Последняя блокадная зима

18 января, 1944 год

      То же здание, именуемое заводом. И та же комната, которую они дружно обозвали конурой. В ней всё так же: пыльный, ободранный по краям стол, полуживой стул, койка, скрипящая при маломальском движении, заделанное окно и несколько пепельных лучей. Ничего нового не объявляется, за исключением, конечно, сажи на полу и в воздухе.       Тимур торчит на кровати, устало привалившись спиной к стене. Перед ним мельтешит новое «чудо природы» — черный Матвей. Черный с самых кончиков волос и до пят. Лицо, одежда, обувь — всё измазано копотью. До ушей доносятся курьезные чертыханья. Это парень сетует на свою невезучесть, пока достает из сумки сменную одежду и кидает на стол. Спрашивается, как же так получилось?       Вчера под конец смены Яромир Андреев разыграл «охоту» — так он именовал это похождение. Обошел работников, от переутомления пялящихся в пол, и выбрал тех, кто завтра будет таскать поступивший уголь. И отбор этот происходил не случайным образом, а, удивительно, с помощью считалочки. Звучала она так:

Шёл крокодил,

Трубку курил,

Трубка упала и написала:

Шишел-мышел,

Этот вышел.

      Тимуру на зависть повезло: ясные глаза руководителя остановились на нём, когда прозвучало слово «шёл». Матвея же ждал провал, немало подпортивший ему тогдашнее настроение. Теперь же парень был вынужден спасаться от иссиня-черного налета, беспрестанно лезущего в глаза и ноздри.       — М-да. Всё-таки счастье тебе перепало… Здо́ровское, — с некой отрешенностью бормочет Тимур. В следующее мгновение он бдит, как «счастливец» резко застывает с выставленным указательным пальцем. Явно не от его слов. От другого, более гадкого и назойливого. В двадцатый раз за всё время звучат смачные чихи. — Будь здоров.       — Ага, — юноша ретиво чешет нос, после чего, швыряя сумку в сторону, становится к нему спиной. Тимур прослеживает, как вещь скользит по полу и исчезает под койкой. Очевидно, надо бы её поднять, но ему сильно лень. — И не говори… Ну, хоть предупредили, слушай. А то так и ходил бы… Чумазый.       — Да ладно уж.       — Хочешь сказать, мне и так хорошо? — в мальчишеском голосе мелькают нотки кокетства. Тимур фыркает:       — Да-да, именно это.       — Я так и знал, что ты любым меня жалуешь.       Матвей стаскивает ватник, а за ним — и теплый свитер, что был серым, а стал серо-черным. Мороз мигом въедается в его влажную кожу, и он, шепча «ай-ай-ай», судорожно ищет рубашку в куче свежего белья. Тимуру открывается вид на спину. Он видел ее когда-то, но не так четко, как сейчас. Она тощая. Действительно тощая, такая, что даже самая непривередливая девица не смогла бы не отвести взор. А он смотрит. Бесстыдно. Не то чтобы жадно, не с похотью, но с изрядным тяготением. Начинает от шейных позвонков, спускается ниже, к лопаткам, а там — к зоне нижних ребер. Что-то в этом есть. Что-то весьма и весьма. Всё еще находясь в оковах лени, в неком параличе, он дает себе слово, что если не сейчас, то когда-нибудь определенно там побывает.       Вот доходит очередь до поясницы. И оттого, что созерцает на ней, Тимур мигом остепеняется. Язык стучит о верхнее нёбо. На свет рождается цок.       — Вот ведь блин.       — М? Чего блинкаешь?       Парень облачается в рубашку и принимается растирать предплечья в попытках согреться.       — Да как-то спросить хотел и забыл… Что за шрамы у тебя на спине? Откуда?       — Это когда ты их видел?.. А, всё, — почти сразу припоминая тот вечер с забинтованной рукой, Матвей хмыкает. — Откуда я такой полосатый? О, это интересно. Погодь, — юноша натягивает чистые штаны и, небрежно выбивая сажу из волос, устраивается на кровати подле него. Точнее, на нем: кладет голову ему на бедра. А там — глядит, щурясь, расплываясь в довольной улыбке, подобно коту, объевшегося чего-нибудь. И молкнет, будто бы ждет реакции. Заговаривает лишь тогда, когда Тимур в шутку кладет ладонь ему на глаза. — Ну, слушай. Мне тогда лет шесть было. Может, чуть больше, не помню. Мы с родителями поехали в гости к маминой подруге. Они что-то там разговорились, а я заскучал, ну и выбежал играть с ребятами в мяч. Рядом речка была… И большой парк. Не помню, как назывался. Словом, всё происходило там, в той стороне, — Матвей машет рукой в сторону северной части города.       — Я понял. Мы там жили, потом переехали. Тоже не помню название, да и пусть. Не важно, — туманно бубнит Тимур, пока смачивает край рукава слюной и стирает с чужой щеки пятно.       — Так вот… Гоняем мы мяч, я пинаю его, и он летит… Угадай куда? Да-да — в речку, черт его дери! Впрочем, не страшно, подумал я тогда. Плавать умею, на дворе лето, значит, не простужусь, просохну. Разделся до трусов и полез в воду. Доплыл до мяча, выбросил его на берег. Ребята сразу убежали, а я вдруг почувствовал что-то неладное… Вода же холодная была. Реально холодная, аж зубы стучали. Ну и у меня онемела нога. Я тогда не знал, что такое бывает. Как же я растерялся, ты б знал! И начал тонуть. Побарахтался, побарахтался и всё, ушёл. Признаюсь, я подумал, что умру. Но нет. Кто-то подхватил меня. Подхватил и поволок. Что было дальше, я плохо помню. Помню, что открываю глаза, надо мной бегают взрослые, а под щекой лежит солдатик. Ну, тот, что я недавно потерял… А ты нашёл, — между делом подтрунивает юноша, выжидая, как минимум, красноречивого взора, но Тимур не реагирует. Совсем. Весь он, стопорясь, сосредотачивается на ином: на услышанном и том давнем, что так внезапно всплыло в памяти. — А, насчёт шрамов… Там же вместо песка камни были. Тот, кто меня спас, протянул меня по ним, вот они и посекли поясницу. Вот так-то… А, и помнишь, я говорил, что в детстве воды боялся? Отсюда этот страх и взялся. Ну, как я сказал, он вроде поутих, и я… — в конце концов Матвей берет на прицел выражение его лица и насмешливо скалится ему. — Что это с тобой? Что, впечатлил я тебя? Да ничего ж! Что было, то про…       — Кажется, это был я.       — О чем ты?       — Это я тебя спас, — после этих слов всё, что окружает их, вмиг стихает, дубеет. Тимур таращится на Матвея, а тот таращится на него. Оба охвачены ошеломлением, оба вытянуты в лице. Спустя четверть минуты Тимур промаргивается. — Я совсем забыл про этот случай… Если правильно помню, в тот день я играл в песочнице, неподалеку от реки. Мать… Не помню, где она была. Отошла, наверное. И… Да-да, я увидел, что кто-то плавает. И что-то мне показалось странным. Вроде то, что плавали не так, как плавают обычно. Слишком резко. Я встал, подошёл ближе, при этом в руке был солдатик. Видимо, я от растерянности взял его с собой. И… В какой-то момент человек исчез. Круги по воде пошли. Я стоял и ждал, когда он вынырнет, но ничего не происходило. И тогда не знаю, какой черт меня дернул… Я поплыл. Прям в обуви. Причем плавать я не особо умел, всегда бывал только на мелководье… Не знаю, как не утонул. И не знаю, как мне хватило сил вытащить человека… Я же тогда тоньше щепки был. Уже потом, когда вытащил, мать с другими взрослыми подошла, меня оттуда увела. Солдатик же… Не знаю, когда я его бросил, наверное, перед заплывом. А может, и с ним плыл. А человек… Я не запомнил, как он выглядит, но запомнил, что это был мальчик. И больше я его не видел: почти сразу моя семья переехала, — кончая рассказ, Тимур слегка качает головой. — Не могу поверить, что это ты.       Матвей долгое время безмолвствует, только лежит и смотрит на него во все глаза. Потом, всё так же не отрывая взгляда, медленно усаживается и выдыхает:       — Вот это да… Получается, ты дважды меня спас? Тогда и той ночью… — и опять тишь. Истекает секунд десять, прежде чем неизгладимое впечатление, выведенное на его лице, сменяется… Игривостью? — Ангелом-хранителем заделался, м? А ну, помаши крылышками.       Тимур сначала косится на него в замешательстве, а затем, когда парень приближается, — дергает бровями и испускает смешок.       — Отвянь.       — Да помаши.       Матвей принимается настырно лезть ему за спину, будто бы там и вправду должен развеваться белоснежный пух. Тимур старательно сдерживает наступательный порыв, отводя от себя проворные руки. Он ждёт, когда пыл иссякнет, однако веселье в темно-карих глазах только набирает обороты.       — Да эй.       — Да давай, — в один момент Тимур пропускает одну из атак, и юноша опрокидывает его навзничь. Такое положение дел только подбрасывает дрова в огонь. Они принимаются толкаться, извиваться, выбрасывая из головы всё, уходя душой в те беззаботные времена, когда деревья были для них большими, когда деревья были вообще. — Ну же, не сопротивляйся. Я знаю, что ты можешь.       — Да успокойся ты, — желая быстро и легко попасть в доминирующую позицию, Тимур хитрит: перестает отбиваться и с мнимой тревогой взирает за плечо Матвея, туда, где находится дверь. Парень, будучи в возбужденном состоянии, легко ведется. Прерывается и оглядывается. Тогда-то Тимур и совершает рывок, в результате которого соперник оказывается под ним. Размещая предплечья по обе стороны от лохматой головы, он наблюдает, как в парне снова проявляется боевая жилка, и потому делает еще шаг — опускается и целует. Хоть и поверхностно, но с чувством и толком, и пока ласкает губы губами, проводит ладонью по чужой горячей шее, от ключиц до подбородка. Матвей не ожидает такого поворота событий, потому слабнет не сразу, а как слабнет, так оставляет руки в его волнистых волосах. После сражения оба дышат тяжело, шумно и прерывисто, как загнанные жеребцы, но это, видно, играет только в пользу атмосферы.       — Всё? Успокоился? — любопытствует Тимур, когда отстраняется и чуть переводит дух. Матвей лишь неопределенно улыбается, а там, как только выравнивает дыхание, — обнимает за шею и притягивает к себе. Тимур едва ли не ложится на него. — Да что ж такое… Сейчас упаду на тебя, слышишь?       — Падай, — беззаботно роняют в ответ, но он не принимает приглашение, продолжает держаться на локтях. Только лбом припадает к бледной щеке. Очки начинают давить на переносицу, но двинутся, чтобы снять их, нет охоты. Спустя где-то полминуты речь толкают вновь. — А серьёзно… Спас ведь. Дважды спас. А может и трижды. Ну, тогда, при первой встрече… И представь — снова встретились же. Снова. Это какая вероятность была? Кро-ше-чна-я. Да… Что скажешь? — Тимур не откликается. Не потому, что не хочет, а потому, что не знает, что сказать. Он никак не может поверить, что всё взаправду, что под ним лежит человек, чье сердце бьется благодаря ему. Человек теплый и дышит благодаря ему. Это вызывает смешанные чувства. Такие, что впору бы вовсе об этом не размышлять, иначе становится не по себе. — Э, ты уснул? Ау? Ау-у-у.       Продолжая хранить молчание, Тимур плавно сдвигается к уху и внезапно со всей силы дует в него. Матвей тут же передергивается. Закрывая ушную раковину ладонью, шипит:       — Ах ты ж…       — Что? Что «я»? Сам напросился.       Вокруг карих глаз закладываются лукавые морщинки, похожие на лучи солнца.       — Это ложь. Ложь и провокация.       — Ага, поговори мне тут.       Несколько мгновений тишины. Тимур устремляет быстрый взор по телу парня, а потом снова к лицу, и вдруг ловит себя на мысли, что ему импонирует их положение. То, как с этого ракурса видятся дрожащие ресницы, изгибающиеся губы, вздымающаяся грудь и ноги… Он коротко вздыхает. Судя по лицу парня, его тоже всё это привлекает. В один из моментов Матвей неспешно снимает с него очки и, приподнимаясь, тянется к лицу. О, как же этот юноша любит целоваться! Хлебом не корми, дай только облобызаться. Тимур еле слышно усмехается своим думам, пока оглядывает приоткрытые, припухшие от недавнего поцелуя губы. Кажется, еще мгновение — и они вновь потеряются друг в друге, что вполне свойственно молодым людям их возраста. Однако в итоге всё разворачивается не так, как им того хотелось бы.       Раздается гулкий стук в дверь, такой, что бывает единственно от тяжелой мужской руки. Тимуру хватает секунды, чтобы слететь к юноше под бок и затаиться. Сердце принимается стучать в ушах.       — А ну, тунеядцы, выходите из каморки! Электричество подали аж 10 секунд назад! Техника зря простаивает! Просыпаемся, прихорашиваемся — и в зал. На всё про всё пять секунд… Нет, три! Одна! — звучит громогласный голос. Он, по обыкновению, и суров, и с нотками юмора. Это некто иной как Яромир Андреев. В один момент всё молкнет, но ненадолго. Вскоре гром обрушивается снова. Только на этот раз не на них, а, по всей видимости, на мимо проходящего истукана. — О, ну здрасте приехали! Это что ещё за прогулочный шаг? Вы у нас господином будете чи что? А ну! Ноги в руки — и эть-два, эть-два, эть-два…       Постепенно этот голос тонет в шуме недовольных возгласов, в грохоте громадных машин. Напряжение, охватывающее всё тело, сходит на «нет», дыхание уже не перехватывает. Тимур смыкает веки и мычит, еле слышно, лениво:       — Нужно идти.       — Нужно, — отвечают ему с тем же настроем.       Однако никто не встает, даже пальцем не шевелит. Оба лежат, размышляя о чем-то своём, до тех пор, пока по коридору не начинают раздаваться шаги, больно похожие на шаги руководителя. Тогда каждый размещается за своим рабочим местом вплоть до конца смены.

***

21 января, 1944 год

      С начала блокады помимо хлебных карточек выдавали карточки на мясо, жиры, крупу, сахар и кондитерские изделия, на керосин и спички. Однако их было сложно отоварить. Люди могли целые вечера тратить на поход по близлежащим магазинам, а хоть какие-то продукты, кроме выпечки, не отыскивать. Так было всегда, за редким-редким исключением. Однако в последнее время Тимур стал всё чаще замечать у прохожих набитые продовольствием сумки. Лавки медленно, но верно пополняются, и Матвей подбивает его начать тратиться. Уже которую неделю они позволяют себе раз в три дня питаться подобающе. Едят наваристый крупяной суп и пьют чуть подслащенную горячую воду. Сегодня же Тимур засматривается на конфеты «Мурзилка» и, переговариваясь с парнем, приобретает их. Не для себя и не для парня — для Риты. Ему нравится думать, как загорятся глаза сестры, в последние дни ставшие совсем блёклыми, и как она, наконец, улыбнётся.       По дороге домой Матвей выражает намерение посетить свои апартаменты. Тимур не спрашивает «зачем», но увязывается следом за ним. Идёт не с целью повторить то, что приключилось неделю назад, не за блудом, после которого еще несколько дней сходил кровоподтёк на шее. Ему интересна обстановка. Как только они переступают порог квартиры, он тут же с лампой шагает оглядывать владения. Матвей в качестве реакции на это рвение лишь снисходительно пожимает плечами.       Первое, что бросается в глаза, — планировка квартиры. Всё обустроено не так, как у него. Неподалеку от входной двери, по правую сторону, располагается туалет с ванной. Далее, если немного пройтись и повернуть направо, перед глазами предстает небольшой коридор. Коль продвинуться по нему прямо, получится забрести на крохотную кухню, но если сразу повернуть налево, можно попасть в просторный зал. Через зал лежит дорога к спальне, в которой ему уже довелось побывать. Именно в ней скрывается юноша и принимается чем-то шуршать.       Тимур не задерживается ни в ванной, ни на кухне: ничего интересного там не усматривает, хлам как хлам. А вот в зале внимание захватывает стенка, и долгое-долгое время он от нее не отходит ни на шаг.       Стенка полна всякой всячины. В ней и посуда разных форм и размеров, и «мертвые» часы, и старая чернильница с пером, и подкова, и стеклянные вазы, и остатки книг, и вырезанные из дерева фигурки (видно, ценные сердцу, оттого на топку не пущенные), и самолетики, и плетеные корзинки, и ленты для волос, и шахматная доска. Всё это Тимуру, как ни крути, симпатично. Однако больше всего его занимает черно-белая фотография в тонкой рамке. Она покоится на дальней полке, лицевой стороной вниз. Тимур смахивает с нее многолетний слой пыли.       На фотоснимке изображена пара, женатая, судя по кольцам на безымянных пальцах. Она стоит на фоне белого здания, скорее всего, родильного дома. Мужчина одной рукой держит укутанного младенца, другой — обнимает женщину за талию. Женщина же льнет к нему и прижимает к себе пышный полевой букет.       «Родители…» — догадывается Тимур и рассматривает людей более внимательно, снискивает каждую деталь.       Мужчину звать Александром (исходя из отчества Матвея). На фото ему лет двадцать пять. Он одет в черные брюки и свободную белую рубашку с парой расстегнутых пуговиц сверху. Последняя деталь придает образу легкую небрежность. На ногах у него черные туфли. Волосы короткие, волнистые, темные, но явно не черные, точно коричневые, узкие глаза тоже темные, очевидно, карие. Лицо у Александра необыкновенно ясное, доброе. Улыбка широкая. Она очень схожа с той, что можно заметить у Матвея в моменты большой радости. Тимур невольно улыбается этому сравнению и вдруг вспоминает своего отца. Виктор Рябинин черноволос. Волосы у него короткие, прямые и глаза карие и овальные. Он всегда носил строгую одежду, не позволял себе ходить с закатанными рукавами или без ремня. Лицо же было всегда непроницаемым. Нелегко было разобраться, что он чувствовал в тот или иной момент. И от этого казалось, будто он ко всем и ко всему был безразличен, даже к родным. Хотя это не так. Стало понятно, что это не так, когда он уходил на войну.       Тимур ощущает, как в груди дергается нечто, похожее на тоску, и переводит взгляд на женщину, явно мать Матвея.       Из разговоров с юношей он узнал, что ее зовут Мария. На снимке ей примерно двадцать три года. На ней белое простое платье с короткими рукавами, на ногах туфли светлого цвета без каблука. Украшений не видно. Волосы коричневые, средней длины, пышные и, кажется, непослушные. Множество локонов торчат в разные стороны, верно как у Матвея. И, как у Матвея, эти завитки не портят внешность, а придают ей некий шарм. Глаза у Марии круглые. Точно не сказать, голубые они или зеленые (Тимур склоняется ко второму варианту). Лицо, как у мужа, радушное, открытое. А еще одухотворенное и немного уставшее, какое по обыкновению бывает у женщин после родов. Тимур невольно сравнивает ее со своей матерью и находит больше отличий, чем сходств. Вера Рябинина любила платья и каблуки, подвески и серьги, косметику и духи. Волосы у нее были кучерявые, длинные и коричневые. На памяти Тимура они всегда лежали ровно и красиво переливались в солнечных лучах. На публике и фотосъемках Вера держалась прямо, придавала лицу невозмутимое выражение, серые узкие глаза делала таинственными. От нее веяло «аристократичностью», что привлекало множество мужчин. Но когда она оказывалась дома, в кругу семьи, то открывалась с другой стороны, становилась эмоциональной, нежной и любвеобильной. Одним словом, настоящей.       Со щемящей грустью вспоминая материнскую заботу, Тимур возвращает фотографию на место. Он рад, что нашел ее, и одновременно огорчен этим: она лишний раз напомнила ему, что его близких людей и близких людей Матвея рядом нет.       К тому моменту, как Тимур прибывает в спальню, юноша освобождается. Тот всё это время ищет что-нибудь, чем можно порадовать Риту (в качестве дополнения к конфетам), но ничего, кроме погнувшихся металлических самолетиков, не находит. В итоге берет их и последние карандаши, припоминая, что ее карандаш вот-вот кончится. На обратном пути они болтают о всяком, и ни разу Матвей не любопытствует, что интересного он нашел в квартире и что нового о нем узнал.       Наконец в поле зрения попадает родной подъезд. Множество лестничных площадок остается позади. Еще чуть-чуть — и перед ними предстанет нужная дверь. По крайней мере, они так считают. Никто из них не предполагает, что на этот раз в первую очередь покажется не она.       У последнего лестничного пролета Тимур поднимает глаза и там, наверху, зрит черную фигуру. Ему кажется, что она достает головой до потолка — до того высокая. Он резко вытягивает руку перед Матвеем, тем самым преграждая путь, а там — и немного заслоняет его спиной. Каждый мускул тела напрягается в готовности. Сердцебиение учащается.       — Кто здесь?              Силуэт заторможено, с натяжкой поворачивается к ним. Кажется, будь тот дверью, то непременно заскрипел бы.       — Здесь живете вы? — говорит замогильным голосом, с расстановкой и, не дожидаясь ответа, спускается к ним. Его тяжелые шаги звучат как удары молота. При каждом шаге тело неестественно передергивается, словно он не человек, а кукла, которую ведет кукловод за нити. От этого в груди Тимура делается еще тяжелее. Ладони покрываются потом.       — Стой там, где сто…       Его прерывают на полуслове.       — Вы или не вы — не важно. Увидите Рябинина, передайте. На этом всё, — тотчас свет лампы озаряет письмо-треугольник, а там — и мужчину. У того серое уставшее лицо с фиолетовыми кругами под глазами, потухший взгляд и бледные опущенные губы. Оставляя письмо, он потирает ноющие обмороженные руки и уходит. Долго-долго затихают вдали его причитания. — Ох, что ж за день-то такой, а? Не день, а бред собачий… Заканало всё. За-ка-на-ло. Домой. Наконец-то домой…       Тимур ошеломлен. Медленно оборачиваясь к Матвею, он застает столь же ошарашенный взор. Заходят в квартиру они в полном молчании. Это тот самый момент, когда молчание говорит больше, чем слова.       Оставшийся вечер тянется в тишине и безмятежности. После сытного ужина Рита подсаживается к Тимуру под бок, и он, давно не наблюдающий за ней таких жестов, прижимает ее к себе одной рукой. Ее короткие коричневые волосы разбредаются по его плечу, крохотные руки прячутся в складках его рубашки, и он невольно сравнивает себя с воробьем, который прячет под своим крылом птенца. Честно признаться, Тимур уже и не мечтает о подобном. Сестра ведь уже как месяц не ведет себя как ребенок: не ластится к нему, мало беседует с ним и даже стесняется купаться в его присутствии.       Дальше Рита шагает спать. Тимур идёт за ней, по пути вынимая из кармана ватника конфеты. Большие карие глаза загораются при виде них, как и при виде самолетиков, но к ним, как и к самолетикам, сестра не тянется.       — Спасибо, Тимочка. Я утром скушаю. Я сыта… И спать очень хочется.       Лампа покоится на тумбочке рядом с кроватью. Ее трепетное мерцание освещает обоих: и Риту, которая сворачивается комочком под грудой одеял, и Тимура, сидящего перед ней на корточках. Он спрашивает, отчего же она устала, и тогда следует фраза: «убиралась». Это подбивает смятение, водящееся в его душе: активная работа и плотный ужин обычно смаривают быстро и категорично. Немного погодя Тимур вытаскивает из кармана рубашки мятый треугольник и принимается его расправлять.       — Сегодня письмо пришло. От отца.       — Что там? — от такой новости сестра даже приподнимается на локтях. Он пожимает плечами. Всё это время он оттягивает этот момент, момент встречи с тем, что способно подкосить. Но вечно бегать от него нельзя.       — Сейчас и узнаем.       Да, перед ним не похоронка (она приходит в конверте и с официальной печатью), но страх всё равно сжимает грудь. Пытаясь унять предательскую дрожь пальцев, Тимур разворачивает письмо и окидывает взором кривые буквы, складывающиеся в еще более кривые строки. Надо полагать, писали на коленке. Он читает, но не вслух, пока про себя.       «Здравствуй, сын.       Грохочет тут знатно, но наши крепче. Бьём врага. Победа за нами. И она близко.       Береги себя и Риту. Скоро вернусь. Ждите.       Отец».       По всему телу разливается тёплая волна нахлынувшего спокойствия, а из груди непроизвольно вырывается облегчённый вздох. Тимур бодро поднимает глаза на сжавшуюся в ожидании Риту и пересказывает прочитанное. Тогда впервые за долгое время тонкие девичьи губы трогает улыбка. Слабая, но улыбка.       — Папа вернется… Совсем скоро вернется, Тимочка. О, как крепко я его обниму! Сильно-сильно… Немножко же осталось, да? Чуть-чуть?..       — Да, скоро всё будет хорошо. А сейчас нужно отдохнуть. Ложись.       Рита с охотой падает на подушку и смыкает веки. Тимур на мгновение сжимает губы в нерешительности, а там — приближается к ее миловидному лицу и запечатлевает поцелуй на краешке глаза. Не так давно он стеснялся проявлять к ней подобного рода заботу, а теперь… Это определенно из-за Матвея. Тот его раскрепостил.       — Спокойной ночи, Тимочка.       — Спокойной.       Хорошенько окутывая сестру теплым одеялом, Тимур мягко поднимается и уходит в гостиную. А в голове держится лишь одно — всё налаживается. Совсем скоро всё кончится, и они заживут как люди. Именно заживут, перестанут влачить существование. И всего-то нужно еще немного подождать. Еще немного — и будет им благополучие. Им всем.       Следующее утро становится роковым.