Обмани меня, если сможешь

BEL AIR Los Angeles, USA 25 June 2007 Румяная и запыхавшаяся после утренней пробежки Грейнджер толкает дверь особняка.  — Доброе утро, Гермиона, — улыбается Альфред, встречая у порога. — Доброе, Пэнси еще спит? — спрашивает она, поднимаясь по лестнице. — Да, мисс Паркинсон просила передать, цитирую: «Если в голову этой ранней Пикси придет идея потревожить мой нежный сон, видит Мэрлин, я брошу в нее Аваду наотмашь!» — поджимает губы Альфред, сдерживая улыбку. — Спасибо, дорогой! — бросает Гермиона через плечо и набирает полные воздуха легкие: — Паркинсон, проснись и пой! — выкрикивает что есть мочи, открывая дверь в спальню Пэнси. Тишина. — Оглохни, Грейнджер! — Протего! — отмахивается от заклятия Гермиона. — Долбанутая! Я вообще-то готовила Экспелиармус для твоей Авады! — смеется и ловит летящую в нее подушку. — Вали из моей спальни! — Тебя что, в лесу растили?! — издевается и, срываясь на бег, удаляется в ванную комнату. Паркинсон подрывается с постели, топот ног приближается к туалетной Грейнджер. Это чертова погоня. Гермиона захлопывает дверь перед носом Пэнси и удовлетворенно хихикает. — Твой кофе ждет тебя в гостиной!  — Иди к черту! — пинает ногой деревянную дверь брюнетка и вскрикивает от резкой боли. — Да чтоб тебя! Смех за дверью становится громче. — С добрым утром, Паркинсон! Слизеринка возвращается в постель, попутно бросая несколько запирающих на дверь своей спальни.  Около двадцати минут на спокойный сон у нее еще есть.

***

  — Побольше льда пожалуйста, Альфред, — потягивается на диване сонная Пэнси, — и яду. Дворецкий приподнимает бровь. — Хотите уснуть вечным сном, мисс Паркинсон? — Сегодня «да». — Никаких авроров в моем доме расследующих дело о «Спящей красавице», — восклицает Грейнджер, спускаясь по лестнице. — Принцев, желающих облизать принцессу, здесь не предвидится, так что у меня для тебя плохие новости, Пэнс. — Спасибо, Альфред, — улыбается мужчине брюнетка и тычет пальцем на бодрую Гермиону, — без тебя она бы умерла здесь от одиночества.  — Чистая правда, — хмыкает девушка, отсалютовав стаканом с лимонной водой. — А что касается одиночества…  Дверной звонок заставляет Грейнджер замолчать на полуслове и слегка нахмуриться. К ней не приходят гости без приглашения. По крайней мере через дверь. Чарити всегда предупреждает о визите, Паркинсон же вываливается из камина. На этом все. Других гостей в доме не бывает. Взгляд на Альфреда. Затем на Пэнси.  Тишина. — Я открою, — полувопросительно произносит дворецкий. Гермиона кивает. — Я же говорю, умерла бы от одиночества, — усмехается Паркинсон. — К целителю разума сходить не думала? Такая реакция на гостей — первый звоночек, — она явно подтрунивает. — Никто не знает, где я живу. В этом и суть, Паркинсон. Грейнджер переводит взгляд на появившегося Альфреда, вернее на то, что у него в руках. От дворецкого же возможно разглядеть только начищенные лаковые туфли. Он пыхтит. Первыми в гостиную входят несколько сотен, не меньше, почти что черных бутонов на полутораметровом стебле роз Kardinal 85. Темные, практически угольные бутоны. Что может быть пошлее этого избитого клише? — Бросай их на пол, Альфред, — отмахивается девушка, сузив глаза, — не стоит таскать тяжести. — С радостью, Гермиона, — хмыкает дворецкий, уводя руки от необъятного букета его роста. Влажные крупные бутоны с громким шлепком приземляются на белоснежный мраморный пол, несколько лепестков разлетаются вокруг кроваво-черной россыпи цветов.  Красиво. Будто в этой гостиной произошло убийство.  Кровавое, безжалостное убийство. — Вот тебе и доброе утро! — взмахивает руками Пэнси. — Ты знаешь, кто прислал это? — Есть одно предположение, — ухмыляется Грейнджер, подходя ближе к бутонам и выуживая черный конверт без тиснений, без каких либо опознавательных знаков. Даже сургучная печать не имеет оттиска. Она молча открывает конверт и несколько раз пробегается по строчкам. «Над искусственно выведенными экземплярами роз упорно трудятся люди, оттачивая их до идеала. Так, кто же потрудился превратить тебя в серого кардинала, Грейнджер?» Она прекрасно понимает посыл, ему интересно «что же ее так переебало», как выразился Нотт, что она стала такой. Другой. Что из чопорной заучки, озабоченной полиграфическими изданиями и потертыми обложками, она стала пересчитывать караты в бриллиантах, а шуршание книжных страниц сменилось шелестом банкнот.  Вот так ее развернуло на сто восемьдесят.  Люди.  Чертовы люди заставили ее стать такой. «Ты меня не знаешь, Малфой, но я покажу тебе. Совсем чуть-чуть. Покажу не почему, а кто я есть.» Пэнси подходит ближе, заглядывая в письмо. Гермиона молча передает ей лист черной, как смоль, бумаги с белыми буквами и шагает в сторону лестницы. В свою спальню. — Куда мне определить этот букет? — тихо уточняет батлер. — Левитируй в бассейн и наложи охлаждающие чары, я бы хотела их сохранить, спасибо, — бросает Грейнджер, поднимаясь по ступенькам. — Прости, что разбудила, Пэнс. Развлекайся, вечером мы поедем в Лос Анджелес.  — Грейнджер, не смей… — хлопок двери прерывает тираду Паркинсон, заставляя ее прикрыть веки и тяжело вздохнуть. — Давай я помогу тебе, Альфред, думаю ей нужно немного времени наедине с собой.

***

Закрывая дверь своей спальни, Гермиона присаживается на мягкий прикроватный коврик и облокачивается спиной о боковую часть кровати. Зарываясь пальцами в длинный ворс, она разглядывает себя в отражении зеркала. Безупречная укладка, костюм из эксклюзивного бутика, завитые ресницы, неброские, но для знающих многословные украшения. Парочка мимических морщинок, они отнюдь не портят внешний вид, только дополняют образ, делают ее живой. Глаза… Зеркало души? Разбить бы его к чертям, собрать в совок и вынести в соседский мусорный бак.  Чтоб ни одной крупинки не оставить. Забыть. LONDON 15 November 2001 Звон брошенных ключей на тумбу в прихожей квартиры Грейнджер. Сегодня она возвращается домой раньше обычного. А значит — не ночью. — Рон, я дома! Гермиона сбрасывает ботинки и вешает пальто на крючок. Стряхивает с зонта дождевые капли. Никто не выходит ее встретить. Странно, но ладно. Может Рон на Гриммо или в Норе? Она проходит на небольшую кухню, совмещенную с гостиной, и, оставив тяжелую сумку на столешнице, набирает воды в стакан. Облокачиваясь поясницей о тумбу, Гермиона оценивает состояние квартиры и тяжело вздыхает. Рубашка Рональда валяется посреди гостиной — видимо он куда-то торопился.  А может и нет, ведь чистоплотностью он вовсе не отличается. Разбросанные вещи не раз становились причиной бытовых ссор. Неужели нельзя складывать одежду в шкаф? Ты же волшебник, взмахни палочкой и дело с концом! В прочем это не единственное проявление «бытового инвалидства» у этого здорового человека. Молли точно заставила бы его перестирать вручную весь гардероб и сложить под линеечку, завидев подобное в своем доме. Гермиона улыбается своим мыслям, как очередной глоток воды вдруг становится поперек горла: ее глаза цепляются за нечто сверкающее на темном паркете.   Туфелька. Женская черная туфелька с россыпью камней на каблуке. Стакан в одно мгновение приземляется на столешницу. Она подходит ближе, прищуривается.  Это не ее туфелька. Такую пошлость Грейнджер не заставишь надеть даже под дулом пистолета. Подбираясь ближе к чужой обуви, она также приближается к двери хозяйской спальни. То, что касается ушей, ей определенно не нравится. Стоны, вздохи, невнятное бормотание. Секунда, и она уже толкает единственное разделяющее препятствие. Картина предстает малоприятная.  Некая блондинка скачет верхом на ее парне. Рука Рона обхватывает ее грудь, а другая сжимает ягодицу. Ее парень. Ее квартира. Ее кровать. И, черт возьми, ее любимое постельное белье! Внутри у Гермионы будто что-то надломилось, не то чтобы она бессмертно любит этого парня, но ЭТО. Это подкашивает нечто в душе, заставляет молча с широко распахнутыми глазами наблюдать за происходящим. Она просто не может поверить своим глазам. Грейнджер даже в худшем сне не могла предположить, что ее милый Рон, мальчишка с которым она подружилась на первом курсе, ее первый и единственный мужчина, с которым она делит постель уже как три года, может так с ней обойтись. Что-то щелкает в ее сознании, она твердо решает не проявлять своих эмоций. Нет, истерики и крики ничего не изменят. — Я вам не мешаю? Двое в ее кровати замирают. Повисает гробовая тишина. Рон соображает первым, сбрасывает с себя девушку и поднимается с постели. — Гермиона, это… — Не то, что я думаю? — она указывает рукой в область его паха, не сводя глаз с раскрасневшегося лица парня. Вряд ли от стыда. Он нашаривает полотенце, или что это вообще, и обматывает вокруг своих бедер. — Нет, это именно то, что ты думаешь…  Грейнджер прикрывает глаза, будто ожидала от него другую реакцию. Да она и ожидала другую реакцию! — Как долго? — Два месяца, — режет без ножа Рон. Гермиона невидящим взглядом смотрит в глаза парня, которого считала самым верным и честным человеком. Пусть он безалаберный, бытовой инвалид с отсутствием манер, и слегка не сообразительный, но она бы поставила руку на отсечение, стань вопрос о его верности. И как оказалось, осталась бы без руки. Непрошеные слезы накатывают, но она пообещала себе не плакать. Пока он смотрит. Пока эта белокурая девица, еще минуту назад скачущая на члене ее парня, смотрит. — Миона, ты сутками на работе, зарываешься в своих талмудах, а я — взрослый мужчина. Мне нужен секс, — Рон поджимает губы, втягивая воздух носом, а затем продолжает бить словами наотмашь: — Я хочу попробовать что-то большее, чем одну девушку стабильно раз в несколько недель. Он прав. Гермиона львиную долю своего времени проводит на работе. Секс не приносит абсолютно никакого удовольствия, потому она и не проявляет явной инициативы. Она может прожить и без этого. Разве раза в пару недель недостаточно? И что все в этом нашли? Может мужчины чувствуют как-то иначе? Даже если и так, разве это повод бежать под другую юбку, не разорвав устоявшихся отношений? Почему нельзя просто поговорить и разойтись на мирной ноте, без присутствия чужих гениталий на общей постели?  Разговаривать нужно через рот. Грейнджер всегда старается идти на диалог. Но, видимо, пока она разговаривает, рот этой девушки трудится в другом «важном» месте. Гермиона чувствует себя использованной. Обманутой. — У тебя, — обращается она к Рону, а затем переводит взгляд на ухмыляющуюся девушку в собственной кровати и исправляется, — у вас есть ровно два часа покинуть мою квартиру. Все твои вещи, которые останутся здесь дольше обозначенного времени — станут пеплом. Пеплом на ее душе. Господи, как это мерзко, как отвратительно она себя чувствует, покидая свою собственную квартиру и оставляя в ней частичку своей жизни. Десять лет дружбы, три из которых они были вместе, как нечто большее. Именно «нечто». Гермиона возвращается к себе домой глубокой ночью. Сколько часов прошло? Пять? Восемь?  Не важно. Она все это время бродила по улицам Лондона, слезы катились по ее щекам от того, какой несчастной она себя ощущала. Такой глупой и обманутой. Наивной. Бутылка виски приземляется на пол вместе с Грейнджер, съехавшей по стене. Ничего в квартире больше не напоминает о том, что здесь когда-то был Рон, кроме беспорядка и смятых другой женщиной простыней.  Она сожжет их.  Точно сожжет. Но сейчас ей нужен истошный крик, полный разочарования и опустошения. И она кричит. Запивает пустоту в душе первым попавшимся виски, не удосужившись даже призвать стакан. С горла. Вот так.  Все проходит. И это пройдет. SYDNEY  Australia  24 April 2002 Вчера отец поделился с ней сигарой. Грейнджер впервые закурила в двадцать один год. Больше она к этой кедровой коробке не притронется. Мама за те две недели, что Гермиона находится в Австралии, старается отвлечь ее от навязчивых мыслей о собственной неполноценности.  Она перематывает в голове картинки, подтверждающие слова Рона. Постоянно на работе, в свободное время в учебниках. Вместо покупки новых нарядов, предпочитает тратить галеоны на новые талмуды. Нет, она не замухрышка, следит за собой и своим внешним видом, но, видимо, этого не достаточно. Недостаточно для того, чтобы тебе не изменяли. Чтобы тебе не вонзили нож в спину. Школа закончилась, а заучка так и осталась заучкой. — Сегодня нас пригласили на прием, — щебечет Джин Грейнджер, присаживаясь на плед рядом с дочерью. — Пойдешь с нами? Гермиона поднимает уставшие потускневшие глаза на мать и отрицательно качает головой. — Да брось, милая, тебе нужно развеяться!  Если уж миссис Грейнджер что-то для себя решила, то ничего не может помешать ей воплотить задуманное в реальность. Вероятно, по этой причине Гермиона таки оказывается на том самом приеме.  Вместо того, что бы расхаживать по залу, она тихо сидит у барной стойки с опущенной головой и поглаживает пальцем ножку бокала, наполненного шампанским. Кажется, это уже пятый по счету. Может нет. Кто знает. — Какая удача, встретить такую прекрасную девушку в этом пресном месте. — В поле зрения появляется достаточно симпатичный парень с безукоризненным внешним видом. — Не против, если я составлю вам компанию?  Грейнджер отрывает глаза от пузырьков воздуха в бокале и оглядывается по сторонам. Он действительно обращается к ней? — Меня зовут Зак, — ухмыляется, разглядывая ее с азартом в глазах, — Зак Хубер. Хубер — это тот, который сын вдовца Оливера Хубера. Она что-то слышала об этом. Ее отец говорил, что этот Оливер, выходец из Австралии, является каким-то важным человеком, ведет бизнес в Европе и в своей родной стране. — Гермиона Грейнджер, — улыбается, пожимая протянутую руку. Они безостановочно болтают практически весь вечер. Зак оказывается отличным собеседником, правда, слегка заносчивым. На следующий день он неожиданно стучится в дверь дома Грейнджеров. Ведет Гермиону в потрясающий ресторан, всячески располагает к себе. Они видятся каждый день на протяжении двух недель. Хубер младший отвлекает девушку от саморазрушительных мыслей и этим он ей нравится. Он обходителен и очень вежлив, пока не случается нечто более разрушительное, чем ее мысли. Намного более разрушительное. В одну из встреч все происходит так романтично, что Грейнджер решает довериться Заку. Доверить свое тело. Да, может это и рановато, но кто вообще устанавливает эти временные рамки?  Ей хочется быть женственной, чувствовать себя любимой, понятой. И он все понимает. Да, понимает. Гермиона просыпается в его постели, когда он натягивает на себя брюки. Сонно улыбается. — Деньги на столе, — выплевывает Зак, застегивая ширинку. От былых любезностей не остается и следа. Она непонимающе хмурится. — Ты о чем? Парень картинно закатывает глаза, наклоняясь за своей футболкой, и тяжело вздыхает. — Ты казалась мне такой умной, пока постоянно что-то там рассказывала. Неужели ты решила, что у нас может что-то получиться? У меня, — он указывает пальцем на свою оголенную грудь, а затем на опешившую Гермиону, которая дрожащей рукой натягивает на себя простынь, будто накрывается не несчастным клочком ткани, а мантией-невидимкой, — с тобой. Она по-прежнему не соображает, что происходит. Не хочет соображать. Надеется, что это все еще сон. Какой-то издевательски страшный сон. — Я.. Я не понимаю… Зак нарочито возмущенно цокает языком и кривит лицо. Его раздражает то, что она не осознает очевидных вещей. — Меня взяли на слабо, Гермиона. Суть спора в том, чтобы затащить тебя в постель, — тонкие губы кривятся в ухмылке, когда он бросает оценивающий взгляд на девушку. — Как ты уже успела заметить — я выиграл. А теперь тебе пора. Компенсация на столе. Компенсация? Он выиграл. Выиграл. Он поспорил на нее. Блядскийбоже. Сколько же можно.  Измена. Спор. Что следующее? Грейнджер в тот же день покидает Австралию. Родителям объясняет, что ее срочно вызвали на работу. Еще две недели отпуска. Никто не звонит. Никто не заходит. Все знают, что она не в Лондоне. Да и кому заходить? Гарри или Джинни? Оба занимаются малышом Джеймсом. Идеальное время для самобичевания. Алкоголь и слезы. Вот чем она питается. Почему это происходит с ней?  В один из дней что-то в сознании Гермионы щелкает. Она не заслуживает ни капли такого отношения к себе. Ни со стороны других, ни со стороны себя самой. Отныне она не позволит никому подойти к ней ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Ни один мужчина никогда больше не сделает ей больно.  Никогда. Она сделает больно.  Ответит Заку так, чтобы стереть эту самодовольную ухмылочку с его лица. Выйдя из своей квартиры за кофе, Гермиона сталкивается на Косой Алее с Пэнси Паркинсон. — М-да, вид у тебя не из лучших, Грейнджер, — ухмыляется Пэнси, присаживаясь за ее столик. Пытливый взгляд оценивает воспаленные глаза с красной сеткой капилляров, серые мешки под ними. Пересохшим и истерзанным в кровь губам вряд ли поможет даже волшебный блеск с бадьяном. Собственная разработка слизеринской принцессы. Сухими кусочками кожи можно буквально оставить царапины. — Я не собираюсь спрашивать, что у тебя произошло, но ты знаешь, где находится мой дом, — она слегка прищурилась, не заметив реакции на свои слова. — Поговаривают, страдалицам там наливают вино и не задают лишних вопросов. И Гермиона приходит. Вероятно, это лучшее ее решение за последние несколько лет. Паркинсон и правда не задает вопросов — в этом нет необходимости. Грейнджер вываливает ей все, как на духу, сама.  — Скажи, что ты умеешь мстить, — единственное, что уточняет брюнетка, заметив огонь в карих глазах. — Изощренно и грязно. Умеешь ведь? — У меня есть отличный повод проверить, — решительно отвечает Гермиона, оставляя липкий след от бадьянового блеска на ободке бокала. — Мне понадобится твоя помощь. И Пэнси помогает, еще бы. Она всерьез берется за внешний вид подруги. И это воистину потрясающее зрелище. С тех пор они не расстаются. Спустя четыре месяца двери итальянского особняка Хубера открываются для Гермионы. Она втирается в доверие Оливера, отца Зака, умело играет на его чувстве потери. Он ведь вдовец как-никак. Влюбленный Оливер души не чает в миловидной девушке с четким планом в голове. Месть его сыну. Деньги. Связи.   Почему женщинам афера удается лучше? Есть одна непреложная истина: мужчина никогда не признает, что женщина умнее его. Он недооценивает ее, а она этим пользуется. Мужчина хочет быть героем и самое желанное для него — это слабая женщина. Грейнджер внезапно изменилась. Вернулась совершенно другим человеком, с новым мышлением, новой внешностью, новой душой. Девушка, которая слишком заботилась обо всех и обо всем, больше не заботится вообще. Она может быть слабой, когда это необходимо, и сильной, когда потребуется. Как сейчас. — Зак, знакомься, — гордо улыбается Оливер, представляя свою невесту, — это Гермиона, — хихикает, — пока еще, Грейнджер. Бриллиантовое кольцо сверкает на безымянном пальце, когда она демонстративно поправляет уложенные локоны. Лицо Зака перекашивает от шока. Кажется, что еще секунда, и он потеряет сознание, а его широко распахнутые глаза выкатятся из глазниц и поскачут по каменному полу. Он присаживается. Широкая, по-детски наивная улыбка Гермионы. Шаг.  Еще шаг.  Она подходит к без пяти минут «пасынку», наклоняется и горячо шепчет прямо на ухо: — Я буду нежной мачехой, — влажный язык касается ушной раковины. — Слабо быть послушным мальчиком? Довольный Оливер разглядывает «вид сзади», пока его сына едва не хватает сердечный приступ. Бедный мужчина все так же недоумевает, что Гермиона, говорившая, что хранит свою «честь» до брака, никогда так и не даст ему «сорвать» этот прелестный цветок.   Влюбленный мужчина — безотказный мужчина. Влюбленная женщина — слепая женщина. Но Грейнджер больше никогда не будет слепой. Оливер стал отличным стартом для ее нового пути.  Избавиться от него оказывается так же просто, как и добиться расположения. Враньем.  Грейнджер — та еще лгунья. По возвращении из своего маленького уикенда, на пороге квартиры Гермиону ожидает неожиданный «сюрприз». Небольшой подвявший букет тюльпанов. Сколько он здесь покоится? Неделю? Две? Не важно. Она вытягивает небольшую карточку из-под ветхого бутона и пробегает глазами по буквам.

«Я совершил ошибку. Прости меня.

Рон.»

Гермиона смотрит на полусухой букет, затем снова на записку. Он это сейчас серьезно? Рональд вообще знает что-то о чарах стазиса?  Если на одни весы положить измену и сирень, то с большой вероятностью этими весами получишь по лицу. Ошибка. Нет, это не ошибка.  Это благодать, Рон. Зря Грейнджер не верила предсказаниям и интуиции. «Вы такая юная, но сердце ваше неспособно на любовь. Душа сухая, как страницы учебников, к которым Вы привязаны навсегда» Нет, не страницы учебников, профессор Трелони.  Банкноты. Из льна и хлопка.  Она не тешит себя иллюзией, что расцвела бы на лучшей почве. Она расцвела здесь, среди камней и терний. Гермиона моргает, выныривая из омута собственных воспоминаний.  Это увлекательное путешествие, и пожалуй, на сегодня достаточно. Взмах палочки, и на кровать приземляется черный шелковый костюм. Брюки с высокой талией, слегка заужены к низу. Рубашка с рукавами фонариками и плотно прилегающими манжетами добавляет образу легкости, но в то же время выражает сдержанность.  Она оставляет несколько пуговиц свободными. Как и свое сердце. На-все-гда. LOS ANGELES California, USA 25 June 2007 Rooftop бар на крыше одной из высоток открывает потрясающий вид на небоскребы повыше и суету ночного Лос Анджелеса. Гермиона крутит соломинку своего коктейля и улыбается щебечущей Пэнси. Громкая музыка и заливистый смех вокруг. Давно она не посещала подобные места. И вероятно, не посетила бы и сейчас, не будь это место собственностью Льюиса Бэгшота.  Она, как гениальный паук, плетет паутину и ждет, пока то самое нужное ей насекомое попадет в ее ловушку. Облачает в кокон и высасывает все до последней капли. Закончив, сбрасывает на пол бесполезное тело. Еще немного, наверное. Посмотреть на нее сейчас, так и не скажешь, что всего несколько часов назад она заперлась в собственной спальне, прокручивая перед глазами парочку значимых событий из прошлого. Не самых приятных, между прочим.  А теперь Грейнджер легким движением накручивает кудрявый локон на палец и улыбается историям Пэнси. Иногда нужно просто встряхнуть душу, воспоминания. Вспомнить все, чтобы не забыть, кто ты, каков твой путь. Какие люди иногда бывают ублюдки, и как ты научился ставить их на место, отстаивать себя. Внезапная резь в черепной коробке заставляет Гермиону непроизвольно зажмуриться. Ощущение, будто каждый зубец ручной пилы медленно вонзается глубже в тонкую оболочку мозга с малейшим движением державшего инструмент.  Отсортированные папки с воспоминаниями, покоящиеся на воображаемых книжных полках, жалобно дребезжат. Они будто ожидают неминуемой встречи со шредером . Это длится всего секунду. «Легилименция? Какого черта?!» Ничего не тронуто.  Как только звезды перед глазами прекращают мерцать, Гермиона начинает бегать взглядом по толпе.  Все заняты своими делами, никого из знакомых людей, волшебников. «Золотая» молодежь попивает алкоголь, вальяжно раскинувшсь на диванах, те, кто постарше, заняты своими собеседниками. Ничего не обычного. Но от чего тогда пульсирующее ощущение чужого взгляда, как прицел, в самый лоб? Молодая девушка в лиловом коротком платье отходит от барной стойки, открывая вид на слегка прищуренные глаза цвета мокрого асфальта. Он не смотри на нее, кажется, заглядывает в самую душу, выжимая из нее все соки. Замечая, что она нашла его взгляд, лицо Малфоя украшает самодовольная ухмылка.  «Это провокация, Грейнджер. Он ждет реакцию, привлекает внимание. Вдох — выдох. Освободи разум. Успокойся. Оно того не стоит. Правда ведь? Да, черта с два, этот надменный ублюдок имеет право протягивать свои длинные щупальца в ее сознание!» — Я на минуту, Пэнс. — Гермиона приподнимается из-за стола и твердым шагом направляется в сторону Драко. Она не замечает ничего вокруг, в ней бурлит абсолютная ярость. Никто не смеет играться с ней. Бесцеремонно вторгаться в ее воспоминания. Он что, в себя поверил? Подойдя вплотную к столу, она резко опускает на него ладонь, крепко сжимает край и наклоняется, глядя на Драко исподлобья. — Во что ты играешь, Малфой? — слова, как иглы, вылетают из самого нутра Грейнджер, разбиваясь о расслабленное выражение острого лица. Он покручивает в руке низкий стакан, на два пальца заполненный янтарной жидкостью, и большим пальцем очерчивает стеклянные грани. — Давно не виделись, Грейнджер, — его ленивая улыбка поднимает новую волну ярости в теле Гермионы. — Я спрошу еще раз: кем ты себя возомнил? — уже спокойнее, но ничуть не мягче выплевывает она, ни на секунду не теряя зрительного контакта с грозовыми радужками. Кажется, его забавляет эта ситуация.  Он вздыхает, слегка прищурив глаза. — Что с тобой не так, Грейнджер? Да, он мать его, издевается! Что с ней не так? Да что с ним не так, если для него нормально врываться в чужой мозг, будто протыкая голову на сквозь зазубренной катаной. — Ты больной, Малфой! — презрительно выплевывает она, не желая иметь впредь никаких контактов с этим человеком. Обещала же себе больше не связываться с волшебниками! Хорошо ведь жилось, никто в мозгах не шастал, все было под полным контролем. Все складывалось идеально, работало как часики.  Тик-так. К черту Малфоя, к черту эту идею! Гермиона отталкивается ладонью от столешницы, намереваясь покинуть это место.  Но все идет по наклонной.  С этой самой секунды. С секунды, когда на ее ладонь опускается рука Драко. Грейнджер будто двести двадцать жмыхнуло. Это как переменный ток низкой частоты, который вызывает сильное мышечное сокращение, тетанию, приводящее к невозможности отнять руку от источника. Она просто застывает. Малфоя, кажется, долбануло не легче. Гермиона моргает. — Убери руку, — едва слышно шепчет она. Драко сглатывает и, оторвавшись от широко распахнутых шоколадных радужек, переводит взгляд на их руки. Ее ладошка кажется такой маленькой на фоне его ладони. Он снова смотрит ей в глаза. — Я не держу. —Уверен? — ей кажется, что он сжимает ее кисть, крепко, опаляет до самых костей. Она не решается взглянуть, но точно чувствует, что так быть не должно. — Да. Никто из них не сдвигается ни на миллиметр. Между ними стол. Жалкая деревяшка. А в глазах пожар. — Добрый вечер, Драко! — мужчина, появившийся из ниоткуда, сверкает широкой улыбкой. — Если ты не возражаешь, я представлюсь твоей очаровательной спутнице. Меня зовут Льюис Бэгшот! О, она бы узнала его, если бы оторвала глаза от глаз Драко. Чарити предоставила его фотографии. Это весьма дальновидно. — Добрый вечер, — вежливо улыбается Гермиона, вырываясь из грозового омута и освобождая руку из ладони Малфоя. — Гермиона Грейнджер. Мужчина, примерно ее возраста, с каштановыми короткими волосами, уложенными в незамысловатую прическу, одаривает ее белоснежной улыбкой. Она вкладывает ладонь в протянутую руку и наблюдает, как он жеманно касается губами ее тыльной стороны. Она терпеть не может эти «необходимые» касания слизистой, но таки сдерживает улыбку на лице. — Что ж ты раньше молчал, Драко, что у тебя в рукаве спрятан такой бриллиант? — усмехается Льюис, подмигивая девушке. Она ощущает натянутую струну в отношениях между этими двумя.  — Я не делюсь, Бэгшот, — холодно произносит Малфой, переводя взгляд с ладони Грейнджер в лапах Льюиса до самих его глаз, и уточняет, — ни информацией, ни каратами. Гермиона чувствует теплое касание крепкой руки Драко на своей талии. Он собственническим, отточеным движением притягивает ее ближе к своему телу. Дыхание обжигает ее, когда он поворачивает голову, едва касаясь подбородком ее уха. Он не смотрит на нее, его взгляд устремлен прямо на столик, за которым она оставила Пэнси еще несколько минут назад. Секунда. Со стороны может показаться, что Малфой оставляет легкий поцелуй на макушке Грейнджер, но нет. Все абсолютно не так.  «Уводи Паркинсон. Сейчас», — если бы взглядом можно было говорить, именно эта просьба коснулась бы ушей Нотта, исполняющего роль шута для Паркинсон. Однако слов никаких и не требуется, ведь Тео понимает все без них, коротко кивая. — Конечно, Малфой, — лукаво улыбается мужчина, демонстративно приподнимая ладонь с вложенной в нее девичьей рукой. Он провоцирует. Бросает вызов. — Неужели вы смогли растопить его ледяное сердце, Гермиона?  Что. Здесь. Происходит. Какое сердце? Какое, мать его, растопить? Она хочет только поиметь его запонки как минимум, конечно, — это гребаные шесть сотен тысяч долларов. Влазить в эти мафиозные, междоусобные мерения членами не входит в ее планы. Она бы развернулась и ушла, оставляя этих двоих за спиной, но Грейнджер не глупа. Она уже мокнула нос в эту дрянь.  Мягкое касание к ее ментальным книжным полкам. Поглаживание корешков фолиантов воспоминаний, и она слышит голос, что эхом отбивается о черепную коробку: «Солги ему» О, лгать она умеет. Хорошо. Даже слишком. Как там говорят: «Владеешь информацией — владеешь миром»? Так вот, Грейнджер не владеет полезной информацией, которой можно воспользоваться в данной ситуации, разве только… — Так уж вышло, Льюис, — невинно пожимает плечами Гермиона, — что этот мужчина — мой. Вынуждена вас огорчить, но ваши притязания и поощрения его непомерного эго посредством меня не то, чем стоит «сглаживать углы», — выпаливает, простодушно улыбаясь. По лицу Бэгшота становится заметно, что Грейнджер ступает на скользкую дорожку. Но по какой-то необъяснимой причине в такой непосредственной близости к Драко она чувствует себя в безопасности. Легкостью в данной ситуации даже и не пахнет, но отчего-то на душе так спокойно. Гермиона поднимает влюбленные глаза на Малфоя, оценивая реакцию и искренне улыбается. Мягкий, теплый взгляд натренирован. Самый что ни на есть интимный, загадочный, передающий всю гамму сокровенных чувств, которые любящая девушка проявляет только к единственному человеку.  Она может вызвать его как по заказу.  Драко сглатывает, и это не ускользает от ее внимания, а затем хмыкает через нос и одаривает легкой ухмылкой. Что-то в ней было такое, чего она раньше не замечала. Рука Малфоя теперь чувствуется намного ощутимей на пояснице. Хватка становится крепче, а большой палец поглаживает кожу через шелковую ткань костюма. Чертовы импульсы. — Туше, Гермиона Грейнджер, — вскидывает бровь мужчина. — Вы воистину замечательно выглядите. Как в реальной жизни, так и на заглавных страницах журналов, — лукаво улыбается он, после чего добавляет: — В обществе влиятельных мужчин. И это чистая правда. Льюис поддевает ее, цепляется за обложки газет. Она не выносит своих отношений на публику. После Рональда Грейнджер не находилась в отношениях, но ее лицо часто можно встретить на страницах изданий в компании высокопоставленных чиновников либо известных состоятельных спутников. Нет ни единого подтверждения, ни опровержения ее любовной связи ни с одним из них.  Но также нет ни одной фотографии, где Гермиона пребывает в компании Драко Малфоя. — Позвольте поинтересоваться, Вы завидуете мне или моим влиятельным мужчинам, мистер …? — с прищуром протягивает она, делая вид, что отбросила в своей памяти его фамилию, как нечто недостойное. Лицо Бэгшота кривится в самодовольной усмешке, но Гермиона успевает заметить, как он коротким движением сжимает и разжимает кулак, деланно безразлично расправляя складки на белоснежной рубашке. Судя по хмыканью Малфоя, он так же обращает внимание на этот жест, потому как только Льюис приоткрывает рот для ответа, не дает ему начать. — Как дела у Моники, Бэгшот? — бесцветно интересуется Драко. — Часто твоя жена путешествует в Италию? — Да, она без ума от Флоренции, — надменно отвечает мужчина. — Почему ты спрашиваешь? — Знаешь, Льюис, — лениво подносит стакан с виски свободной рукой к губам Малфой, — мольбы твоей жены слышны отнюдь не из собора Санта-Марии-дель-Фьоре. Глоток. Его глаза неотрывно следят за собеседником, слышится скрип зубов. — Поговаривают, ее привлекает нечто более темное, — лукавая ухмылка на остром лице заставляет Грейнджер напрячься. — Есть у меня один друг, так вот, он периодически исповедует грехи заблудшей души Мон. Драко слегка наклоняется к Гермионе и, не сводя выжидающего взгляда с напряженного Бэгшота, потирается щекой о мягкие кудри, наслаждаясь тонким ароматом шампуня вперемешку с парфюмом: обволакивающий и непредсказуемый с явным сексуальным подтекстом. Она пахнет амброксаном.  Абсолютный афродизиак. Чистый, с легкой солоноватостью и животными нюансами. Немного сладко, намек на ваниль. Старый пергамент с древесными и мускусными аккордами. Идеальное сочетание с мятной жвачкой и запахом сигарет. Чувствуется что-то в ней сучье, при первом впечатлении, но с каждым последующим вдохом раскрывается нечто нежное, женственное, за крепким фасадом. Словно у Грейнджер есть пистолет.  Ему так хочется прикрыть глаза и втянуть воздух поглубже, зарыться пальцами в ее волосы, чтоб они еще долго источали это манящее благоухание. Не сейчас, позже. — Так как ты считаешь, Льюис, — обращается в наигранно заинтересованной манере, — лучше втихую «исповедоваться» или все-таки громко налаживать связи? Прямой взгляд на разъяренного Бэгшота и Гермиона задерживает дыхание. Вряд ли то, чем она занимается, можно назвать «налаживанием связей», но если Драко хочет изощренно плюнуть в лицо, не использовав при этом слюну, то эффект определенно достигнут. Понимание приходит к ней внезапно, заставляя сдерживать смешок. «Темным» другом Малфоя, несомненно, является Блейз Забини. Неужели он и правда «исповедует» женщину, жену этого Льюиса?  Чарити слегка облажалась, не уточнив, что «сглаживание углов» у этих двоих весьма специфичное. «— Выдыхай, Грейнджер. Все в порядке.»

«— Порядок был до того момента, как я с тобой встретилась, Малфой.»

«— Ты так считаешь?»

«— Убирайся из моей головы!»

«— Здесь у тебя уютно», — сразу после этой фразы несколько структурно разложенных папок с воспоминаниями Гермионы рушатся на воображаемый пол с громким шлепком. Как этот чертов мужчина, может одновременно говорить человеку о том, что его жена ему изменяет в такой грязной манере, и нышпорить по сознанию другого? Кто он такой? Почему так спокоен? Кулаки Льюиса все так же плотно сжаты, челюсти стиснуты, лицо медленно, но верно приобретает багряный оттенок, его напряжение можно пощупать руками. Кажется, что из его ушей сейчас повалит пар. Шаг. Еще один. Несколько десятков человек, которых Гермиона раньше в упор не замечала, отвлекаются от своих дел. Все их взгляды сосредоточены на Бэгшоте. Некоторые из них шагают к мужчине, что приводит его в чувство. Он оглядывается. Его бар теперь больше похож на пчелиный улей, где Льюис является «чужаком». Всем ведь известно, что пчелы делают с непрошеными гостями. Он резко останавливается, когда Драко, лениво склонив голову на бок, приподнимает кисть, показывая, что его люди могут расслабиться. Несколько секунд Бэгшот сверлит самодовольное лицо глазами, а после переводит взгляд и задерживается на Гермионе, слегка прищуриваясь.  — Увидимся на гонке, Малфой, — цедит сквозь зубы, разворачиваясь. — Кстати об этом, — хмыкает Драко, бережно поглаживая талию Грейнджер, — ты ставишь на все. — Ты не посмеешь! — вскрикивает Льюис, более не сдерживая свои эмоции. Малфой лишь цокает языком и театрально вздыхает.  — Боюсь у тебя нет выбора. Я ставлю на Флориду, — бесцветно бросает он, слабо подталкивая Гермиону покинуть заведение. — И еще, прекращай парить людям то, что ты называешь виски. Вкус у тебя дерьмовый. Пара покидает крышу, не оглядываясь. Цокот каблуков приглушен музыкой, а ладонь Малфоя уверенно покоится на пояснице Грейнджер. Во что она только ввязалась…