. Долгую жизнь.

      …Призыв до абсурда сложный, вынудивший поседеть даже сильнее прежнего; съевший добрую часть нервов. Большинство яств и материалов, упомянутых в книге, звучали как выдумка ребёнка. Белые вороньи перья? Извольте, вороны же чёрные!       Большую часть записанных красивейшим почерком чайных наборов пришлось закупать у дальних торговцев, как и тонкие брусочки красного клёна для курильницы вкупе с маслами; кровь и кости… подготавливать особенно отборчиво вместе с белёсыми длинными свечами. Основная загвоздка крылась именно в белых вороньих перьях, но сегодня этот долгий вопрос, наконец, был закрыт.

Предвкушение грызло изнутри.

      Призыв требовал особого времени суток: заката или рассвета. Он должен был провести сложную церемонию, встречая или провожая солнце с чашкой заваренного некрепкого чая. В окружении свечей, олитой кровью курильницы и белоснежных перьев и костей, кои ни в коем случае нельзя пачкать: они должны остаться идеально чисты.       Стоило ему запереться в покоях с уже подготовленными для ритуала материалами - на лице расплылась пугающая улыбка. Он получит всё. Всё-всё. Осталось лишь покорно дождаться утра.

Кем бы ни был вестник желаний - он подчинит его.

      Морщинистые старческие руки огладили завёрнутые в плотный пергамент перья: маленькое сокровище, гарант того, что всё получится; что всё не зря. Откинувшись на спинку кресла с неприятной болью, он принялся ждать.

Ждать… ждать и ждать.

      Небо неспешно светлело, он совсем потерял счёт времени. Это и не важно: важно доверять глазам.       Взяв в руки курильницу, правитель принялся выполнять каждый шажок ритуала в чёткой последовательности: кости, перья, не доведённая до кипения вода и десятки закупоренных баночек.       Приготовление чая требовало особой внимательности к мелочам: от нескольких завариваний до грамотных соотношений. Чуть ли не алхимия в рамках блюдец и чашек.

Призываемое им существо было раздражающе дотошным.

      Следующий этап. Пальцы окунулись в густую холодную кровь - её острый аромат вскружил голову - а после потянулись к курильнице, принимаясь омывать её на манер крещения в других… противных ему странах мира. Небрежно вытерев руки тряпкой и швырнув её на пол, он потянулся за маленькими промасленными брусочками, укладывая их внутрь на манер очарованного ребёнка, что строил домик из камушков и веточек.

Солнце плавно вытекало из-за горизонта, внимательно за ним следя.

      Потустороннее присутствие жгло затылок, как и тихие крики птиц снаружи, но это ли не означало, что он на правильном пути?       Заметив первые ярко-алые лучики, правитель схватился за чашку, стараясь сдержать дрожь в несущих кровью руках. Один глоток, и…

…Мир погрузился в мёртвую тишину.

      Бледный серый залил все цвета, что он знал; тишина прогрызала ушные раковины, не оставляя после себя ничего, кроме собственного истеричного пульса. Каждая свеча вокруг изогнулась и надломалась, сменяя грязно-белый на мрачный бардовый.       — Приветствую вас…       Улыбающийся голос послышался у самого загривка, вынуждая вздрогнуть и пролить дорогостоящий чай прямо на пол. Холод залил тонкую кожу, образуя на ней, по ощущениям, фантомную ледяную корку. Резко обернувшись, правитель проигнорировал новую волну острой боли:       — …Ваше Величество, — удивительной красоты беловолосый юноша поклонился, с усладой прикрывая глаза. Холодная нотка отразилась в едва видимой мрачной полуулыбке, — вы задержались.       Правитель, нет, уже старик тяжело сглотнул, бегая глазами по фигуре и образу призванного гостя, даже не понимая, из каких элементов состояла его сложно выкроенная одежда. Ни длинный фрак, ни сидящий идеально по талии жилет, ни тонкие брюки, подчёркивающие бёдра - ничего из этого не нашло в его голове названия; даже примерного обозначения.

Он мог лишь пялиться.

      Этот юноша был самым красивым и уникальным, что он видел за всю свою насыщенную завоевательную жизнь. Чисто-белые заплетённые волосы, казалось, сияющие под лучиками солнца; не менее яркая алая прядка, смещающая на себя весь акцент. Удивительно.

Этим определённо хотелось обладать.

      — Для начала ответь мне, кто ты, — почувствовав услужливость и вежливость, он с лёгкостью перешёл на язык властителя и прислуги, даже не поздоровавшись, — и тот ли ты, кто мне нужен. У меня и так мало времени.       Юноша кратко усмехнулся, переступая через образовавшийся от призыва круг. Низкий каблук стёр ярко-багровый след, размазывая его по идеально чистым плитам.       — Кто я? — демон с интересом осматривался, уложив руки за спину. — Ваш исполнитель желаний, разве не ради меня вы так сильно старались?

Сильно старался? Слабо сказано! На всё это чудачество ушло не одно знойное лето.

      — Ты джинн, да? Ифрит в человеческой плоти, — старик пытался понять, заглядывая в спокойные алые глаза.       — Хах, — юноша махнул головой, не сводя с человека вкрадчивого взгляда, — джинн, аггел, дэва, асура, бес и нечистая сила… выбирайте то, что вашей душе угодно. С обилием вероисповеданий у такого существа, как я, кажется, скопилось под сотню наименований.

Ах, так перед ним именно тёмная сила? Всё равно.

      — Я призвал тебя для службы, кем бы ты в сути своей ни был, — старик выдал с присущей себя властностью, — и ты исполнишь всё, о чём я попрошу.       Глаза демона загорелись интересом, хотя, если заглянуть хоть чуточку глубже - в сути своей они не выражали абсолютно ничего.       — Всё имеет свою цену, ваше Величество, — грубость и властность нисколько не сбивали; он знал, чем закончится их маленькая игра в итоге, — готовы ли… вы заплатить её в будущем?       Этот демон был разочарован; во всём людском роде. Первые его контракты строились на службе грязным и корыстным людям, графам и государям; руки окропились человеческой кровью в этом мире впервые именно по чужому приказу. Все, кого он встречал, вызывали отторжение, все, кому служил - потаённое презрение. Каждое загаданное желание несло в себе цель уничтожить, свергнуть, обогатиться… у людей, которые и так имели всё, что только можно пожелать. У людей, чья жизнь строилась сугубо на жестокости и том самом голоде, коим страдали все его собратья:

Как и он сам.

Но он, подобно слуге, исполнял каждое желание. Строго следовал даже самому мрачному контракту. И все те, кто отдал ему душу при жизни… встречали его палачом в Аду.

      Погрузившись в своё разочарование и ненависть с головой, демон не желал видеть других примеров: те светлые единицы, казалось, не попадали под внимание его чёрствых глаз.

Да и как? Перед ним восседал чистейший образец людской убогой жадности. И демон выбрал его сам.

Подкупая свою непробиваемую предвзятость.

      — Что тебе нужно? — старик склонил голову набок, из всех сил стараясь быть умнее, судя по себе. — Злато? Женщины? Власть? Или, — он застопорился, вспоминая предания о слугах из загробного мира, — моя душа?       Ни один человек не загадывал у него любви; ни один не желал здоровья ближнему. Никто не желал мира, счастья; никто не был готов пожертвовать своей жизнью во благо.

И это раздражало его до треска чёрных костей в запястьях. Начав свою жизнь слугой, он подчинялся мерзости.

      — Ничего из того, что вы озвучили, — демон произнёс со слышимым холодом, — я лишь прошу дать мне роль вашей тайной правой руки. Моих знаний хватит на всё, чего только не пожелает ваше сердце, так и позвольте же мне стать… вашими глазами. Тем более…       Подойдя к разложенным на плитах перьям, он сдержанно улыбнулся, вынуждая их взмыть вверх: на уровень чужих глаз.       — Так тяжело доверять прислуге, вводящей в заблуждение, — удлинившийся чёрный коготь прошёлся вдоль хрупкого пёрышка не касаясь, вынуждая его обратиться в пыль и посыпаться, — подсунувшей вам перекрашенные в белый чёрные перья…

Так-то - его тайную слабость.

      Ритуал не имел смысла, демон с большим удовольствием умалчивал; подбросив свою книгу в людской мир он знал, что наткнётся на очередное достойное корыстное божье творение.       И он так же прекрасно знал, что не оставит от этого государства и кирпичика, приводя могущественную империю в упадок из излюбленной тени.

В этом был эгоцентричный смысл его существования. В этом крылся вкус.

      И чуть ли не каждый демон дома знал, сколько разорённых городов и империй скрывалось у него на счету; знал того самого Белого ворона: демона в красивейшем людском обличии, оставившем несколько жирных тёмных пятен на человеческой истории. Его боготворили, его боялись… и ему не хотели попадаться на глаза.

И как бы увлечённо ворон не играл - Богу было всё равно, как и его верным бессердечным слугам, оставшимся без отца.

      Великая ирония - этот мир состоял из жестокости и безразличия, и он занял одно из центральных мест в постановке.       Став той самой правой рукой в конечном итоге, Белый ворон вёл ранее великое восточное царство в бездну; его сладкий шёпот сводил с ума некогда тираничного правителя, превращая именно его в послушного исполнителя. Став ходячим проклятием, он сопровождал каждый шаг короля в виде белоснежного ворона-вестника; став погибелью, он провожал закат очередной державы с трепетом в самой груди, внимательно следя за тем, как яростно люди пустили своего же правителя на публичное растерзание.       Это заставляло его чувствовать, это заставляло улыбаться от переполняющей нутро жизни. Только вот планка стремительно росла, и из раза в раз, чтобы насытиться, чтобы хоть что-то почувствовать…

Ему было необходимо всё больше и больше.

      Окинув пепелище и уже бездыханные руины когда-то величественного замка, демон тяжело вздохнул, прикрывая потяжелевшие от накатившего разочарования веки:

Мало.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      — Могу ли я пригласить вас на танец, о достопочтенный Белый ворон? — усмехающийся голос привлёк его внимание, вынуждая отвлечься от тщательных приготовлений.       Ранее пылающие кроваво-красным глаза потушились, сменяясь более заземлённым багровым; взгляд сместился с зеркала на коллегу. Нет. Скорее специфичного друга, ведь их динамика… тяжело поддавалась пониманию и описанию.       — И опять без стука, — Белый ворон с усмешкой подметил, накрывая свою белоснежную маску ладонью, — никаких манер, хотя, казалось бы, столько лет в светском обществе…       Глаза на затылке и шее лукаво прищурились, стоило Чёрному ворону показательно закатить свои.       — Ради всего святого, даже не сравнивай меня с этими…       — Когда-то ты и сам был этим, — Белый ворон невозмутимо бросил вдобавок, прикладывая карнавальную маску к лицу, — и я глубоко уверен, что отдал бы всё, чтобы вернуться назад, в ту далёкую пору; ставлю на кон каждого своего малыша. Ах, да… с радостью приму твоё предложение, nox, — встав с места, он учтиво преклонил голову, привычным для себя образом улыбаясь. Сухо. Кратко. Но отточено красиво.       Подавившись своим удивлением, Чёрный ворон не спешил натягивать уже свою маску на лицо. С его губ сорвалось лишь краткое и сухое:       — Пф, как скажешь иногда…       Покачав головой и как бы сказав беззвучное «забудь», Белый ворон зашагал к выходу из комнаты, видя, что спутник тут же последовал за ним. Широкий и величественный коридор главного собора встретил их лёгким сквозняком, несущим в себе сотни голосов именитых дам и господ.       Они готовились к этому, не поскупиться, величайшему дню несколько долгих лет. Потеряв вкус к «мелким» бесчинствам, острые демонические когти потянулись к большему: к одной из самых известных на континенте человеческий колыбелей. К не просто городу, а самому что ни на есть ковчегу.       Изучая природу веры и разнообразности религий в новом мире, Белый ворон погрузился в одну из самых крепких, лицемерных и оккультных, желая разбить её вдребезги до одержимого желания.

Эти люди не знали, что Бог их оставил, и ему хотелось это продемонстрировать. Разрушить гнездо лжи и заблуждений; блаженного самообмана.

      Влияние и власть открывали дороги к многому, включая контакты с самыми старейшими демонами, что легко могли передать и поведать, каким мир был раньше; до его рождения. Тогда, когда дыхание Бога ещё гуляло по земле; в дожде и ветре. Тогда, когда он создал эту сложную для понимания любого систему: Ада и Рая, жизни и перерождения.       Белый ворон знал об истинной вере, о воцарившейся кругом невежественности и корысти. О батюшках, наставниках, шаманах и священниках, что водили людей за нос; он вёл рукописи, стараясь охватить каждую нотку лжи. Всякий полёт человеческой фантазии; каждый осколок воображения.

И это подпитывало его холодную глупую ненависть.

      Ведь он был… глубоко одинок. В стремлении почувствовать он склонялся к всё большим и большим прегрешениям; в стремлении почувствовать он расколол и разорвал себя по частям, создавая себе верных спутников. В стремлении вновь стать похожим на людей он перенял их самые страшные черты.

Его несуществующее сердце горело. В глубине себя он слёзно молил подарить ему хотя бы его кусочек… чувствуя.

      …И в самой глубине его нутра теплилась схожая колыбель: чувства, эмоции, эмпатия - всё, о чём он так болезно грезил. Но он сам того не подозревая делал всё, чтобы зарыть их как можно глубже.              Тяжёлый шаг и цокот низких каблуков следовал за ними гулким эхом. Ловя на пути ряженных гостей, сбежавших от бальной суеты, Чёрный ворон приветственно улыбался, в то время как Белый ворон - Диес - не обращал на них никакого внимания. Являясь тенью, он плохо играл на публику в отличие от Нокса - своей полной противоположности.       Миновав двери главного зала, с губ Нокса сорвался очарованный выдох: творения людей, их вкус и видение красоты из раза в раз искренне поражали. Его молчаливый белокурый спутник, казалось, всецело разделял его настроение.       Высокие расписные потолки; толстые колонны, тянущиеся вверх на тройку этажей, к самым куполам. Красивейшие витражные окна, вереницы статуй, залитых пёстрым преломлённым светом. Настоящий шедевр архитектурного искусства для столь раннего и сложного времени.       Господа и дамы, только их завидев, приветственно заулыбались, отвлекаясь от танцев, угощений и напитков. Каждая важная шишка, каждый гость знал о них: они с лёгкость вписали себя в местное светское общество.       — Имеются предпочтения? — Нокс вопросительно протянул, протягивая спутнику облачённую в смольную перчатку руку, — неизвестный им вальс, фокстрот, менуэт или, может… танго?       Усмехнувшись последнему, Диес протянул свою руку в ответ, отвечая очевидное для них обоих:       — Вальс.       — Занудный ты сторонник традиций, — золотые глаза вновь закатились, но искренняя улыбка, в противоречие, мелькнула на губах. — Другого от тебя и не ждал.       Уловив ритм красивой, но примитивной для них музыки, демоны закружились в танце, играючи перенимая инициативу и ведущую роль друг у друга. Не счесть, сколько раз каждый из них примерял ныне идеально сидящие на их лицах маски; не счесть, сколько раз они отдавались танцу что в паре, что в полнейшем одиночестве что тут, в мире людей, что глубоко-глубоко дома.       Грубый, но звучный ритм вынудил Диеса изящно прокрутиться на самых каблуках, отрывая одну руку из чужой цепкой хватки. До замирания сердца громкий щелчок пальцами вынудил парочку гостей отвлечься, но демоны… замерли, с тихим воодушевлением прикрывая глаза.

Тревожный гул прошёлся по плитке, вынуждая отвлечься ещё парочку смышлёных дам.

      Закрутив партнёра и сорвавшись на низкий поклон многим гостям на потаённое отвращение - всякое касание мужчины к мужчине воспринималось здесь в штыки - Диес сорвался на краткую улыбку. Рядовую, лишённую красок, но до противоречия идеальную.

Секунда… и вороний гогот послышался вдалеке. Каждый гость знал, что вороны не обитают в этих краях.

Две… люди испуганно закричали, хватаясь за уже начавшие кровоточить уши. Каждое карканье вынуждало лопаться доведённые до пика чувствительные перепонки.

      Пять… и витражные окна лопнули под давлением сотен жадных вороньих тел, ринувшихся в помещение крикливой оравой.       Тела, воздушно кружась - словно сбитые в полёте птицы - осели на пол, окропляя некогда девственно чистую гранитную поверхность склизким и тёплым алым. Ещё не всё: его ждёт недолгая игра в кошки-мышки.       Вопреки ожиданиям, вороны не спешили к уже мёртвым людям; они сорвались к статуям ложных богов, лишённых всякой святости в истине. Царапали и грызли то, до чего только могли добраться, более не издавая вытянувшимися пастями и звука.

Удовлетворение…

      Под ногами лежали сотни тел - только протяни руку и чуть облизнись - самых значимых, самых властных и тем не менее самых корыстных. Далёких от Бога в истине, и как же жаль, что он им не судья. Перед ним распласталась чуть ли не вся сложнейшая для понимания местная иерархия, выстроенная на кровожадных завоеваниях и нескончаемом терроре других.

Война и вера - воистину двигатель прогресса.

      Эта религия была самой жестокой из всех, что Белый ворон повстречал на своём пути, и даже несмотря на это… он выделил ей парочку чистых страниц в своём дневнике, дабы не дать ей кануть в небытие окончательно.

…Приглушённое удовлетворение.

      Празднество в пору, когда их воины истребляли любых сторонников другой веры; танцы на костях и крови. Иронично, но к ним наведались птицы крупнее, дабы провести свой пир во время чумы.       Бессердечно, но он был уверен, что поступал правильно, выкорчёвывая нагло пробивающиеся на боль другим ростки. Погоня за личным удовлетворением не бросалась в глаза; лишь поскуливала внутри в виде тихой совести.

Пустота. Привычное «ничего»

Игра… лишь началась.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

Очередной тёмный и холодный закат. Игра подошла к закономерному концу.

      Это место окончательно погрузилось в мёртвый сон, как и вся его правящая верхушка. Никакой целостности, лишь разбитые по группам мирные жители, забившиеся по углам; хах, всё равно, они не были его целью. Даже мало-мальским восклицательным знаком в его мысленных заметках.       Пальцы улеглись на мертвецки холодные гладкие стены собора, а ноги… увязли по щиколотки в крови. Его белоснежные костюм был измазан и окончательно испорчен столь родным его сути цветом. Сияющие во тьме ядовито-красные глаза пульсировали, отражаясь на глянцевой густой поверхности.

Тишина. Самая бездыханная и мрачная, что только можно представить.

      Зашагав вперёд, Белый ворон внимательно осматривался, уделяя внимание каждому телу: всему, что могло вызвать в нём хоть какие-то чувства.

Но он… не чувствовал ничего.

      Был ли смысл во всём этом нескончаемом цикле жестокости? Был ли смысл в каждом его решении; значили ли они хоть что-нибудь? В первую очередь для него самого.       Ему никто не ответит. Стеклянные глаза грешных трупов, казалось, ждут его для разговора уже на той стороне. Дома. Ни они, ни он сам прямо сейчас не выжмут из себя ни единого вразумительного слова.       Подол белого бального костюма волочился позади, по натянутой словно бы гибким полотном кровавой глади, отдавая ощутимой тяжестью; вгрызшиеся в стены коридоров предсмертные стоны и хрипы идеально всплывали в памяти…

Нет. Всё ещё ничего.

      Кровь объяла бледную кожу ног, так и стремясь прильнуть к его истинному телу, впитаться в самые поры и раствориться в ненасытном желудке, но ему... это было не нужно.

Настоящий голод, по правде, его давно не посещал.

      Извечно растущая планка насыщения казалась неприступной; требующей прыжка выше головы. Бросившись во все тяжкие и предав весь род людской своим играм… он сможет испытать хоть что-нибудь вновь? Даже если да - какой в этом смысл? Стоит доиграть партию - и всё вновь лишится красок и вкуса. С самого начала всё шло к логичному тупику. Потолку возможностей.        Пусти он каждого - даже самого невинного человека - под свои жернова - всё конечно; всè конечны. Подняв планку, со своим «голодом» в итоге он останется совершенно один.

Весь его путь не имел смысла; ответ, вкус крылся в чём-то другом.

      Как глупо. Воцарившаяся под лишёнными сердца рёбрами ненависть к людям; попытки стать хоть кем-то и одержимое желание остаться в земном мире, лишь бы никогда не оказаться дома вновь. Даже эта воссозданная из сбивчивых воспоминаний оболочка…       Он так хотел вновь стать похожим. Он так горестно завидовал, так горестно жаждал свободы и правды; освобождения от адских оков. Ему… было так одиноко среди всех братьев сестёр.

М?

      Вдалеке, на уровне глаз, показалась маленькое белое птичье тельце. На одиноком подсвечнике, среди царящего вокруг хаоса, забившись в крылья, на одной ноге сидел особенно крохотный ворон. Замкнутый, дрожащий, старающийся отбиться и спрятаться от противного ему в истине окружения. Грустная улыбка расплылась на губах; тяжёлый выдох разбавил ранее пугающую тишину:       — Вот они, мои истинные жалкие и трусливые чувства, малыш..       Подойдя к одинокой птице, он трепетно пригладил её крылья, поджимая губы. Он прекрасно помнил его имя. Сенсус. Сен. Тот самый малыш, крохотное «сердечко»; то, что воплощало в себе все его самые сакральные уголки. Чувства. Эмоции. То, что не поддавалось сухому демоническому описанию.       — …В таком маленьком и крохотном воронёнке, вобравшем в себя всё и сразу. В маленьком и уже трещащем от обилия хлама уголке: в глубине меня самого.

Глуп. Слеп. Жалок.

Запутался…

      Не попрощавшись со спутником, глубоко уважаемым Ноксом, Белый ворон оставил последнее напоминание о себе в этом умирающем городе: белую, как и он сам, книгу, уложенную в безымянную секцию местной - и когда-то великой - библиотеки.       Его след исчез. А все пережитые истории растворились в тенях, ведь никто из людей и демонов не знал его истинного имени. Ни единая интрига, ни игра не отпечатались в рукописях и книгах, кроме его личной. Словно… его никогда не существовало вовсе: остались лишь пересказы от тех, кто его помнил, и мифы и легенды от тех, кто никогда его не знал.

Лишь когда-то известное на весь Ад прозвище продолжало свою скромную жизнь.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      Наверное, у каждого учёного имеется своя маленькая - или не очень - страстная, моментами на грани одержимости мечта. И абсолютно неважно, кто ты: философ, естествоиспытатель, астроном или алхимик - одержимость любимым делом присуща подавляющему большинству.       Это касалось и его: он был историком, одержимым поиском правды. Бóльшую часть жизни он убил на рукописи, пытавшиеся передать истинную историю человечества, не разбавленную чьими-либо выдумками и переписываниями.       Стремления занесли его в руины когда-то великого, он знал, города, превышающего всякие представления о человеческих возможностях. Всё, что от него осталось - обломки, обворованные сотни раз кем ни попадя; да раритетные картины, отражающие в красках былое величие.       Какого удивление было найти необычайного рода белоснежную книгу, припрятанную за самыми непримечательными грудами плит. Единственное изделие из бумаги и кожи, что так и не потемнело, даже не состарилось, возвышаясь над другими - уже испорченными временем и отсутствием должного ухода - книгами. Каждое вплетённое в обложку пёрышко, каждый золотой ажурный символ не поистрепались, сохраняя чистый блеск и изначальную целостность.

Она даже не требовала реставрации.

      Лишь острого ума, что сумел бы расшифровать все аккуратные, но сложные для восприятия записи. Потратив кропотливые годы на разбор каждого символа, попытки понять их природу, историк нашёл ответ в самом неожиданном месте: в священном писании своей страны, абстрактно повествующем о демонах, как об отдельном самостоятельном виде. Погружение в религию, как «науку», дало ему все нужные ответы.       Он никогда не был верующим человеком, но глупо отрицать, что фортуна ему улыбнулась, дав нужный намёк.       Единственное, что не удавалось разгадать до последнего - природу белых вороньих перьев, но даже на этот вопрос нашёлся логичный ответ: крайне редкие, но существующие в мире вороны-альбиносы.       Он был беден. Так ещё и отцом-одиночкой. Но жил в одержимом желании призвать автора дневника, что мог бы воплотить его мечту в реальность - не поскупился ни на что, дабы найти и заполучить всё необходимое что умом, что силой.       И вот… провернув всё в идеальной точности, историк сделал первый и единственный глоток чая, который бы никогда себе лично не позволил; добрую часть его сбережений в виде заваренных в воде листьев. А эти свечи, клён, боги, как же затратно. Жизнь и вороватая чернь - у коей он одалживался - не простят его, если всё пойдёт коту под хвост… о.       Предвкушение и детское чувство восторга замельтешили в груди, стоило его грязно-карим глазам встретиться с удивлёнными, особенно расфокусированными алыми.       — Приветствую, ох, как неожиданно…

О чудо! Он призвал нужного демона. Впервые его шаги не упёрлись в тупик.

      — …Полагаю, вы нашли мою книгу, — выйдя из круга, демон со вздохом прикрыл глаза, продолжая: — Мои скромные овации, я совсем не рассчитывал.       Демон выглядел не так презентабельно и официально, как полагала всякая встреча. Внезапный призыв, исполненный идеально, вырвал его из странствий: ночёвки под открытым небом. На распущенных белоснежных волосах покоилась парочка подмятых травинок, а на тёмных брюках - парочка прилипших божьих коровок.

Это не было частью плана. Его впервые призвали правильно.

      — Простите, дайте мне минутку, — историк покачал головой, давя в себе дурацкое желание заулыбаться, — вы существуете. Ваш труд удивителен, как и…       Глаза демона мягко расширились; нарастающее удивление не отпускало, отражаясь что на поджавшихся губах, что на выразительном в эмоциях взгляде. Его книгу нашли спустя… сотню лет? Так ещё и прочли? Любопытно, интересно, выбивающе: люди не переставали удивлять.       За почти век он объехал чуть ли не весь мир; искал смысл и покой в странствиях, отпуская кровожадное прошлое. Ворон учился жить.       — …Ваше видение вещей! Вы сторонник истины, того, чему следуя и я, и…       — Так, — демон аккуратно перебил, приподнимая голую ладонь вверх, — прошу простить, но я… немного отвык от общения, особенно в таком ключе. Я выслушаю всё, что вы скажете, но с меня всего один ключевой вопрос.       Ему тут же суматошно закивали, не скрывая восторга, и это поражало: это был первый человек, реагирующий на него именно так.       — В кого… веришь ты? — демон облокотился бедром о чужой рабочий стол: взгляд приобрёл серьёзный окрас.       — Ох, — человек на секунду замялся, а после не менее серьёзно ответил, — в истину. В то, что ты способен мне подарить.       — Истина не подвластна никому, — демон вздохнул, тягучим движением сдвигаясь с места, — в моём видении даже Богу. Какую именно… истину ты преследуешь?       Человек в очередной раз замялся, стараясь обмозговать каждое слово.       — Истинную историю человечества, но если честно и без прикрас, — он отвёл взгляд, но алые глаза, подобно хищной птице, не смещались с него и на мгновенье: каждый глаз был весь внимание, — я ищу далеко не это. Я ищу смысл. Для себя самого.       — Абстрактное желание, — демон кратко, но искренне улыбнулся, — как я могу помочь найти, придать твоей жизни смысл? Всякое желание требует чёткости и понятных условий, да и…       Этот человек звучал интересно. Он был первым за весь его долгий и болезненный опыт: ни желания власти, подлянок, долгой жизни и материальных благ - лишь нечто нематериальное; то, что он не мог дать по понятным причинам.

Он искал смысл, как и он сам.

      — …Более я не заключаю контракты.       Взгляд человека поник, падая на пол с беззвучным треском. Как это не заключает? На это не было и намёка, это не входило в его планы, это…       — Я молю, — он переплёл пальцы между собой, принимаясь нервно потирать их друг о друга, — молю сделать исключение. Моя душа ни к чему в жизни, лишённой всяких красок; весь труд моей жизни ни к чему, не допиши я свои рукописи, — он вновь поднял взгляд, — только ты можешь мне помочь. Это наивно, может, глупо, и я пойму, если ты посмеёшься, — краткая пауза, — но я хочу, чтобы ты стал моим спутником; единственный, способный понять и помочь.       Этот человек искал его понимания? У демона, что нёс лишь страдания, сдирая болезные нарывы. Его помощи? Каков абсурд. Абсурд, трогающий его тонкие чувственные струнки.

Пожалеет ли он об этом? Лишь судьбе известно.

      — Хорошо, — он склонил голову в акте уважительного поклона, — но для заключения контракта мне важна чёткая формулировка. Чего ты хочешь?       — Подари моей жизни смысл, — отчаянные нотки проскальзывали в каждом слоге, — это единственное, чего я действительно жажду.       Кивнув, демон сделал первый шаг, протягивая залившуюся тёмно-алым огнём руку. Его последний контракт.

Его… самое роковое решение.

Нет желания страшнее абстрактного.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      Белый ворон действительно стал спутником.       Первые недели работы над рукописями велись чуть ли не безвылазно. Помогая выстраивать последовательность, демон делился каждым веком своей жизни и наблюдений; рассказывал о том, что видел, странствуя по миру людей в свои ещё ранние годы. Обилие его знаний и наблюдений, приятно, могло послужить хоть какому-то благу.       Откликнувшись на призыв в одну из промозглых зимних ночей, Белый ворон окинул взглядом во всю трудящегося человека, сглатывающего слышимо сухо. Накинув пиджак на плечи, он подошёл к столу, укладывая рядом с бумагами стакан холодной воды. Оперевшись о пошарпанное дерево бедром, он внимательно наблюдал за ведением ровных записей, не проронив и слова.       Его призвали просто для компании? Что ж, он не стал возмущаться: общение с человеком приносило ему тихое удовольствие; уж слишком с головой он ушёл в своё затянувшееся отшельничество.       Повернувшись к столу спиной, внимательно следя за тем, чтобы пиджак не дай боже не помешал чужому труду, демон вслушивался в тихий треск горящей печи и то, как звучно падающие снежинки тёрлись о морозный воздух. Глаза расслабленно прикрылись.

В этой связи был своей непередаваемый шарм.

      Услышав тихий шорох, Ворон приоткрыл один глаз, переводя взгляд к двери. Он знал, кто к ним наведался: сын его временного «коллеги». Ох, знай он заранее, что загадавший желание человек был отцом-одиночкой - десять раз бы подумал, прежде чем заключать контракт. К великому сожалению, он не до конца ясновидящий.       — Заходи, — Белый ворон мягко улыбнулся, замечая следящий взгляд сквозь трещину в двери, — здесь тепло, можешь посидеть у огня.

Но его тут же перебили.

      — Ему сюда нельзя, — историк отвлёкся от записей, раздражённо подпирая лоб ладонью, — не открывай дверь. Впредь постарайся… вообще не обращать на него внимания.       Услышав участившееся от боли биение маленького детского сердца, демон нахмурился. Полученный ответ - странное требование - ему не понравился.       — Как прекрасно, что полное подчинение не входит в мои обязательства, — отстранившись от стола, Белый ворон зашагал к двери, бросая краткое: — сообщи, если понадоблюсь по делу.       Приоткрыв дверь и встретившись с покрасневшими от сдерживаемых слёз глазами, Белый ворон поклонился, радуясь возможности наконец открыто познакомиться: он знал о присутствии ребёнка в доме, но ранее не имел и возможности уделить ему хоть каплю внимания.       Запуганный, но вместе с тем до очарования живой и смышлёный; в нём виделась подавленная озорливость и присущая всем детям энергичность. Любопытство, не способное долго прятаться.       — Здравствуй, — алые солнышки смягчились: он всегда был слаб к детям, даже будучи бессердечным, — несказанно рад увидеться лично. К сожалению, поделиться своим истинным именем я не могу, но ты можешь дать мне любое понравившееся, — он присел на одно колено, дабы находиться на уровне детских глаз, — воробушек.       Вздрогнув, мальчик - ему точно было не больше семи - потупил взгляд, удивляясь. Он боялся подать голос, но, почуяв хоть капельку приветливости и тепла, протянул фантомные руки навстречу:       — Меня зовут Авдей, — он постарался улыбнуться, — а ты… ты будешь Снежинкой.       Ах, ну вот: ещё одно прозвище. Его имя, казалось, никогда не явится на свет: никто никогда не назовёт его Кадзухой.       — Интересно, почему именно его выбрало твоё милое и светлое детское воображение, — прядка выбилась из хвостика, невзначай давая молчаливый ответ.       — Ты выглядишь мягким и пушистым, хоть и демон, — маленькая ладошка без тени неловкости взяла его за щёки и часть идеально подходящих под описание прядок, — ещё и весь белый, как снежинки у нас на ставнях.       Демон сбился с дыхания, застывая. Тепло чужих ладоней прильнуло к его настоящей плоти, минуя всякий ложный покров. Мило. Этот ребёнок был до скрежета в груди тёплым.       — Всё же у меня появился достойный конкурент, — усмехнувшись, Ворон старался не двигаться, дабы не сбить акт такого милого доверия, — в выдумывании поэтичных говорящих прозвищ, маленький, озорной и любопытный воробушек. Давай не будем отвлекать твоего отца от работы, — он услышал тяжелющий раздражённый вздох за спиной, — и разведём огонь в твоей комнате.       Этот ребёнок промёрз до костей, этот ребёнок упрямо не смотрел на отца, пряча взгляд каждый удобный момент. Этот ребёнок… вызывал грусть и беспокойство, эмпатию, сочувствие: в их семейных взаимоотношениях чувствовалась тёмная бездонная пропасть.       И этот ребёнок не знал его, но уже был к нему добр, зная его природу; он приоткрылся, и совершенно очевидно - он ответит ему тем же.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      Впервые за семь сотен лет жизни Ворон почувствовал нечто настолько сложное и комплексное… привязанность.       Приходя к историку на очередной вечер рассказов и записей - он всегда заглядывал к воробью. Этот мальчик тронул в нём нечто, чему он не мог дать толкового названия; открыл то, чего он ещё не испытывал.

      Он стал снежинкой в маленьких детских ладошках.

Погода портилась.

      Мрачно нахмурившись, демон осмотрел залитые кровью брюки и пиджак, не сдерживая тяжёлого выдоха: ну как он мог быть белой пушистой снежинкой? Острые чёрные когти втянулись поглубже; густые бордовые капли заскользили по пальцам и уже аккуратным ногтям.       Взгляд метнулся к двум безжизненным телам, распластавшимся на залитом красным снегу: убийцы. На их счету больше десяти женских и детских смертей, идеальная пища и способ продлить жизнь, но… убийц меньше не стало, он занял их место.

Чудовище убило чудовищ, не более.

      Тихий звон донёсся до чувствительного слуха. Ах, его уже ждут? Ещё пару минут на свежем воздухе; ему нужно прийти в себя и угомонить всё то ненавистное, что так и молило его растерзать остатки.

Прекрасно. Тишина.

      Отвернувшись от тел с характерным снегу хрустом, Белый ворон подправил ворот рубашки, вытягивая облачённую в перчатку кисть в сторону. Щелчок.       Мгновение, и его замёрзшие щёки объяло тепло уже выученной до мелочей бедной, но всё же уютной гостиной. Идеально белый и чистый костюм тут же поймался радостным детским взглядом.       — Отец скоро придёт, — сидя у огня воробей улыбался, мгновенно заряжаясь жизнью от одного лишь его присутствия, — ему нужно подготовить что-то… а, ну, — он пытался вспомнить какое-то заумное слово, — черт…

…Прямо сейчас шёл к нему; только потерялась буковка ё.

      — Чертёжные инструменты? — демон уточнил, ловя кивок, — хорошо. Приятно осознавать, что дело его жизни наконец подходит к концу, — усевшись рядом, он выудил из воздуха кусочек удобной для вырезания деревяшки.       Когда-то его руки служили лишь боли и насилию; у них не было тяги к созиданию, но сейчас… он шёл по пути постепенного исправления. Дабы согреть промёрзлое детское сердце, он научился вырезать для него фигурки и игрушки, коих - грустно - у ребёнка никогда не было.       Некогда испачканный кровью… он сидел с ребёнком на своём постеленном пиджаке, с теплом рассказывая старинные небылицы и мифы, старательно вырезая когтями аккуратную птичку.       Жизнь вновь приобретала вкус. Не такой острый и яркий, как раньше, а нежный, мягкий и ненавязчивый, но…

Один роковой день изменил абсолютно всё.

      Проведя в этом доме несколько долгих лет, став ребёнку чуть ли не родительской фигурой, Белый ворон упустил из виду момент, когда чужая ранее сглаженная одержимость превратилась в манию и горестную ярость. Глава дома, умело пряча всякие чувства, копил в себе злость и ненависть, которая…

Жила в нём с самого рождения сына.

      Рукописи были закончены и, следуя условиям контракта, его исполнительная часть работы подошла к концу. Белый ворон не собирался забирать душу сейчас: он принял решение отложить её получение на глубокую старость; тогда, когда смерть сама постучится в двери.

Он не хотел оставлять мальчика без отца.

      Откликнувшись на зов в их самый последний день, демон перешагнул порог повергнутого в хаос кабинета: главный исследовательский стол был перевёрнут и надломлен; все бумаги - скомканы и разбросаны, а шкафы - подкошены и разбиты. Не проявив и капли лишних эмоций, он зашагал к одиноко восседавшей на стуле посреди разрухи фигуре, но резкий истеричный крик заставил его застыть:       — Его нет, — кулак со всей силы впечатался в стену, вынуждая демона задуматься: а не треснула ли парочка хрупких костей? — Нет, слышишь?!       Зашагав по хрустящему под ногами стеклу от колб и склянок, Ворон внимательно смотрел, наблюдая, но не спеша говорить.       — Дело моей жизни готово, ха-ха, но…       Резко встав и обернувшись, мужчина впился в спокойные ярко-красные глаза; гримаса горечи и ярости, казалось, стёрла с него всё человечное.       — Это не помогло, слышишь? — поднявшись и сделав рваный шаг, он ткнул демона пальцем в грудь особенно сильно; послышался неприятный хруст, тень боли залила его лицо, но он продолжал: — Я не нашёл смысл. Даже близко! Вот они, посмотри, — он указал на полочку, демонстрируя труды всей своей жизни: единственный нетронутый в ярости элемент, — лежат все такие идеальные, точные, как я и мечтал, но…       Кадзуха внимательно слушал, следя за каждой безумной переменой на человеческом, хорошо изученном лице. Он не испытывал ничего, кроме безмолвного сочувствия.       Этот мужчина никогда не любил своего сына, даже больше: в нём слышалась и виделась ненависть, природу которой он всё никак не мог постичь. Этот человек был глубоко несчастен, ища для себя одержимость, гиперфиксацию, чтобы жить, нет, просто существовать.       — Я ничего не чувствую!

Взгляд Кадзухи дрогнул. Он понимал.

      Но смысл мог быть рядом, смысл мог найтись, прояви он хоть немного тепла к ближнему: сыну, что самозабвенно любил его несмотря на всю жестокость. Только протяни руку, открой хоть маленькую затворку в сердце...       — И какого ответа ты от меня ждёшь? — голос демона наконец разбавил ранее одинокий монолог. — Ни одно существо в мире не способно подарить тебе смысл. Ни я, ни другой демон, ни даже Бог, — его взгляд опустился, всматриваясь в чужую узкую грудную клетку. Ноготь на указательном пальце удлинился, надавливая на самое сердце, — только ты. Это очевидная истина, которую ты всё никак не хочешь принять…       — Нет, — человек перебил, не спеша отстранять руку, — ты не понимаешь. У меня был стимул, у меня была жизнь, у меня, — его голос дрогнул, — у меня был смысл.       Дёрнув головой, Кадзуха вновь молчал, наблюдая и улавливая каждое слово. Его понимание людей не было идеальным, просто не могло, но он слышал каждый оттенок горечи; особую глубокую боль.       — Она умерла, — человек опустил голову, — совсем молодой. Женщина, которую я любил. Умерла из-за…       Руки сжались в кулаки; не сдержавшись, он грубо перехватил запястье демона, сжимая его в порыве вновь накатившей ярости:       — Из-за этого сопляка, — он впился в дрогнувшие алые глаза, — когда он даже не успел до конца родиться. Каждая черта его лица, глаза, веснушки и эти ненавистные кудряшки… напоминают мне о ней. Я мечтал избавиться от него, я мечтал… уйти вместе с ней, но вместо этого ушёл в исследования. Во всю эту бессмысленную чушь! А сейчас… ничего не осталось. Ни-че-го.       Кадзуха хмурился с каждой последующей секундой. Ему не нужно было дышать, но, тем не менее, грудная клетка казалось до боли сжатой.       — Моя просьба не исполнена, — усмехнувшись, человек продолжал, — смысла нет. И я позволю себе последнее желание, которое точно принесёт мне покой…       Несуществующее сердце сжалось, ком подступил к горлу. Плохое предчувствие, тревога, нарастающая боль.       — …Убей то, что убило мой смысл, бессердечный Белый ворон. Ты не можешь не исполнить мою просьбу, и ты станешь тем, кто поставит точку на моей жалкой трусости. Мне… никогда не хватало сил.

Мысли погрузились в тишину. Огромного размера цунами рвалось к нему на всех скоростях, дабы окончательно сбить с ног.

Больно. Больно. Как же больно.

Его бессердечное тело рассыпалось на осколки. Слёзы подступили к векам, ненависть и злость разлились в груди кипящей желчью:

Он не имел права ослушаться. Не верил, что мог.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

Уже который стук в дверь запертой настежь комнаты не привлёк внимания.

      Так вот каково это - терять тех, кого любишь? Скольких любимых без тени сочувствия отнял он?       Тихие всхлипы отбивались от закрытых на ставни окон; сбивчивое дыхание не могло найти себе укромного уголка.       Больно. Он не мог смотреть на себя; от одного лишь отражения… тошнота подступала к горлу. Ногти впивались в уже чёрную кожу; его человеческая оболочка трескалась по швам, являя истинное чудовище, коим он всегда был. Каждую секунду, каждый свой грязный вдох.

«Я знаю, что ты не можешь иначе»

      Слёзы текли по щекам, капая на пол прямиком со стула, который он не покидал на протяжении уже долгих часов; подогнутое колено дрожало, смольные когти на руках заострялись и втягивались. Он чувствовал, как слёзы текли по спине, затылку, рукам и лицу… Он чувствовал.

Впервые так сильно.

«Я знаю, что отец меня никогда не любил»

      Его вещи валялись на полу, он не мог позволить надеть себе белое. Чёрный был подходящим. В этом цвете хотелось утонуть.

«Я прощаю тебя»

      Запах пролитой крови ударил в голову воспоминаниям, вырывая из груди пару особенно горестных рыданий. Убитый таким молодым воробушек не покидал мыслей, всплывая, всплывая, всплывая… всплывая. Руки казались мокрыми, зловонными, грязными, их хотелось отсечь; когти впились в кожу сильнее, проливая на комод пару капелек чёрной крови.       Внутренняя презренная часть, его демоническая суть шептала: «Тебе понравилось. Позабыв привкус крови невинных, ты так же забыл, какой вкусной и дурманящей она может быть».

Заткнись. Замолчи. Нет. Нет… Нет-нет-нет…

      Подняв взгляд, Кадзуха впился в своё уродливое искажённое отражение. Распущенные волосы нависали непослушными длинными пучками, оставляя один-единственный истинный ядовито-красный глаз. Окроплённая багровыми слезами чёрная плоть поглощала всякий оттенок белого; ногти обеих рук впивались в щёки в акте безмолвного ужаса.

«Как демон, как адская тварь… ты получил удовольствие»

      Зажмурившись с вновь подступившими слезами, он закричал, вынуждая замыленное зеркало громко треснуть. Болезненные рыдания залили погрузившуюся в хаос комнату какого-то забытого богом трактира, вгоняя всё, что только могло гореть, в абсолютный хаос.       Некогда цельные свечи превратились в багровые, как и его слёзы, восковые лужи. Холодный огонь обгладывал всё, до чего только мог добраться; учащённая пульсация его тела отдавала по стенам вибрацией, погружая всех горе-постояльцев в ужас.

Никакого удовольствия… лишь… больно.

      Отец воробья покончил с собой, а его руки… залиты кровью на всю оставшуюся вечную жизнь. Он не взял его душу по контракту, он… сбежал; а малыш, воробушек, будучи убитым высшим демоном…

Никогда не попадёт в Рай.

Больно. Горько. Ненавистно. Его вспороли изнутри. Пережевали и выплюнули, оставляя без формы.

Никакой привязанности, никакой любви, никакой близости… никогда.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      — Скарамучча? — голос главного Отца - его жертвы - прошёлся по главному залу. — Сынок, мне нужна твоя помощь.       Невероятный красоты юноша поднял на него тяжёлый взгляд, откладывая книгу, коей ранее он уделял всё своё внимание.       — На твоём попечении столько мелких негодников, — вздохнув, названный звонко захлопнул книгу, укладывая её на скамью, — но в упряжке у тебя вечно я. С таким бешеным темпом я, скорее, скончаюсь раньше, чем стану Отцом.       Белый ворон позволил себе краткую усмешку, перетекая тенью к самому карнизу.       — Уготовленная тебе Богом роль требует сил и полнейшей вовлечённости, — главный священник продолжал, окидывая сына усталым взглядом, — на верной службе у тебя не может быть своего «я», прими это как должное. Ты служишь людям.       — Не все люди заслуживают этой самой службы, — встав и поправив подол рясы, Скарамучча зашагал к опекуну, — и вряд ли ты сможешь меня когда-либо переубедить.       Красивый. Цепляющий. Необычный. С этим человеком хотелось поговорить: он казался достойным собеседником, он казался… до смерти интересным. Циник в стенах церкви, готовый накренить её лживые основы - настоящее чудо.       — Твой эгоизм уйдёт с возрастом.       — Я эгоист с пелёнок. И уже по всем меркам взрослый.       Тяжело вздохнув, он силой заставил себя отвести взгляд, дабы нагло не пялиться: deus, а ведь было на кого; он прикрыл все глаза. Отстранившись той же тенью, демон заскользил по колонне вниз, вселяясь в одного из своих малышей-воронов.

Его… ждёт работа.

       Все люди разные: и хорошие и плохие - к такой истине Белый ворон когда-то пришёл. Пожинал и судил он только плохих, дабы жить осознанно. И его решения должны оставаться беспристрастными, а милость на последние слова - всегда.

И его ждёт…

То, чего он никогда до конца не чувствовал: нового уровня любовь.

═══════ ✟ ═══════

Это точно нужно переварить. Разложить в голове по полочкам.

      Скарамучча стал первым, ради кого Кадзуха - Белый ворон - нарушил свою клятву, невероятно. Он стал первым, ради кого тот пошёл наперекор всей своей сути; принёс жертву. И теперь он понимал, почему тот выражал презрение в сторону всех нарушителей контракта, как тогда, на обряде экзорцизма в их скромной церкви: он сам... был вынужден соблюсти всего его условия когда-то. Даже под предлогом вечного груза вины.       — Я ни черта не поел, — позволив себе первое после рассказа слово, Скарамучча мягко хмурился, — Кадзуха, это…

Невероятно, потрясающе, и...

      — Зато выхлебал чашки четыре чая, я польщён, — подперев щёку рукой, Белоснежный привычно переспросил, — это?       — Удивительно. У меня… никогда не было даже близкого понимания, что ты, — он вновь застопорился, подбирая слово.       — Что я…?       — Господи, да я терпеть не могу эту твою привычку, — сорвав крестик с груди, Скарамучча, вздыбившись, швырнул его в демона, тут же ухмыляясь его искреннему «ай». — Так вот, — он показательно прокашлялся, — что ты прошёл такой длинный и сложный путь. Я… всегда мечтал понять тебя, как бы ни раздражался моментами. С самого начала.       Мягко улыбнувшись - и отпрянув от крестика - Белоснежный махнул двумя пальцами вбок, пододвигая миску к спутнику поближе, вынуждая её раздражающе прокатиться по коре бревна, на котором Скарамучча с душой расселся.       — У нас ещё столько времени, чтобы погрузиться во все детали, которые я мог упустить, а я точно мог, — взяв в руку чашку чая, он сделал долгожданный глоток, расслабленно выдыхая. — Как приятно вот так оголиться. Казалось, я всю жизнь шёл именно к этому, ох, а теперь…

Его нежно-алый взгляд приобрёл видимые строгие нотки:

      — Ешь.