сны ткнутся из обрывков вечности

Он распахивает глаза, когда утро только сонно опускается на город, целуя робкими золотыми бликами ржавую кровлю крыш домов. Постель рядом пустая и одиноко-холодная; у Антона в ногах лежит аккуратно наброшенный поверх одеяла клетчатый плед. Приходится долго тереть руками глаза, чтобы сфокусировать зрение; кое-как проморгавшись, он медленно садится, опираясь на спинку дивана, и отчаянно пытается осмыслить происходящее. Арсений сбежал. Арсений приснился ему, материализовался из сна, спал с ним на одном диване, робко прижимаясь спиной, и сбежал наутро. Антон оглядывает комнату: никаких следов его присутствия не обнаруживается, и начинает казаться, что всё произошедшее было единым, цельным сном. Сном во сне — бывают же такие? Антон тянется за телефоном, чтобы загуглить, и натыкается рукой на тонкую синюю шерстяную нитку — ту, которая была у Арсения на запястье. Он крутит её в руках, аккуратно проводя пальцами по разлохматившимся кончикам, и, поддавшись внезапному порыву, завязывает на левом запястье, затягивая хвостики узелка зубами.

***

В университет Арсений не приходит. Он не появляется ни на следующий день, ни позже: исчезает, бесследно растворившись, будто никогда никакого Арсения и не было; но синяя нитка на запястье, память о свежем хвойно-цитрусовом рождественском аромате, приносящим вместе с собой воспоминания о чём-то далёком и детском, и ворочающееся в груди чувство говорят Антону — Арсений был. Арсений совершенно точно был, потому что его просто не могло не быть: дотошно зубрящего каждую тему учебника, оставляющего корочки от пиццы Антону, улыбающегося так, что от улыбки этой сводит нежностью внутренности, словно зубы от терпкой айвы. Антон пакует всю свою пугающую тревогу, заталкивает подальше в грудную клетку, закрывает на замок рёбер — но сдаётся ему, что ключ от замка у Арсения. Город безучастно молчит, не выдавая присутствия. У Антона вокруг — до боли полная пустота, вакуум, отсутствие атмосферы; он нажимает на контакт, неловко печатает замёрзшими пальцами Арсению короткое «где ты? позвони», а затем, покрутив телефон в руках, добавляет следующим сообщением «пожалуйста» и блокирует экран. Не думать, не думать, не думать — но всё это бессмысленно, он знает; шмель в голове жужжит всё громче и назойливее, и от подтачивающей изнутри тревоги никуда не деться. Город встречает первый снег, и на пару часов улицы становятся счастливо-белыми; правда, уже к вечеру он тает, превращаясь в серую жижу под ногами, истоптанную потоком прохожих. Холодное осеннее солнце тонет в туманной дымке, едва проглядывая из-за облаков, пытается дотянуться кончиками лучей до озябшего Петербурга. Антон неловко сутулится, мокрый и продрогший. Усталость скребётся тупыми когтями — по ощущениям, где-то в желудке. Он бросает привычные ночные смены в круглосуточном магазинчике у дома и снова выкладывает объявление с репетиторскими услугами по математике на Авито, искренне надеясь вывезти уроки вместе с написанием курсачей на заказ. Цена ниже рынка делает своё дело, и на несколько часов в день получается отвлечься на учеников, объясняя попеременно то логарифмы, то дифференциальные уравнения. Когда Арсений отсутствует третий день, настороженность Антона перерастает в тревогу: сообщения тот тоже игнорирует, и они висят в заброшенном диалоге, тоскливо светясь одной галочкой. Около контакта горит безучастное «был в сети давно». Первым местом, которое приходит Антону в голову, оказывается кофейня; в конце концов, кажется, Лиза вполне посвящена в эти магические штуки и способна хотя бы отдалённо объяснить происходящее. Высидев, по ощущениям, бесконечные три пары, Антон выскакивает из университета, застёгивая куртку на ходу. В груди колет тоскливое чувство: путь, петляющий по неприметным дворам, кажется долгим и тоскливым без Арсения под боком. Когда он наконец попадает в последнюю подворотню, выворачиваясь из арки прямо к двери кофейни, и дёргает круглую ручку, та не поддаётся. Табличек о закрытии или перерыве нет, поэтому Антон ждёт несколько минут, неловко переминаясь с ноги на ногу, дёргает ручку ещё раз и для верности стучит — ничего не происходит. Согревая дыханием замёрзшие руки и отчаянно пытаясь не окоченеть окончательно, он разворачивается, чтобы нырнуть в арку, проклиная всех чертей, а вместе с ними вурдалаков, ведьм, леших и прочую нечисть. Застряв в паутине собственных мыслей, он едва не пропускает нужный ему древний автобус, по ощущениям — какой-то дореволюционной серии, забитый людьми и поскрипывающий медленно, будто бы нехотя открывающимися дверями. Антон заскакивает внутрь и, стараясь никого не задеть, торопливо протискивается между сиденьями, чтобы найти пустое место и согреться. Устраивается где-то сзади, практически на колёсах автобуса, где всегда до невозможности трясёт, несмотря на относительно недавно отремонтированные в центре дороги — по крайней мере, большинство из них. Примостившись на сиденье, обтянутом повидавшей многое на своём веку и порядком вытертой синей тканью, он откидывается на жёсткую спинку, прикрывает глаза — пытается приглушить совещающихся тараканов в голове, чтобы хоть какое-то время не думать об Арсении. Вытягивает наушники из кармана куртки, распутывает провода, напоминающие клубок змей, переплётшихся хвостами. Аирподсы сегодня остались дома, да и в целом в холодное время года он их старается не брать: первая модель быстро садится на морозе. Находит в плейлисте что-то из Кисс, врубает погромче, чтобы заглушить нервы музыкой, — приём проверенный, в девяноста девяти процентах случаев срабатывает. На следующий день Петербург, глухой и безучастный к его тревогам, снова крошит с неба мелкие хлопья снега, рассыпает их на подтаявшие за ночь тротуары. Антон едва не опаздывает — идёт от автобусной остановки медленно, переступая по-пингвиньи и отчаянно пытаясь не поскользнуться на ледяной корке, покрывающей асфальт, который ещё не засыпали песком; по пути уворачивается от бессмысленно шуршащих мётлами дворников и едва не слетает с обледеневших ступенек университета. Тот выглядит непривычно притихшим, и даже обыденный гвалт студентов, кажется, отсутствует — или же он надумывает лишнего, впрочем. Антон несколько пар настойчиво выслеживает одногруппников Арсения, чтобы расспросить их в перерыве, — и, наконец, ловит около двери кабинета Шульгина. Они никогда толком не были знакомы: их общение ограничивалось фактом того, что один раз Антон скидывал ему прорешанные тесты по Питону. — Ты знаешь адрес Арсения? — без предисловия спрашивает Антон, когда Саша тормозит около него. — Зачем тебе? — вскидывает брови тот, обводя его странным взглядом. — Как минимум, он почти неделю не появляется в универе, — пожимает плечами Антон. — Плюс он не отвечает на сообщения и даже не читает их. — Заболел, может? — прищуривается Шульгин, и что-то в его взгляде Антону не нравится. — Чего ты дёргаешься. — Саша, — устало говорит он. — Скажи мне, пожалуйста, адрес Арсения, и я от тебя отъебусь. — Почему ты считаешь, что он у меня есть? — качает головой Шульгин. — Во-первых, вы одногруппники и знаете адреса большинства, скорее всего, — отвечает Антон. — А во-вторых, внутреннее чутьё подсказывает, что ты должен знать. — Оригинальное у тебя внутреннее чутьё, — присвистывает тот, морщась. — Скину сейчас тебе.

***

Изрядно потрёпанная сталинка вырастает перед Антоном, щетинясь тремя щербатыми подъездами во дворе-колодце и извиваясь линиями покорёженных водосточных труб, которые льнут к потрескавшемуся фасаду. Арсений должен обнаружиться в подобии коммуналки на втором этаже — Антон не успевает нажать облупившуюся кнопку звонка, как дверь распахивается. Рыжеволосый парень замирает на пороге с настороженным видом, и Антон едва успевает подставить носок кроссовки, чтобы дверь не захлопнулась прямо перед носом. — Я ищу Арсения, — хрипло говорит он, и каждый звук царапает горло после уличного мороза, — он здесь? — Здесь нет никаких Арсениев, — коротко бросает парень, продолжая напряжённо следить за каждым действием Антона. — Мне сказали, что он живёт тут, — Антон скользит взглядом по темноте квартиры, пытаясь выловить хоть одну зацепку; всё, на что он натыкается, — это календарик с фотографией какого-то горного вида, криво повешенный на вбитый прямо в облезшие и выгоревшие полосатые обои гвоздь. Парень внезапно отступает, пожимая плечами с не слишком радушным видом, и неопределённо машет рукой в сторону длинного коридора. — Успехов в поисках, — почти равнодушно говорит он, и Антон не может опознать сарказм в его фразе. Стены здесь косятся друг на друга, и в какой-то момент начинает казаться, что сейчас они сойдутся вместе и соединятся в одно целое, замуровав свою жертву в узком пространстве слабо освещённого коридора. Под потолком болтается единственная лампочка на тонком ветхом проводе: судя по количеству излучаемого ею света — экономка; паркетная «ёлочка» натужно скрипит под ногами, и непредусмотрительно разувшийся Антон осторожно стряхивает с носка пыль. Квартира не ощущается жилой, но он всё же доходит до дальней двери, чтобы проверить собственное смутное ощущение близкой разгадки, поселившееся внутри. Дверь поддаётся, когда Антон неловко толкает её плечом, и открывается с сиплым кряхтеньем петель; в комнате пахнет паркетными досками и сыростью, но вместе с тем он улавливает привычный пряный запах кофе. Антон нашаривает выключатель люстры с одним разбитым плафоном и ощупывает светлеющую комнату взглядом: в ней нет ничего, что хоть как-то выдавало бы присутствие Арсения, — аккуратно заправленная железная кровать с простым однотонным бельём, большой зелёный шкаф в углу, чуть склонившийся набок, и совершенно голые стены: ни постеров, ни открыток, ни гирлянд; вместе с тем под кожей отчаянно зудит ощущение чужого присутствия. Антон напряжённо оборачивается, чтобы проверить обстановку: как в детстве, когда идёшь в потёмках до туалета, выставив перед собой руки в попытке не поцеловаться со стеной, и на всякий случай оглядываешься, выясняя, не собирается ли подкроватная нечисть покушаться на твои голые пятки. Антон замирает, когда улавливает шорох чьих-то шагов в коридоре. Где-то в животе колотится неуёмное сердце, и не получается вдохнуть, так что он молча глотает воздух ртом и торопливо оглядывает комнату. Расползающийся по мышцам страх, липкий и приторный, ощущается совершенно иррациональным — скорее всего, по коридору идёт тот парень, который встретил Антона на пороге, или один из жильцов коммуналки, — но он глупо поддаётся первому желанию бегства и неаккуратно дёргает на себя дверцу шкафа, распахивая её и с заходящимся сердцем заглядывая внутрь. Пустота уставляется на него в ответ: ни одежды, ни каких-либо бытовых вещей в шкафу нет, и даже не один захудалый скелет не валится Антону на голову, когда он всё-таки лезет в темноту, ощупывая деревянные стенки. Антон пытается притянуть к себе створку так, чтобы усталые петли не заскрипели, и одновременно не чихнуть от пыли, и всё это по-детски нелепо до того момента, когда в комнату заходит Арсений — ровно тогда, когда дверца наконец закрывается с тихим стуком. Паркет, мерзко сипевший пару минут назад, под ногами Арсения не издаёт ни звука; тот осторожно садится на кровать, придерживаясь за железную спинку. Антон напряжённо следит за ним через замочную скважину, щурясь; его всё ещё не отпускает прочно засевшая в груди тревога. Тот медленно кладёт руки на колени — все его движения настолько медленные, что Антон начинает сомневаться в скорости обработки информации собственного мозга, — и внимательно разглядывает почерневшие стыки паркетных досок, будто там написан план захвата целого мира. Арсений кажется обычным, стандартным Арсением — тем самым, который искренне желал удачи перед экзаменом, показывал затерявшуюся во дворах крохотную кофейню, с затапливающей всё вокруг, незаканчивающейся нежностью грел его руки в своих, — но он уже не склонен доверять первому впечатлению. Не шевелиться, думает Антон. Главное — не шевелиться и просто понаблюдать, что будет дальше. Конечно же, он шевелится. Попытка разогнуться из скрюченной позы, в которой видно хоть что-то через замочную скважину, проваливается, когда он с предательским шорохом задевает плечом стенку шкафа. Арсений поднимает взгляд, уставляясь точно на шкаф. Глаза у Арсения чёрные, и зрачков в них нет. Он выглядит точно так же, как Арсений из Антоновых снов, — только без когтей и зубов; в тёмных глазницах не читается ни одна эмоция, и Антон ёжится, чувствуя, как во внутренности заползает, подпитывая страх, потусторонний холод. Антон пытается уцепиться пальцами за ручку шкафа, но поверхность дверец изнутри абсолютно гладкая, и ладонь соскальзывает. Тусклый свет люстры добавляет жутковатого антуража, и он ощущает себя в детской страшилке про чёрный-чёрный дом и чёрного-чёрного человека, вот только всё это происходит наяву. — Он не может вернуться, — тихим и глухим голосом чревовещателя говорит копия Арсения: его губы не шевелятся, — пока ты носишь нитку. Антон на мгновение отводит взгляд, не в силах смотреть в бесконечную черноту чужих глазниц, но, когда, моргая, снова приникает к замочной скважине, в комнате уже никого нет; всё ещё не решаясь открыть дверцу, он неловко садится на пол шкафа, уже не пытаясь отряхнуться от пыли. — Антон? — слышится голос из коридора, и приходится вновь замереть, — ты там заблудился? Он ожидает увидеть очередного двойника Арсения, но вместо него в комнату заглядывает парень, впустивший Антона; приходится неловко толкнуть дверцу шкафа и вышагнуть из убежища, попутно отряхивая штаны от налипшей пыли. — Я тут это, — говорит Антон, на ходу придумывая теорию, которая будет звучать достаточно убедительно, чтобы обосновать его нахождение в пыльном покосившемся шкафу, — исследую. Территорию. — Успешно? — хмыкает парень; выражение его лица, впрочем, всё ещё не читается, но снимающего паутину с волос Антона он рассматривает с неким подозрением во взгляде — или тому так только кажется. Впрочем, он тоже явно удивился бы незнакомцу, внезапно ввалившемуся в квартиру и полезшему в видавший виды древний шкаф. — Вполне, — отвечает Антон, и с его кофты сыпется что-то подозрительно напоминающее шелуху от семечек. — Наисследовался. Пойду. Только преодолев три лестничных пролета — неоднократно споткнувшись на выщербленных ступеньках — и оказавшись на улице, он осознаёт, что не спросил, откуда тот знает его имя, если Антон так и не представился.

***

В эту ночь Антон решает выцепить Арсения из сна осознанно: в конце концов, если он смог вытащить из того мира его кепку, возможно, и целого Арсения получится? Мысль об опасности подобной затеи приходится отодвинуть на второй план; Антон невольно чешет запястье под шерстяной ниткой, сдвигая её в сторону. Проверить, были ли слова двойника Арсения правдой или ложью, пока не предоставляется возможным, так что импровизированный амулет всё ещё остаётся на руке. Где-то во дворе глухо хлопает дверь подъезда; город кутается в беззвёздное одеяло, погружаясь в свой привычный обрывчатый, чуткий сон, и Антон гасит сутулящийся на прикроватной тумбочке торшер. Спать не хочется, и он ворочается на постели, пытаясь устроиться поудобнее; нетерпеливое ожидание покалывает кончики пальцев. В окно заглядывает настойчивый луч фонаря, рисуя на обоях оранжевые полосы, — Антон морщится и отворачивается лицом к стене. Он открывает глаза уже во сне, оказываясь в полутёмной подворотне и едва не наступая в расползающуюся по голому бесснежному асфальту лужу, в которой отражается покосившийся водосточный жёлоб, — значит, в этот раз реальность вновь искажается и показывает ему отнюдь не позднюю осень. С противоположной стены дома на него призывно смотрит обшарпанная арка — видимо, двор проходной, — и он медленно идёт в ту сторону. В какой момент подле него возникает человеческая тень, отследить не получается, и он резко шарахается, впечатываясь плечом в стену; на голову что-то сыпется, и Антон мысленно надеется, что это просто извёстка, а не какие-нибудь останки человеческих костей. Тень обретает черты лица Арсения: на этот раз она чуть больше похожа на реального Арсения, в отличие от двойника в квартире, хотя Антон не может осознать почему; возможно, эта версия хотя бы пытается подражать человеческим эмоциям, а не замирает с ничего не выражающим видом. Впрочем, получается у неё так себе, потому что в следующее мгновение копия Арсения расплывается в довольно кошмарной улыбке; глаза у неё в этот раз не чёрные, а пустые — в них нет ни радужки, ни разлитых по всей глазнице чёрных зрачков. Воздух, холодный и отрезвляющий, с трудом врывается в лёгкие. — Сними нитку, — хрипло говорит лже-Арсений, и звук его голоса настолько похож на голос Арсения из реальности, что Антон вздрагивает, — и я найду тебя. За спиной у него растекается что-то красное, и Антон на мгновение переводит взгляд на стену: что-то похожее на руну расцветает на облупившейся жёлтой краске, будто прорастая сквозь штукатурку. Когда он поворачивается, в подворотне уже никого нет, но сон почему-то не заканчивается; Антон медленно шагает к руне, чтобы коснуться её очертаний пальцами, и она не исчезает, а, наоборот, пачкает его руку красной, подозрительно похожей на кровь краской. Когда он выходит из арки с противоположной стороны, пытаясь оттереть липкую жидкость с ладони, там оказывается ещё один двор, но калитки нигде нет; значит, он ошибся, и здесь на самом деле тупик. Белёсое пасмурное небо равнодушно смотрит на него сквозь паутину натянутых проводов, когда он поднимает голову; окно над козырьком подъезда натужно скрипит, распахиваясь от ветра. Антон разворачивается, собирая все оставшиеся крупицы воли, чтобы пройти через арку снова, и мысленно готовится к появлению очередной копии Арсения — или кого-то похуже, — но ничего не происходит. Он проходит через подворотню, где со стены на него всё так же смотрят красные линии с подтёками, выстраивающиеся в неровную фигуру, и выныривает во дворе, куда сон забросил его изначально. Только вот выхода из этого двора тоже нет. Антон поворачивается на пятках, осознавая всю нелепость ситуации: его заперли в двойном колодце без шанса выйти. Калитки отсутствуют, все подъезды на магнитных замках, вылезти на крышу по водосточной трубе — не вариант, значит, ему нужно что-то сделать, чтобы вернуться из сна; достать какую-нибудь вещь? Антон закрывает глаза, пытаясь представить Арсения — настоящего Арсения, с его нелепой растрёпанной челкой, обгрызенными ногтями и смешливыми светлыми глазами, — и голову простреливает жгучей болью. Он морщится, прижимая к пульсирующим вискам липкие ладони, но боль расползается по всему телу, и Антон, отчаянно жмурясь и стараясь удержать под веками расплывающуюся проекцию Арсения, неловко оседает на мокрый асфальт. Его пробирает мелкая дрожь, и он невольно обхватывает себя за плечи в попытке унять судорогу; одежда быстро пропитывается влагой с тоненьких ручейков, которыми плюются водосточные трубы. Антон пытается перекатиться на бок, но внутри поднимается новая беспощадная волна боли, оставляющая его корчиться на асфальте, испещрённом глубокими трещинами, цепляясь за них пальцами. В какой-то момент он всё-таки распахивает глаза, позволяя проекции лица Арсения раствориться в памяти, и видит лишь темноту; он моргает вновь, и перед ним возникает стена с мелькающими на ней желтоватыми отсветами автомобильных фар. Сон отпускает его из своих цепких лап не сразу, но, когда Антон просыпается окончательно, по всему телу растекается колющий мышцы миллионами острых иголок жар; видимо, после его дневных пробежек по морозу в летних кроссовках ночью поднялась температура. Он вскидывается, почувствовав что-то липкое на ладонях, и тянется к тумбочке, чтобы включить торшер и увидеть засохшие подтёки крови, сбегающие по запястьям к предплечьям. Чуть выждав, чтобы перестала кружиться голова, слезает с дивана и доползает, предусмотрительно придерживаясь за стены, до ванной, где из зеркала на него устало глядит Антон с размазанной по лицу запёкшейся кровью: возможно, это побочный эффект ночной мигрени, вылившийся в очередное носовое кровотечение. Ледяная вода из-под крана несколько отрезвляет, и Антон сгребает остаток сил, чтобы дойти, всё так же опираясь на подворачивающиеся под руку предметы, до кухни и поставить чайник. Стрелки часов на стене не шевелятся, и Антон мысленно делает себе пометку купить новые батарейки; за окном угадывается едва заметный намёк на рассвет, тускло подсвечивающий лениво раскинувшееся над городом тяжёлое небо. Во дворе с надсадным, кашляющим рычанием заводится и отъезжает соседская машина, и улица начинает постепенно оживать. Скорее всего, уже семь или восемь утра — либо время во снах существенно искажается, либо он действительно проспал до самого утра и проснулся от кошмара лишь сейчас. Чайный пакетик рвётся, но упрямо не желает открываться, и Антон тянется за ножницами, чтобы отрезать верхушку фольгированной упаковки; некстати вспоминается лже-Арсений из сна, просивший — требовавший? — снять нитку с запястья, и Антон, следуя внезапному порыву, торопливо поддевает её кончиками лезвий ножниц. Когда они медленно смыкаются, ничего не происходит: нитка всё так же остаётся на запястье. Антон пробует ещё раз, и лезвия ножниц щёлкают, бессмысленно смыкаясь; он раздражённо дёргает за узелок, пытаясь стянуть нитку, но та не поддаётся — только плотнее обхватывает Антоново запястье, затягиваясь на руке ещё туже.