Последняя блокадная зима

22 января, 1944 год

      Рита умерла.       Об этом Тимур узнает ранним утром, когда на улице едва светает и по сугробам стекает глухая тишь (метроном опять даёт сбой). Узнает не сам. Об этом ему сообщает бледный как мел Матвея, тот, с кем он имел неосторожность остаться этой ночью. Всего второй раз остаться. И именно этой ночью.       Сейчас Тимур покоится над кроватью в спальне. Просто стоит, не шевелясь, и смотрит. Тихо, из-под полуприкрытых ресниц. Смотрит на безжизненное девичье тело, точнее сквозь него, и ничего не испытывает. Ни капли. Его сердце словно вырезали, выключили, спалили дотла, его будто смыло ледяной водой, унес снежный вихрь. Теперь ничего в нем не бьется. Дышит только чувство пустоты.       Что становится причиной смерти? Болезнь. На теле малышки, как никогда похожей на спящего ягненка, расцветает множество пятен. Также у нее кровоточат дёсна. Тимур ничего не знает об этой болезни, не ведает даже о названии, да и это больше не важно, это больше не имеет значения. Интересно лишь одно, лишь один вопрос, ответ на который уже не суждено услышать: «Почему же ты молчала?».       Где-то вдали стучат настенные часы. В трубах монотонно воет ветер. Тимур глубоко вздыхает, а там — с тем же хладнокровием оглядывается на парня. Матвей располагается не рядом с ним и даже не в метре от него, а в противоположном конце комнаты. Он сам на себя не похож: испуганный, зажатый, слабый, как птенец, брошенный в пургу на снегу. Заметно — борется с собой, со своей чувствительной натурой, воспрещая глазам слезиться. Тимур не акцентируется на этом. Только кивает головой в сторону главного выхода.       Они уходят решать вопросы, касающиеся кладбища: необходимо разыскать могильщика, заказать гроб у гробовщика и решить прочие мелкие задачи. Тимур плохо разбирается во всём, что связано с похоронами: ни разу с головой не внедрялся в это дело. Мать же не успел похоронить самостоятельно (она была похоронена в братской могиле в полдень того же числа, когда была им обнаружена). Поэтому хорошо, что сейчас рядом с ним Матвей, которому уже «посчастливилось» разузнать все нюансы процесса.       Они идут по тропе, которую редко когда полностью заметает снегом. Природа будто проникается к ним сочувствием, скорбит вместе с ними: небо окрашивается в серые тона, крысы, которые снуют по переулкам, непривычно молчаливые, мороз легкий, не раздражающий кожу. Ленинград снова навещают резкие удары метронома и теперь звучат в ушах гулким набатом.       К семи часам утра они справляются с поставленными задачами. Прокуренным голосом им говорят подходить на кладбище под конец дня — тогда всё будет готово. Выходя из обветшалого здания, в котором находится контора, они в полном молчании бредут на завод. Очевидно — там их ждут оплеухи за опоздание, но вряд ли кого-то из них они сейчас способны напугать или расстроить.       Смена, как назло, пролетает незаметно. До сегодняшнего дня Тимур проявляет равнодушие к тому, чем занимается. Обычно его тело работает на автомате — быстро и четко. Он ни за чем не следит. Сегодня же он хватается за дело, всецело посвящает себя ему: выглядывает, кажется, каждую трещинку на снаряде, долго крутится над ним, добиваясь идеального результата. Благодаря этому голова не начинает болеть, забиваясь думами о том, что уже случилось и что еще случится. У Матвея же дела обстоят иначе. Тот не справляется со своими мыслями. Погружаясь в них, он теряется: подолгу смотрит в одну точку, постоянно что-то роняет и молчит как рыба. Коллеги до конца дня не перестают кидать в его сторону сочувственные взгляды.       И вот он — дом, который ныне сложно назвать милым. Тимур надеется, что хоть сейчас человеческое очнется в нем, и он почувствует грусть, боль, тоску — хоть что-нибудь, но нет. Один черт — пустошь. Пока Матвей понуро сидит у выхода из квартиры, он кутает холодное маленькое тело в простыни. Кутает ласково, бережно, словно оно хрустальное. И до последнего не прикрывает лицо. Хочет запомнить его. Оно такое нежное, с узким лбом и длинными ресницами, с небольшой горбинкой на носу и тонкими губами… Она была бы очень красивой девушкой. Была бы.       Маленький кокон почти ничего не весит. Он мягко поднимает его и, на пару секунд задерживая взгляд на прикроватной тумбочке, выходит из спальни. Там, на тумбочке, чернеют железные самолетики и конфеты. То, что так и остаётся нетронутым.       Уже начинает понемногу смеркаться. Горизонт окрашивается в холодные оттенки лаванды и стали. Они идут по полупустым улицам: Тимур с коконом впереди, Матвей же немного позади. Каждый третий прохожий одаривает их жалостливым взглядом. В основном это девушки и женщины.       Вскоре перед ними предстает кладбище. Они проникают на территорию через главный вход и, не мешкая, не тревожась, ступают между рядами могил. Снег глухо шуршит под ногами. Где-то вдалеке раздается звук, напоминающий то ли скрип железа, то ли свист. Повсюду — вороны. Одни представители парят в чернеющем небе, другие — сидят на железных оградах и хрипло каркают, а третьи — что-то клюют, дерутся друг с другом, ломая перья и когти. И лучше не знать, чем именно те так заинтересованы.       Спустя время на горизонте показывается сначала одиноко стоящая ива (как ни странно, целая), а затем — и могильщик (по совместительству и гробовщик). Это крепкий мужчина лет сорока, с коричневой бородой, из которой торчит парочка седых волос, с иссохшими губами, постоянно насупленными бровями и, на удивление, добрыми глазами. Он стоит, складывая руки на ручке лопаты, и заунывно напевает себе под нос. Когда они подходят, он коротко кивает в знак приветствия и сипит:       — Готово.       Его голова поворачивается в сторону глубокой ямы и маленького гроба. Тимур не содрогается при виде них. Матвей же сжимает губы в тонкую линию и поспешно отводит взгляд. На пару мгновений все замирают в тишине, после этого Тимур подходит к ящику. Он плавно опускается на колени в мокрый грязный снег и медлит, не спешит класть малышку в гроб. Кажется, будто тот бездонный: как только положишь ее, она тут же исчезнет… Он прощается так — держа ее на руках. Не вслух, а про себя. Не потому, что не желает говорить, а потому, что не может открыть рот, губы словно склеились. Тогда к нему подсаживается Матвей. Он тоже прощается. Что-то тихо бормочет, нежно поправляя простыни мелко дрожащими руками. Долго поправляет. Очевидно — не хочет расставаться. Мужчина же, покоящийся неподалеку, не поторапливает их, хотя уже начинает страшно холодать. Он всё понимает.       Несколько позже они закрывают крышку гроба. Могильщик помогает спустить его вниз и берется за лопату. Мокрая земля летит вниз и глухо бьется о деревянную поверхность. И еще, и еще, и еще раздается этот жуткий стук. Они стоят и слушают. Стоят и наблюдают за тем, как очертания ящика быстро размываются, а там — и вовсе растворяются. Последнюю горстку земли крошат и раскатывают по могиле лопатой. После этого в изголовье могилы кладут небольшой камень, на котором неаккуратно высечено:

Рябинина Рита Викторовна

1936-1944

      Вот и всё.       Получая плату, могильщик уходит. Зажигая керосиновую лампу, они остаются стоять напротив свежего могильного холма и не сводить с него глаз. Свет от лампы тусклыми бликами ложится на мутный снег, который обрамляет надгробие.       Опускается поздний вечер. Вороны, пуша перья, затихают. Густой мрак окутывает кладбище, придает ему призрачный, нереальный вид. Ледяной ветер скулит, бродя между могилами. Лучи луны серебрят ветви ивы, которая мерно покачивается, словно напевает колыбельную. Словно усыпляет тех, кто здесь давно и кто только прибыл.       В итоге Матвей не выдерживает.       — Я не могу.       Судорожно всхлипывая, он отходит и подносит руки к лицу. Тимур обращает голову в его сторону. Он не впечатлён таким поворотом событий: рано или поздно это должно было случиться. Простаивая так пару секунд, он неспешно подступает к юноше со спины.       Матвея всего трясёт. Плечи вздрагивают, словно пытаясь сбросить с себя непосильный груз. Черты лица заостряются. Горячие слезы трепещут на ресницах, катятся по холодным щекам, обжигают их. Из горла вырываются уже не просто всхлипы, а горькие рыдания. Голос срывается на хрип.       — Я не верю. Это же кошмар, да? Скажи, что это просто кошмар.       Тимур в первый раз за весь день слегка меняется в лице. Он кладёт ладонь на спину парня и с любовным чувством ведёт то вверх, то вниз. Медленно. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. И молчит. Он бы и рад ответить своему человеку, сказать, что происходящее — сон. Только сном здесь и не пахнет вовсе.

***

      Они возвращаются домой уже ночью. Квартира встречает их промозглой тьмой, холодом и, главное, мертвой тишиной. Тотчас они единодушно разуваются. Решают не идти за водой, довольствуясь половиной ведра, и не отоваривать карточки. Кажется, впервые на своей памяти Тимур позволяет им «сгореть».       Печь быстро разгорается, набухает жаром, но атмосферу уюта, как ни крути, не создает. Двигаясь на автомате, они разогревают ту еду, что готовили вчера. В результате никто к ней не притрагивается: кусок в горло не лезет. Им хочется просто лечь. Просто сложить кости и поспать. По крайней мере, попытаться это сделать.       Матвей ложится первым, под стенку. Тимур задерживается у буржуйки, сжигая книжные страницы и сосредоточенно вглядываясь в пламя. Когда последние листы таят и зола разбегается по раскалённым железным стенкам, он поднимается и семенит к дивану. На спальню даже не смотрит. Укладываясь и укутываясь в своё одеяло, Тимур смыкает веки. Те словно налитые свинцом. Проходит где-то полминуты, прежде чем звучит проникновенный шепот:       — Ты… Хочешь поговорить об этом?       Ресницы, дрожа, вновь расходятся. Тимур, кажется, впервые за целый день заглядывает в эти большие темно-карие глаза. Матвей лежит на боку, подтягивая руки к туловищу. Укрывается он с головой, не задевает разве что лицо. Последнее теряет остроту, становится по-детски встревоженным, шёлковым. Парень чувствует пропасть, разворачивающуюся в нем, бдит ее удушающий эффект. Он хочет познать ее, хоть немного развеять тьму, но Тимур не идёт на контакт. Просто не в состоянии. Да и не в том духе.       — Но… — мямлит Матвей, как только видит его отрицательные покачивания головой. И больше ничего не говорит — лишь действует. Раскутывается и прижимает его к себе одной рукой, пуская под своё же одеяло. Тело тотчас обдает теплой волной. В спокойное время Тимур обязательно бы пошутил про «сопливую романтику» и попытался отодвинуться, однако сегодня… Он остаётся.       Ночь обещает быть длинной.

***

      Тихо. Даже слишком. Тимур пробуждает взор и обнаруживает себя в неопознанном пространстве. Кругом — глубокая чернь. Он внимательно всматривается в нее, оглядывается, а когда возвращает голову в исходное положение, то наблюдает пламя свечи. Оно подрагивает в десяти метрах от него. Ранее его точно не было. Ведомый загадочной силой, он движется в его сторону. Медленно, не переставая оборачиваться. Шаги разносятся гулким эхом. Как только дистанция сокращается, Тимур пару мгновений глядит на синий ободок огня, а там — тянется к нему, словно зачарованный. Когда остаются считанные сантиметры, свеча вмиг тухнет, и дым мощной волной обрушивается на него. Бьёт с такой силой и едкостью, что он, прикрывая лицо предплечьями, невольно делает несколько шагов назад. Тотчас же земля уходит из-под ног. Он падает в воду, ледяную и черную, точно Нева. Организм охватывает секундное оцепенение. Тимур пытается всплыть, но в последний момент кто-то плотно и грубо зажимает его рот рукой и бесстрастно молвит нечеловеческим голосом:

Ты виноват.

      Его утягивают на дно. Сердце начинает отчаянно стучать в грудной клетке. Изо рта, из носа выскальзывают пузыри, точно крысы, спасающиеся с тонущего корабля.

Ты ведь чувствовал что-то неладное, но ничего не сделал.

      Рук становится всё больше. Они вгрызаются в него. Тимур сопротивляется им, как может, но всё тщетно.

Она умолчала о болезни, и ты еще гадаешь, почему. Разве на тебя можно положиться? Можно тебе довериться?

      Точёные ногти полосуют мягкую плоть. Полосуют ноги, руки, грудь, шею. Особенно шею.

Она умерла, а у тебя даже сердце не сжалось… Ты ее совсем не любишь?

      Истерзанное тело ломит. Силы стремительно иссякают.

Не справился.

      Воздух кончается. Лопаются последние пузыри.

Не справился.

      Глаза закрываются. Чувства вянут. Минует короткий удар сердца — и оно окончательно замирает.

Ты не справился.

      В следующее мгновение мир вспыхивает белым светом. Тимур ненадолго слепнет. Легкие, что ранее нещадно сжимали, вновь становятся свободными и подвижными. Хватаясь за горло, Тимур суетливо регулирует дыхание. Только после этого он замечает, что сидит на коленях в абсолютно белоснежном пространстве. Внезапно около него раздается шорох. Он, щурясь, устремляет взгляд вперед и наблюдает перед собой маленького ягненка. У него кучерявая шерстка белого цвета, розовые уши и нос. В крохотных черных глазках рисуется детское любопытство. Тимур моргает несколько раз, не до конца веря в реальность происходящего, а там — приподнимает руку с намерением погладить. В последний момент он замирает в нерешительности, и ягненок сам делает шаг навстречу, начиная тереться о его ладонь. Звучит довольное «ме-ме». Тимур ощущает, как захватывает дух, но не от боли и страха, как ранее, а от сильных чувств к этому беспомощному существу. В какой-то момент детеныш столбенеет, прислушиваясь. Тимур тоже настораживает слух и тогда внимает знакомые напевы. Как только приходит осознание, что эти напевы — колыбельная из его детства, он округляет глаза. По коже бегут мурашки. Неуверенно поднимая голову, Тимур лицезрит Её.       Она плавно ступает к нему, сияющая, как ручей в лучах рассветного солнца. На Ней длинное платье цвета слоновой кости. Оно длинным шлейфом тянется по полу. Позади Неё развеваются крылья, огромные и безупречно белые, сотканные из миллиардов невесомых перьев. Лицо Её выражает абсолютное спокойствие и вековую мудрость, лишенную земных страстей. Глаза закрыты. Когда Она плавно присаживается перед ним на колени, ягненок спешит к Ней на руки. Укладываясь, он смыкает веки и удовлетворенно выдыхает. Она ведёт рукой по его тонкой спинке, и спустя пару мгновений раздаётся тихое сопение.       Тимур, не сводящий с Неё глаз, прерывисто дышит. Это Она. Несомненно, Она. Попёрек горла встаёт плотный ком. Он испытывает потребность в общении с Ней. Хочет поговорить о том, что произошло с ним за всё это время, о том, как он устал и как по Ней скучает, но еще больше он хочет… Хочет… На глаза накатываются слёзы.       — Мама… — шепчет хрипло, трепетно, так, как обычно шепчут о чем-то сокровенном. С трудом подавляя подступающие всхлипы, от которых начинают дрожать губы, он ломается. — Мам, я пытался. Я правда пытался о ней позаботиться. Я… Я… Мам, прости. Прости, что не смог. Я подвел тебя. Мне жаль, мам. Мне…       Слова застревают на языке, как только Она поднимает на него молочные глаза. Их окаймляют миниатюрные крылья, по которым скользят серебряные искры. И в них, в этих светящихся радужках, он стремится найти разочарование, стыд или, по крайней мере, боль. Но находит лишь любовь. Она протягивает к нему ладонь, которой только-только расчесывала кудри ягнёнка, и ласково проводит по щеке. Ее тонкие губы изгибаются и шелестят тепло и незлобиво:       — Мой мальчик.       Тимур вытягивается в лице. Соль, повисшая на реснице, срывается, струится по щеке и исчезает под подбородком. Тотчас мир начинает стремительно белеть. Она рассеивается вместе с ним, не меняясь ни в позе, ни в лице. Тимур ужасается. Опять. Она опять уходит. Он резко подаётся вперед, просит остановиться, но всё бессмысленно.       Вспышка.       Тимур, просыпаясь, рывком усаживается на диване. Судорожно дыша, он оглядывает мрачную гостиную, спящего Матвея и останавливает взгляд на ладонях. Их бьёт крупная дрожь. Глаза щипает от слёз, и виски пульсируют. В горле так пересыхает, что глотать больно. Вскакивая с постели, он в подступающей панике устремляется к ведру с ледяной водой. Падая на колени, он умывается, стирая со скул солёные дорожки. Когда в груди всё более-менее унимается, Тимур не спешит вставать. Он так и сидит с широко раскрытыми глазами и всматривается в дно. Кажется, он только сейчас в полном объёме осознает, что произошло.       Риты больше нет.       Душа сбрасывает оцепенение, и всё тело пронзает боль. Удушающая тоска сдавливает грудь, да так, что дышать невозможно. Тимур с силой смыкает веки и склоняет голову, упираясь лбом в ободок ведра.       Больше нет.

***

27 января, 1944 год

      Пять дней истекают не просто медленно — они ползут, тянутся. Время перестает быть потоком, оно становится вязкой, кипящей смолой, в которой тонет каждая мысль, каждое движение. Ничто не дарует облегчение. Солнце кажется издевательством. На заводе люди окончательно превращаются в безликие тени, а их голоса — в далёкий, неразличимый шум. В квартире чудится, словно стены сжимаются, давя последние крохи воздуха. Спальня остаётся запертой.       Сегодняшним утром Матвей сообщает, что на работу не пойдёт: есть одно дело. Какое дело — он умалчивает, и Тимур не решает докопаться до сути. Чувствует, что парню тяжело будет это озвучить. Когда он выходит из дома, Матвей только начинает собираться.       Смена начинается подозрительно рано и заканчивается подозрительно поздно. С утра и до сумерек стоит непонятный гул: все о чем-то перешептываются и работают не покладая рук. Тимур возвращается в квартиру к восьми часам вечера и находит Матвея на диване. В буржуйке догорают последние угли. Не интересуясь, почему так, он разжигает ее вновь.       — Как ты? Сегодня день какой-то… Странный. Гам повсюду, будто что-то намечается. Ещё и задержали, м-да… Эй? Ты спишь? — спокойно шепчет он, а под конец, когда не следует реакции, оглядывается на юношу. Тот глядит на него стеклянными глазами, так отрешенно, как никогда. — Ты… Тебе плохо?       Тимур, чувствуя неладное, подходит к постели и прикладывает ладонь сначала к чужому лбу, потом к своему. После этого он, сравнивая температуру, хмурится. Усталость разом пропадает.       — Да ты горишь весь. Лихорадит? Как долго? — он отправляется к столу и, разыскивая аптечку, начинает в ней копошиться. Пальцы подрагивают, и эта дрожь усиливается, когда у него не получается найти подходящее лекарство. Безмолвие нагнетает. — Матвей, не молчи, скажи что-нибудь, — принимая тот факт, что препаратов нет, Тимур в тревожной задумчивости запускает руку в волосы. В груди что-то неистово сжимается.       Что делать? Стучаться к соседям? Вряд ли откроют. Идти на барахолку? Уже поздно — те, кто там торгует, вероятнее всего, разошлись по домам. В аптеку? Как вариант, только ближайший пункт находится в нескольких километрах отсюда.       — Знаешь, я сегодня ходил на кладбище. К своим... И увидел, как ребёнка хоронят. Младенца...       Тимура озаряет.       — Так вот почему стало плохо... — выдыхает он себе под нос.       — Просто… Подойди, — вновь звучит сдавленный шепот, и Тимур покорно садится перед диваном на колени, оказываясь с парнем на одном уровне. — Не уходи.       — Мне нужно. Я быстро.       И только он намеривается встать, как внезапно за окном раздаётся грохот. Нет, это не снаряд и не самолёт, задевший крылом крышу. Всего на миг комнату озаряет всплеск света. Потом еще и еще. Тимур оборачивается и видит не что иное, как… Салют. Разноцветный. То в синие, то в красные, то в желтые тона окрашиваются небесные просторы, сугробы и лёд. Слышатся радостные возгласы. Кто-то во всю глотку орёт об одном и том же — о долгожданной победе, и Тимур судорожно сглатывает. Всё? Блокаде — всё? Это конец? Затаивая дыхание, он спешит сказать об этом Матвею, дать ему понять, что нужно продержаться еще чуть-чуть — и всё будет хорошо. Но… Перед глазами встают сомкнутые веки. И уши перестают ловить тяжелое свистящее дыхание. Тимур притихает. Сердце замирает, и словно не на мгновение — словно навсегда, точно как в недавнем сне. Тело медленно оседает, ослабевая. А дальше — непонятное беспамятство. Состояние, похожее на то, когда находишься на грани сна и яви. Состояние, из которого он не находит сил выбраться.       Неизвестно, сколько проходит времени, прежде чем ему что-то мерещится. Будто бы голоса. И скрип дверной ручки. И шаги.       Голоса? Дверная ручка? Шаги?