Последняя блокадная зима

12 января, 1944 год

      Поздний морозный вечер обвивает фигуру простыней холодного воздуха. Сосульки мерно покачиваются на медных проводах, протянутых над тропами. Вдалеке слышится скрип снега, будто сама земля вздыхает под тяжестью зимы. Вокруг — ни души.       Тимур, неся ведро, полное влаги, семенит домой в одиночестве. Каждый его шаг полон настороженности: кругом незнакомая местность. Несложно представить, сколько загадок и неожиданностей она может в себе скрывать. Тем временем в его голове перекатываются ленивые размышления о том, что привело его к этому. К тому, что сейчас он один, на чужой земле, да и возвращается, когда на дворе уже совсем темно.       Всё начиналось обыкновенно. Он с Матвеем стоял, как и прежде, у старой проруби. Очередь двигалась по-черепашьи, и вот они, наконец, оказались у кромки. Матвей набрал воду, он же — не успел. В тот момент, когда он склонился к воде, перед ним пал старик. Вниз. В прорубь. Безысходно всплеснув иссохшей рукой, мужчина пошёл ко дну, а там — течение, не прощающее ошибок. Оно мигом его унесло. Вслед за этим последовал женский крик. Сбежались люди. Началась такая толкотня, что три ребенка, которые на тот момент находились поблизости, чуть не отправились вслед за утопшим. В чужих глазах рисовался ужас, хотя, казалось бы, пора привыкнуть: далеко не впервой подобное случается.       Еле вырвавшись из лап огорошенной толпы, он с Матвеем встал неподалёку. В их планах было дождаться, когда всё поутихнет, и тогда набрать воду, однако ленинградцы не спешили уходить восвояси.       Видимо, жизнь и вправду начала улучшаться, раз все вдруг стали столь сердобольные.       В итоге пришлось соображать, что делать. Из-за переполоха пролилась добытая вода. Осталось где-то чуть меньше половины ведра. Заострив на этом внимание, он принял решение идти на другую прорубь, что находится достаточно далеко. Как и ожидалось, Матвей не оценил идею. Сразу попытался его отговорить, а когда отговорки не увенчались успехом, то сказал, что пойдет с ним. Невооруженным глазом были заметны его переживания. В конце концов он всё-таки выдвинулся в нужную сторону. Благо, без парня. Того он не иначе как с Божьей помощью отправил домой.       На другой стороне Невы ситуация обстояла гораздо лучше: народу было меньше, никто не галдел и не дрался. Он довольно быстро освободился и побрёл назад, временами съеживаясь от вспоминания о последнем взгляде старика, который тот ему посвятил.       Всё-таки страшно осознавать: вот был человек, и вдруг его не стало.       Возвращаясь мыслями в настоящее, Тимур наблюдает, как очередной вздох превращается в облачка пара и растворяется в студеной вышине. На горизонте показываются привычные виды. Грудь замирает от радости: наконец-то дошёл. Однако держится эта радость недолго, вплоть до того момента, пока ноги не доносят его к нужному высотному зданию: около двери, ведущей в подъезд, он обнаруживает укутанную… Риту. Та роется в снегу, лепя снеговика и хихикая от того, каким кривым он получается. Неподалеку размещается Матвей. Он держит в руках керосиновую лампу и, размещаясь у подъездной двери, безмятежно разглядывает чернеющий небосклон. От этой картины Тимур столбенеет. Его бледно-серые глаза заметно расширяются.       — Какого… — выдыхает он, после чего, приходя в себя, берет быка за рога — начинает сворачивать эту лавочку. — Рита. Бегом домой.       Сестра дергается, слыша командный, сухой тон. Она поднимается и обращает к нему лицо со смешанным выражением растерянности и грусти.       — Но я же… Я же не долепила…       — Да пусть долепит, Тим…ур. К чему такая спешка? — вмешивается Матвей и в непринужденной манере дергает уголком губ. Тимур не церемонится — опаляет его неодобрительным взглядом и шепчет, сурово, предостерегающе:       — А с тобой мы сейчас поговорим. Дождись только, — и тут же возвращается к девочке, что так и стоит, не шевелясь, будто береза в поле в безветренней ночи. — Мне повторить?       Рита, подтягивая руки к груди, окончательно робеет и юркает в подъезд. Он заходит следом и, прежде чем скрыться во тьме коридора, замечает, как укоризненно на него поглядывает Матвей. Эта хмурость не настораживает его, наоборот, еще сильнее злит: кто тут еще должен мрачнеть подобно туче! Сейчас он расставит все точки над «ё».       Седьмой этаж. Тимур передает Рите ключи, и та пропадает в квартире, напоследок окидывая их суетливым взором. Они же остаются на лестничной площадке, расположенной между шестым и седьмым этажом. Над ними — напряженность, качающаяся взад-вперед и не сводящая с них глаз. Матвей держит рот на замке, лишь коситься на него, пристально, с холодным вопрошанием. Тимур, чуть успокаиваясь, даёт ход:       — И как это понимать? Вот это всё.       Матвей медленно расправляет плечи и скрещивает руки на груди. Огонь в лампе нервно дергается, словно проникаясь атмосферой.       — Я не понимаю, о чем ты. Что не так?       Тимур морщит нос в легком возмущении.       — Что не так, Матвей? Серьёзно? Не поговорил со мной, даже не предупредил, а просто взял и сделал. Ты понимаешь, что сделал? Не абы что, а на улицу с ней вышел. На улицу. Это серьезная вещь. А случись что? Осада или мужик пьяный, крепче тебя раз в десять. Что тогда? — он смыкает веки и, шумно вздыхая, продолжает. — Я против этих прогулок. Рите нельзя гулять. Пока нет.       Юноша с особой принципиальностью цепляется за последние слова.       — Ну подожди, Тимур, ну так тоже нельзя — всё время в четырех стенах сидеть… С ума сойти можно.       Тимур в один момент ощущает себя хозяином, которому надо научить котенка лакать молоко. И он учит, терпеливо тыкая его мордочкой в миску:       — Я еще раз повторяю. Мы на войне. Улица опасна. Она опасна даже для нас, взрослых. А тут — ребёнок. Так ещё и девочка. Что тут еще говорить?       — Не так опасна, как ты говоришь, — резко выпаливает Матвей, и Тимур ошалело вытаращивается на него. Кажется, будь у него вставная челюсть, то определенно отпала бы.       Что? О чем этот парень говорит? Неужели забыл, как они чудом пережили обстрел, находясь во дворе? Забыл, как застал крушение здания? Забыл о мужике? О бабке? О том, что стало с его матерью, в конце концов?!       Улавливая его всполошенный дух, Матвей убеждается в абсурдности своих слов и запальчиво исторгает:       — Да даже если так, то, черт подери!.. Мы у подъезда находились. Секунды бы хватило, чтобы в нём укрыться.       — Я тебя услышал, но это не меняет сути дела. Я многое мог понять, но не это, не своеволие там, где ему не место. Это был плохой поступок. Согласись, — хладнокровно приказывает Тимур, чувствуя, как терпение оказывается на грани исчезновения.       Следующий миг становится точкой невозврата. Карие радужки вспыхивают, причем так остро и мощно, как бывает, когда бросаешь спичку в ёмкость с горючим. Парень резко разводит руки в стороны и восклицает, ярко, чуть ли не во весь голос:       — О! «Плохой поступок»! Да, какой же я негодяй! Чистой воды негодяй!       Срабатывает цепная реакция — и Тимур срывается вслед за ним.       — Да! Негодяй! Больше не исполняй с ней ничего подобного без моего ведома! — выкрикивает он и резким одиночным движением толкает Матвея в плечо. Тот отшатывается и, опуская руки, обмирает. Кажется, даже сердце в нем на мгновение перестаёт биться, не говоря уже о дыхании. Но Тимур, ослепленный желчью, не замечает этого. Он подступает к нему, и цель у него одна — добить. — Я сам разберусь, что для нее хорошо, а что — плохо. Понял? Это не твоё дело. Прав у тебя на это нет. Кто ты? М? Никто. Заруби это себе на носу и больше не лезь, куда не просят, — совсем разойдясь, чеканит он и удаляется. Матвей не идет за ним. Остается в подъезде. Кажется, на том же месте и в той же позе. И Тимуру это только на руку: он не хочет ни видеть, ни слышать его. Ни силуэта, ни слова, ни взгляда, ни вздоха — ничего не хочет. Настолько он зол.       С того момента, как они разошлись, проходит полчаса. За окном расцветает ночь: выкатывается луна, и звезды принимаются заглядывать в черные окна, скрашивая людское одиночество и тоску.       Тимур под воздействием чувств обходит гостиную вдоль и поперёк, после чего останавливается у стола и начинает рвать книгу. Не только за тем, чтобы сбросить напряжение, но и для топки. В основном, конечно, чтобы сбросить напряжение.       Первое время его переполняет гнев. Он отвлекает себя всякой ерундой, не желая даже вспоминать о произошедшей ситуации, не то, что размышлять над ней. Однако вскоре всё меняется. Чувства отступают, и в голове воцаряется осознанность. Тогда всплывает всё — от и до. Тогда всплывает самое жёсткое, что было им сказано напоследок:       «Кто ты? М? Никто».       Приходя к этому, Тимур прекращает кромсать бумагу. Сердце пропускает удары.       Что он, черт возьми, ляпнул?       Сказать, что это гнусно, — не сказать ничего. Абсолютно ничего. В порыве эмоций он опустился на уровень той старухи, которую только недавно осаждал за мерзкие слова в сторону парня. А может, оказался и ниже нее. Гораздо ниже.       Матвей ведь… Не никто. Да, он оступился, но от этого же не стал чужим.       Припоминая его опустевшее лицо, Тимур подбирается: нужно извиниться. Сейчас же. Немедля. Больше не думая ни о чем. Только где он? Всё еще стоит там? Или же… Ушел?       Все предположения сжимаются и потухают, как только тихо щелкает дверной замок. От неожиданности Тимур совсем теряется. Бледно-серые глаза начинают носиться от угла к углу, от окна к столу, и наоборот.       Что делать? Стоять? Или разворачиваться? Или говорить? Что говорить? Когда говорить? Сейчас или секундой позже?       Тимур слышит, как к нему подкрадываются сзади и, сохраняя дистанцию, останавливаются. Он тоже замирает как телом, так и душой, сводя рассуждения на «нет». По коже бегут липкие мурашки. Мир захватывает безмолвие, которое владычествует, как ему кажется, целую вечность.       — Тим… Извини, — в конечном итоге шепчут те слова, которые он ожидал заслышать в самую последнюю очередь. Точнее, не ожидал заслышать вовсе. — Ты прав. Улица — это серьезно. Нужно было… Дождаться тебя. Предложить. Обговорить. А я взял и сделал… Извини.       Тимур внимает извинения, но они не приносят ему ни облегчения, ни удовольствия, ни торжества. Нисколько. Они ему не нужны: он уже простил его. С самого начала, как подметил свою грубую ошибку, простил. И сейчас в голове стоит только одно — его очередь.       — Я тоже хорош, — коротко вздыхая, Тимур медленно разворачивается и сталкивается лицом к лицу со сценой, которая разом поражает все нервные клетки. Парень стоит перед ним, чуть склоняя голову и нервно разминая пальцы, краснеющие от мороза. Его лица не разглядеть ввиду тусклого освещения, поддерживаемого печью, но и без того становится ясно, что улыбки на нем не найти и в помине. От взгляда на это Тимур ощущает, как в груди что-то крошится и ухает вниз, в его личную бездну. Нет, он это просто так не оставит. — Иди сюда, — коротко шепчет и притягивает к себе за затылок, заставляя уткнуться в плечо. Матвей не упирается, наоборот, тянется к нему, обнимает, причем так крепко, что вздохнуть трудно. Тогда Тимур разгружается. Непослушные волосы, скользящие по щеке, позволяют ему спокойно сомкнуть веки, в то время как уличный холод, исходящий от знакомого тела, помогает сформулировать нужные мысли. — Я глупость сказал. Я про то… Про то, что ты «никто», и всё такое… На горячую голову вышло. На самом деле, я не думаю так. Нет. Ты… Близок мне. Близок нам. Очень. И я, эм… В общем… Мир? — чуть морщась от своих же скомканных извинений, Тимур надеется, что парень прочувствует каждое слово. И тому, кажется, удается это сделать, раз прижимается к нему сильнее и радушно выдыхает:       — Мир.       Минуту они так и стоят, мысленно утешаясь тем, что конфликт разрешен. После этого Тимур стремится поднять новую тему, не догадываясь о том, что хочет предпринять парень в следующую секунду.       — Ну что? Замёрз? Поставить чай…ник?.. Эй… — сбивается он на полуслове, когда его скромно целуют в шею. Затем еще раз, только увереннее и продолжительнее. А потом еще и еще. И с каждым разом всё ближе и ближе к острой линии подбородка. Первое время Тимур пребывает в потрясении, но вскоре — перенимает увлеченность и ведёт руками по знакомым предплечьям. Пальцы на ногах поджимаются, и кожа становится чувствительной к прикосновениям. В какой-то момент Матвей предстает перед ним и, медленно укладывая руки на талию, охватывает томным взглядом. Глаза у него черные и неподвижные, они — две пропасти, безбрежные и бездонные, такие чувственные, словно впитали в себя лунный свет. Они до безумия притягательны. До безумия. Вчитываясь в них, Тимур сглатывает, и глоток этот служит катализатором, стартовым выстрелом, взмахом красного флажка. Секунда — и губы льнут к губам.       Это поцелуй, лишающий воли, пленяющий душу. Сразу бурный, без гладкости и разогрева. Матвей надвигается на него, подталкивает и в конечном счете доминирующе вжимает в стол. Тимур, ощущая предательскую слабость в ногах, присаживается на край столешницы. Размещая ладони на щеках, он с напором привлекает парня к себе.       Ближе.       Дыхание рваное. Воздуха не хватает, но мысль о расставании с пылающими губами его совсем не прельщает.       Дольше.       Он чувствует, как руки, блуждающие по его пояснице, в какой-то момент уходят по спине наверх, а там — спускаются по позвоночнику. По телу разливается дрожь и концентрируется ниже живота.       Больше.       Этот безумный водоворот затягивает его, и когда он чуть не вверяется ему, чуть не стонет, то осознает, что ведёт себя неосторожно. Находя в себе силы, он предпринимает попытки отклониться от очередного поцелуя.       — Стой. Погоди. Тише, — суетливо пришептывает, накрывая юношеские губы ладонью. Матвей обращает к нему взор, мутный, несмышлёный, и наклоняет голову вбок, подобно кутёнку. Вопрошает, в чем дело. Тимур театрально закатывает глаза и одним пальцем поправляет съехавшие очки. — Рита.       — А… Это, — следует такой сокрушенный выдох, что Тимуру даже становится досадно, что сбил парня с волны. Однако позволять продолжать он даже не думает.       Сперва Матвей зависает на некоторое время, то сжимая, то разжимая его талию, а затем — расплывается в какой-то до боли хитрой и довольной улыбке.       — Слушай, Тим… А поможешь мне завтра? В квартиру надо бы сбегать. Там вещь одна, которую я один не унесу. А она очень-очень нужна. Прям очень.       Тимур вопросительно выгибает бровь.       — Что за вещь?       — Там узнаешь. Ну что? — с нетерпением лепечет юноша, тем самым лишь подкрепляя его подозрения. Перед ним самый что ни на есть настоящий лгун. Тимур глядит на него причудливо, но в итоге непринужденно пожимает плечами. Интересно ведь, какой идеей на этот раз прибило парня. — Спасибо, — сияя от счастья, Матвей быстро оглядывается и, убеждаясь, что Риты поблизости нет, целует в крыло носа. Тимур в ответ на это дергает уголком губ и благосклонно покачивает головой.       Да, завтра что-то будет… И он готов ко всему.

***

13 января, 1944 год

      Остается позади суматошный день. Подкрадывается тихий вечер. Всю дорогу до квартиры Матвей беспечно покачивается и теряется в мечтах, в то время как Тимур разомлевает, провожая взглядом редкие падающие снежинки. Ветер вертится около них, распевая, и пение это ласкает их уши, ежедневно впитывающие звуки завода. Твердит, что сейчас они вольны, как и он. Точнее, когда-нибудь будут таковыми.       Дом, расположенный на третьем этаже, встречает их сумрачным светом, пылью и глубоким безмолвием. Матвей идет впереди него, показывая путь, пока он оглядывается, желая засечь как можно больше деталей, связанных с жизнью парня. Выходит это не так легко, как того хотелось бы: почти всё погружено в полутьму. Перед глазами стоит череда неясных образов, поэтому Тимур принимает решение покопаться в этом в другое время, при втором заходе. Он ведь явно еще не раз сюда попадет. А пока можно обратить всё внимание на то, ради чего его позвали.       Они заходят в относительно небольшую комнату, еще более темную, чем остальные, ввиду занавешенных окон. Тимур примечает очертания односпальной кровати, подкосившейся тумбочки, стола, маленькой табуретки и шкафа. Видимо, это спальня.       — Твоя? — предполагает.       — Ага.       Тимур вдохновенно мычит, выдавая свое неравнодушие: всегда ему хотелось обладать такой роскошью. Но что есть, то есть.       — Ну? Что? Где вещь? Крайне тяжелая и очень-очень нужная, — наконец не без насмешки любопытствует он, опираясь спиной о стену рядом с проходом. Матвей молчит, пока не доходит до стола и не оставляет там лампу, которую они потушили еще на входе в квартиру. А тогда — свистит. Озорно. Дурашливо. Тимур смыкает веки и в ироничной манере кладет ладонь на лицо. — Да ладно. Ее и вправду нет.       — О, ты меня раскусил, — смеется юноша и в один момент оказывается напротив него.       — С первых, черт возьми, секунд. Улыбайся больше, — Тимур подбрасывает брови и победно сверкает линзами очков. Матвей дразняще морщит нос, после чего, смелея, кладет ладони на его выраженные тазобедренные кости. Намекает на то, зачем зазвал сюда. Тотчас в воздухе между ними начинает вибрировать предвкушение.       — Понял, но все равно пришёл, — взгляд исподлобья. Тимур, захваченный новыми подходами, вдруг размышляет: будь Матвей выше ростом, то определенно навис бы, а не просто придвинулся, как сейчас. Любопытно, какие бы тогда были ощущения?       — А как же, — с непривычной лёгкостью раскрепощаясь, он закидывает руки на знакомые плечи и, подплывая к приоткрытым губам, выдыхает. — Интересно ведь узнать, что на этот раз взбрело в твою голову.       Первое касание за ним. Целует сперва коротко. Потом отстраняется на секунду и вновь целует, на этот раз длительнее. Двигается мерно, пробующее, стремясь взять из момента всё. Матвей не торопит, не перехватывает инициативу, лишь любуется им, полностью предаваясь его власти. Бывают у него и такие настроения.       Легкий свет струится из открытой двери. Поцелуй, тихий, почти невесомый, постепенно разгорается, становится требовательным, жаждущим. Тимур раздвигает податливые губы, скользит языком по горячему языку, зубам и нёбу. Влажные звуки делаются отчетливей, громче. Сердце отбивает сумасшедший ритм. Руки находят себе место в темно-русых волосах: оттягивают, сжимают, крутят. Напротив него довольно мычат — и он мычит в ответ, ожидая какого-либо эффекта. И тот имеется: его сжимают сильнее, притягивают ближе, словно желая втянуть в себя. Кожа тогда вмиг покрывается мурашками оттого, насколько это хорошо.       Дыхание учащенное. От нехватки кислорода уже ломит в груди. Они отрываются друг от друга, и Тимур устремляет свои серебрящиеся глаза на карие. Те полузакрыты от возбуждения. В глубине зрачков плещется пожар невысказенных желаний. Шумно выдыхая, Матвей склоняется и оставляет на его горле мокрый поцелуй. Он запрокидывает голову, давая больше пространства для действий. Парень пользуется этим — касается губами, уходя ниже, к ключицам, и в определенный момент прихватывает кожу, слегка втягивает ее. Тимур, неожиданно для себя, стонет, глухо и низко. И также неожиданно для себя не спешит прятаться. То ли под воздействием момента, то ли из-за личных взглядов его не пробирает стыд. Даже, кажется, наоборот.       Матвей, улавливая новый звук, поднимает голову и прерывисто выдыхает. Помимо тепла его тела, подрагивающего в воздухе между ними, Тимур чует страсть и решимость. И машинально улыбается этому. Плутовато. Пафосно. И непонятно, почему именно так. Тогда всё словно срывается с цепи, расходится на все четыре стороны. Юноша, беря руководство на себя, прижимает его к стене и душит поцелуями. Тонкие холодные пальцы поддевают края серой гимнастерки, проходятся по обнаженной пояснице, дотрагиваются до нижних ребер. Обжигают. Тимур, задыхаясь от удовольствия, входит в раж: подбирается ладонями под ворот бежевой рубашки, водит ими по голым лопаткам, изучая изгибы. Догадывается — этим парня будоражит.       То, что между ними, — это уже не просто касания, это шторм эмоций, взрыв в полном смысле этого слова. То, что стирает границы между реальностью и фантазиями.       Возбуждение. Оно возникает еще в самом начале. Начинает свое шествие с легкого покалывания в кончиках пальцев и медленно, но верно расходится по всему телу. Сейчас же оно превращается в пламя, которое охватывает низ живота. Жар приливает к лицу, вызывая легкий румянец. Губы становятся горячими и сухими. Внутри нарастает напряжение, будто там туго сжатая пружина, перетянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Все чувства обостряются. Запах, вкус, звук — все воспринимается с большей интенсивностью. Мысли хаотичны и бессвязны. Желание захватывает всецело. Ощущая, что конец близок, Тимур прерывает поцелуй и, держа глаза закрытыми, уводит руку вниз, к наиболее напряженной точке. Пару мгновений, пару хриплых вздохов и движений — и колени подгибаются. Он обмякает, прижимаясь к стене. Спустя секунду парень тоже ослабевает и, издавая гортанный стон, прикладывается щекой к его щеке. И время будто застывает. Зычные удовлетворенные вздохи заполняют комнату.       Немного погодя Матвей, всё еще отуманенный, окунает его в объятия и целует, плавно, со всей лаской. Прежде всего в губы, а там — в щеку, нос, сомкнутые веки, висок. Тимур первое время лениво отрекается от этих телячьих нежностей, но вскоре, попадая в какую-то прострацию, принимает. Логика и рассудок по капле возвращается в него, и он вскользь размышляет над тем, что только что произошло. Это было… Необычно. Необычно и, быть может, неловко. Но потрясающе. Даже, если можно так сказать, вкусно.       А не так давно в нем было полно уверенности, что до такого они в отношениях не дойдут. А в итоге…       Эта мысль забавляет его. Он чуть улыбается и, поднимая веки, встречается взглядом с большими бархатными глазами. Встречается и думает: с этими глазами и не дойти…       Уму непостижимо.       Кладя ладонь на юношескую щеку, он проводит пальцем по одному из нижних век.       Непостижимо.