Последняя блокадная зима

2 января, 1944 год

      Утро сменяется днем, день — вечером, вечер — ночью. Колесо времени вращается неустанно, и вот уже второе января. А точнее — вечер.       Ранний подъем, завод, хлебная точка — то, через что они уже успели пройти. Теперь настала очередь проруби. Нева, как и всегда, встречает их теми же неприглядными образами, из-за которых хочется поскорее ретироваться в места более спокойные. Набирая воду, они прощаются с ней и семенят назад, к родному многоэтажному дому. Снег шуршит под ногами, железные ведра безмятежно поскрипывают, и метроном стучит над головой. Вздохи сотрясают воздух. Тем же занимаются и слова.       — Ну, будем верить, — тихо подытоживает Тимур разговор о тех вестях, что недавно стали ходить по округе. Где-то на другом конце города была обнаружена живая кошка. Что с ней сделали — неизвестно, но самое ее появление уже говорит о том, что жизнь начинает потихоньку налаживаться.       — Будем, — кивает Матвей и спустя несколько секунд беспечно пинает сугроб. Белые комья летят вперед, увеселяя его взор. Он вдохновенно вздыхает и устанавливает новый предмет обсуждения. — О, кстати, ты заметил? Снег сегодня мягкий. А это значит… Ну-ка.       Матвей внезапно присаживается на корточки и принимается рыться в снежном покрове. Тимур, не обращая на это внимания, продолжает неспешно идти. В один момент позади слышится зловещее хихиканье. Сразу становится ясно, что хотят сделать. Тимур беспристрастно пытается это пресечь:       — Только попробуй.       А в ответ ему:       — А я попробую.       В спину прилетает снежок. Тимур сначала цепенеет, а далее — в нарочито жуткой манере отставляет ведро в сторону и снимает очки. Когда снег оказывается в его руках, Матвей истерично хохочет и срывается с места. Как только он оборачивается, эта «прелесть» уже находится от него далеко.       — Ой, ну и куда это ты? Что, испугался? — прикрикивает он и растягивает губы в кровожадной ухмылке. Противник шутливо откликается:       — Да как сказать!..       — Так и скажи!             Тимур замахивается и кидает. Естественно, мимо. Но это ведь только начало их «перестрелки». Он еще успеет отыграться. Обязательно отыграется.       Редкие прохожие странно на них озираются, шепчутся явно не по-доброму, но никого из них это нисколько не тревожит. Тревожит лишь тот вопрос, как заработать как можно больше очков и уйти с лаврами победителя.       Борьба длится считанные минуты. Всё завершается тем, что Матвей увязает в сугробе и падает. Тимур, тяжело дыша, подступает к нему.       — Попался.       Он делает замах ногой, стремясь присыпать это запыхавшееся тело. Парень капитулирует в последний момент.       — Всё-всё, сдаюсь! Сдаюсь! — смеясь, он снимает мокрые перчатки и размахивает ими, будто белым флагом. Тогда Тимур победно хмыкает и вздергивает нос.       — Так-то.       В ожидании, когда каждый из них переведет дух, он надевает очки и оглядывается. Сумерки сгущаются. Темнота такая, что размывает очертания унылого городского пейзажа. Улицы опустевают и окунаются в холодную тишину. Возвращаясь к блаженно лежащему юноше, Тимур спокойно стягивает сырые перчатки и протягивает руку.       — Ладно. Хватайся, и пошли. Темно уже.       Матвей поднимается, после чего, каменея на пару мгновений, начинает чутко мять его пальцы. Он вглядывается в его глаза и шепчет как бы вскользь, будто для себя:       — Ух, ледяные.       Тимур мирно язвит:       — Правда, что ли? Интересно, почему?       Матвей улыбчиво прищуривается, а затем — неожиданно прикладывает его тыльную сторону ладони к своим губам. И смотрит. Карие глаза, кажется, собирают все звезды с чернеющего небосвода. Это чертовски будоражит. Тимур сглатывает, ощущая, как трепещет сердце.       — Ну что за романтик…       Одним рывком натягивая Матвею шапку на глаза, он разворачивается и идет к ведрам. Юноша пыхтит, поправляя головной убор, и догоняет его.       — Да-да, скажи еще, что тебе не нравится, — парирует он и наклоняется к нему в ожидании ответа. Тимур не роняет ни слова. Лишь отмахивается, как от докучливой мухи. Тогда раздается крайне удовлетворенный вздох. — Молчишь.       Молчит. А что говорить? Конечно, ему это нравится. Только напрямую признаваться не хочет. Просто не хочет — и всё. Ну и ещё, возможно, из-за неловкости. Чуть-чуть из-за неё.

***

      Они кое-как доходят до дома. Рита встречает их у порога и сообщает о значимом мероприятии, которое состоится сегодня вечером. Сильно о нем не распространяется, лишь указывает на то, что оно будет посвящено ее любимым игрушкам.       В итоге программе уделяется час. Девочка сочиняет и рассказывает сказки. И каждая следующая история чуднее предыдущей. К примеру, одна сказка гласит о том, что зайчик поранил лапу, но мудрая сова изготовила зелье и вылечила его. Другая же — повествует о девушке, которая, потеряв суженного, попросила колдунью обратить ее в лебедушку. Зачем? Чтобы она смогла улететь на небо, к своей любви. Так и получилось: она перевоплотилась, долетела и на облаках обрела прежний облик. А там — и встреча, и свадьба, и счастливая совместная жизнь.       Все сюжеты Рита показывает на куклах, поэтому в квартире разворачивается самый настоящий театр. Тимур, бесспорно, вникает в него, но в основном наблюдает за тем, что совершается за его пределами. За тем, как сестра заикается, пытаясь подобрать слова, а Матвей помогает, наталкивая на нужные мысли. Он зрит их взаимодействие, и в его груди цветут такие сильные чувства, что не описать словами. А внешний мир, именованный «блокадой», отступает в зыбкую даль.       Когда кончается банный вечер, Рита, умаявшаяся от работы кукловодом, отправляется спать. Тимур заботливо укладывает ее и выходит в натопленную гостиную. Там он не находит Матвея ни на диване, ни за столом. К удивлению, он находит его на подоконнике. Парень сидит, опираясь спиной о заклеенное крест-накрест окно.       — Нормально тебе под окном? Дует же.       — Да нет. Не особо, — мямлит Матвей, после чего в задумчивости хмурит брови и кидает взор на голубую луну. Подмечая всё необходимое, он вновь обращается к исчерченному листу. Вот же литератор. Его литератор.       — Пишешь?       Тимур подступает к нему и усаживается рядом. Подоконник такой узкий, что их бедра соприкасаются друг с другом.       — Пишу, — шепчут с такой же отрешенностью, но довольно скоро от нее не остается и следа. — Хотя нет, уже рисую. Замри, — Матвей выравнивается с ним и, приваливаясь плечом к внутреннему откосу оконного проема, увлеченно втягивает нижнюю губу. Каштановые радужки блестят азартом. Всматриваясь в них, Тимур размышляет, шутить на эту тему или нет.       «Да ладно, ничего страшного» — в конце концов заключает он и придает уголкам губ оттенок коварства.       — О, снова меня? Пополняешь коллекцию?       Матвей резко меняется в лице. Несколько секунд — и он выдаёт оторопелое:       — Ты видел их?! Как? Когда?       — Давно ещё. Ты тогда уснул и на пол их уронил. Пришлось собирать.       Выслушивая его, парень медленно втягивает голову в плечи и издает нервный смешок. Рука продолжает бродить по листу, только теперь тягуче и вихляво.       — Кошмар.       — Кошмар, — с иронией поддакивает Тимур, а затем — отворачивается и признается. — Но… Рисунки, в общем, ничего.       — Понравились, значит? — звучит риторический вопрос. Дразнящий. Хитрющий донельзя.       Тимур оборачивается. Примечая, как юноша чуть высовывает язык, он посвящает ему взгляд из-под полуопущенных век. Как бы сарказничает, мол, «какой молодец, раскусил». После этого Матвей разнеживается. Фыркает и кладет голову на его плечо, возобновляя рисование.       Слегка влажные коричневые волосы щекочут шею. Незначительная тяжесть проживается сладко. Недолго думая, Тимур приобнимает парня за талию и, прислоняясь щекой к его макушке, смыкает ресницы. Всякие думы остаются в стороне. Они здесь ни к чему.       Здесь, в этой крохотной комнате, — полусвет, печной жар и две любящие души. За окном же — темно, таинственно и тихо, только звезды мерцают, и ветер шепчет что-то непонятное. Там мир, который спит до утра.

***

4 января, 1944 год

      Настенный циферблат демонстрирует час ночи. В буржуйке, где ранее переливался алый цвет, мерцают черные угли. Гостиная погружается во мрак. Всё это подсказывает парням — засиделись. Пришло время расходиться.       Кое-как отделываясь от Матвея, который в темное время суток становится еще любвеобильнее, Тимур движется к спальне. Его одолевает сильная сонливость, такая, что он еле поднимает веки и беспрестанно зевает. Кажется, как только голова коснется перины, на него вмиг нахлынет сон. В мыслях об этом он дотрагивается до дверной ручки, и тогда слышится зов. Пылкий и настойчивый.       — Тим… Тим, стой. Иди сюда. Быстрее. Мне нужно тебе кое-что сказать. На ухо.       Тимур не сопротивляется: не находит на это сил. Он просто возвращается к постели и чуть склоняется над ней, дожидаясь, когда человек, зазвавший его, привстанет с подушки. И тот привстаёт. Тимур плохо различает его силуэт глазами, но довольно хорошо чувствует кожей. Матвей на ощупь подбирается к его уху, но вместо того, чтобы что-то говорить, юркает руками под подмышки и утаскивает за собой. Тимур не успевает издать и звук, прежде чем оказывается в лежачем положении. В ту же секунду к нему прилипают, как к магниту.       «О, Господи», — обращая взгляд в пустоту, мыслит он, после чего лениво возмущается, упираясь руками в знакомые плечи:       — Черт тебя дери… Матвей. Спать пора, а ты балуешься.       Юноша не двигается с места.       — Останься, — просит он с большой надеждой в голосе, подлезая лицом под его шею. Тимур, чуя, как по тонкой коже катится жаркое дыхание, удрученно вздыхает и приглаживает каштановые локоны.       — Не могу. Рита.       Он не может оставить Риту одну. Вдруг что-то неладное, а его рядом нет? Жуткий сон, например, или еще что. Да и, к тому же, будет крайне неловко, если она вдруг застанет их в таком положении. Этого нельзя допустить. Тимур верит, что Матвей его поймет. И тот, кажется, понимает, раз выкарабкивается и бормочет:       — Тогда… Давай поговорим. Хотя бы пару минут.       В этом Тимур легко уступает, хотя мир перед глазами уже не на шутку плывёт.       — Ещё не наболтался? — хмыкает и удобнее размещается под знакомым боком, на плече. Тонкая оправа очков впивается в кожу. Он предпринимает попытку их снять.       — Странный вопрос, — подтрунивает парень и, помогая избавиться от стёкол, зарывается носом в его слегка волнистые волосы. Они немного жирные, усыпанные заводской сажей и пропитанные сигаретным дымом, но Матвею всё нипочем. Он не раз заявлял, как ему нравится их запах. В такие моменты Тимур всегда пораженно качал головой, умалчивая о том, что его самого влечет к запаху его пота.       Так они и покоятся некоторое время. Не разговаривают и почти не двигаются. Тимур, опуская веки, прикидывает, что можно обсудить, но в голове пусто, словно в ней развернулись пустынные пески. Только парочка мыслей изредка пробегает мимо, как перекати-поле. И каждая из них несет одно — как же комфортно лежать в объятиях. Тепло, исходящее от близкого человека, проникает сквозь одежду. Оно не похоже на то, что дарует печь. Оно живое, чувственное. Длительный телесный контакт воздействует на мышцы, и они унимаются. В душе — удивительное состояние гармонии, когда мир теряет свою остроту и находится место для глубокого понимания: ты и в самом деле не один. Душой не один. Это поистине бесценное чувство.       В какой-то момент Матвей переворачивается на спину и подкладывает одну руку под голову. Второй же рукой он продолжает прижимать его к себе за плечи.       — Ты… Думаешь о том, что будет дальше? Ну, после войны.       Тимур пожимает плечами и невнятно мычит:       — М-м, редко. Как-то не до этого.       — А я — частенько. И знаешь, что надумал?       — М?       — Ну вот представь… Лето. Зелёное всё. Яркое такое. Магазины полные. Улицы чистые. И люди счастливые. Дети бегают туда-сюда, мячи гоняют, в Неве купаются. М? — Матвей приостанавливается, рассчитывая на реакцию. Тимур из последних сил отзывается коротким «мгм». — Вот… И мы живём. Без забот. Вчетвером: ты, я, Рита и твой папа. Утром вместе завтракаем, а вечером — гуляем… О! И кошку… Кошку бы завели. Пушистую такую. Как… бы обрадовалась! Она ведь мечтает… И ещё… И вот что…       Тимур, сам того не замечая, отключается, как старый серийный телевизор. И там, во сне, он созерцает идиллическую картину. Рита играет с трехцветной мохнатой кошкой, сидя на полу, на ковре, пёстром таком, «бабушкином». Матвей стоит поодаль от нее, у стола, и заваривает чай, сладкий, с ромашкой, обязательно с ромашкой. Отец же тем временем настраивает радио, и по радио передают хорошие вести. Не стук метронома, не новости с фронта, не правила поведения при обстрелах, а именно что-то хорошее… А за окном лето. Зеленое всё. Яркое такое…       Тимур и не припомнит, когда в последний раз ему снился столь безмятежный сон.

***

      Стрелка отсчитывает пять часов. Небо едва-едва яснеет — и комната окрашивается в синий цвет. Воздух прохладный и свежий, наполненный ароматом мокрой древесины. Ни шороха, ни гула.       Тимур пробуждается от того, что кто-то заправляет прядь волос ему за ухо. Он с трудом открывает глаза и наблюдает перед собой Матвея. Тот, сиживая на полу, наклоняет в голову набок и сонно чирикает:       — Утречка.       За ним Тимур наблюдает и шкаф, и дверь на кухню, и трубу, идущую от печи, выводящую дым наружу. Одним словом, гостиную. Озарение снисходит сразу: всё-таки здесь уснул. Тимур мысленно цокает, упрекая себя в безответственности. И, впрочем, тут же отпускает ситуацию, когда юноша информирует, что с Ритой всё в порядке.       — Хорошо, — благодарно кивая, он почесывает глаза и мелко потягивается. И только после этого замечает на себе любовный взор. — Что?       — Ты как воробей. Взъерошенный такой.       Матвей подпирает подбородок рукой и, сладко зевая, расцветает обаятельной ухмылкой. Тимур тотчас же очаровывается.       — Ой, кто бы говорил. Дуй отсюда, а. Ставь чайник, — бурчит снисходительно и одновременно всерьез. А парень, обладатель брыкливого характера, не уходит. Продолжает миловать глазами. Сначала Тимур взирает в ответ, а потом — приподнимается и, притягивая его к себе за шею, целует. С жаром. Нагловато. Матвей втягивается мгновенно, словно только и ждал, когда это случится. Губы раскрываются. Языки подаются навстречу друг другу, и сердце начинает стучать сильнее, вторя ритм их танца. Вздохи обжигают. Между ними — особая атмосфера интимности, а кругом — та же синева.       В один миг всё меняется. Вспоминая о руке, что находится на чужой шее, Тимур ведет пальцы к затылку — и Матвей приглушенно стонет в поцелуй. А там — резво отстраняется. Пару секунд он глядит на него глазами по пять копеек, после чего, лепеча слово «чайник», отлетает от дивана.       Тимур впечатляется. Он очень даже впечатляется. Укладываясь обратно, он с энтузиазмом осматривает разрумянившегося парня, подбрасывающего бумагу в огонь, и улыбается. И улыбка эта такая несуразная, такая глуповатая… И такая счастливая.

***

6 января, 1944 год

      Сегодняшний день выдается насыщенным и интенсивным. Завод подкидывает парням и еще трем горемыкам дополнительную мышечную нагрузку: лопатами разбить лёд у станков. Такой запрос сам по себе возникает неоднократно. И вот он снова следует после того, как в очередной раз один рабочий поскользнулся и разбил голову о каменный пол. Некоторые сослуживцы жалеют его, но это явно не те, кому было велено задержаться и лишний раз поднатужиться.       Под конец смены Тимур перенапрягает руки, в результате чего плечи начинают тупо ныть. Боль не прекращается даже после того, как он отлёживается. Более того — она отдает в шею и голову. Холод, что обычно помогал, в этот раз не выручает, и Тимуру ничего не остается, кроме как закрыть глаза на дискомфорт. Он пытается заняться домом, так как «болью боль, а дела не ждут», однако сталкивается с протестом Матвея. Тот, подмечая его состояние, делается крайне серьезным. Ему не импонирует это рвение к ведению хозяйства, и он берет всё на себя, пресекая любые его попытки встать с дивана и что-то сделать. Тимур, не привыкший полагаться на кого-то во всём, сначала сопротивляется, но в итоге спасует. Просто. Без какой-то особой причины. Быть может, немножко от того, с какой трогательной твердостью и деловитостью предстал перед ним Матвей.       Тихая ночь медленно опускается на город, кутая в звёздное покрывало близлежащие дома и дворы. Шея так и не утихает. Тимур, соответственно, тоже не перестает покусывать губы и хмуриться. И когда очередной приступ сковывает его, юноша, вымывающий последнюю тарелку, интересуется тихомолком:       — До сих пор?       — Да надоела уже.       — Может, помять? Давай помну. Авось поможет… Ну, моему папе помогало.       — Не знаю… Попробуй.       Матвей заканчивает с делами и, размещаясь позади него, неуверенно просит приспустить рубашку. Тимур слишком удручен, чтобы думать о чем-то непристойном, поэтому в два счета справляется с пуговицами и обнажает лопатки. К плечам притрагиваются не моментально, а когда это происходит, то в каждом прикосновении сквозит нежное чувство.       — Так, как там мама делала…       Неслышно и легко одни минуты перетекают в другие. Тонкие холодные пальцы бережно касаются шеи и плеч, чувствуя каждый узел напряжения, каждую точку усталости. Движения плавные, почти медитативные — сначала легкие поглаживания, словно разогревающие кожу, затем уверенные нажатия, освобождающие застывшие мышцы от боли. Атмосфера наполняется ощущением доверия, позволяя забыть обо всём вокруг.       Постепенно напряжение растворяется. Тимур облегченно вздыхает и запрокидывает голову.       — Легче?       — Да. Спасибо, — дожидаясь, когда Матвей отстранится, он начинает одеваться.       — Постой… — слышит в одно мгновение и прерывается. Вдруг к его шее припадают губами. Запечатлевают поцелуй на том месте, что покраснело от интенсивных нажатий, стало чувствительным. А затем — отклоняются и шепчут. Робко. Тихо-тихо. — Всё.       Тимур чувствует, как по коже бегут электрические импульсы и заседают чуть ниже живота. Рефлекторно проводя языком по губам, он медленно оборачивается и без задней мысли лисит:       — Сама невинность.       Смущенные карие глаза тотчас загораются. Матвей, обретая уверенность, плавно подплывает к нему. Он же в ответ чуть откидывается. Юноша обвивает руками его торс. Тимур тянется к бурым волосам. И когда парень под его ухом коротко причмокивает, предваряя поцелуй, общую тишину нарушает легкое шарканье ног. Рита. Это ее шаг.       Кажется, ни разу за всё время они так быстро друг от друга не отскакивали.       Девочка посещает их, чтобы показать, какую красивую картинку она нарисовала к своему любимому рассказу. Они, взъерошенные, слегка покрасневшие, внимательно вглядываются в ее творение, комментируют его. И время от времени поглядывают друг на друга, обмениваясь ироничными изгибами губ.       Да… Судьба явно очень любит сюрпризы.