Последняя блокадная зима

15 мая, 1949 год

      В голове что-то щелкает. Это звук, подобный тому, что возникает, когда аппарат прекращает проматывать пленку. Это конец.       С губ срывается томный вздох. Веки медленно расходятся, и перед глазами предстает она — весна 1949 года. Тимур моргает пару раз, окончательно отгоняя от себя призрак последней блокадной зимы. Отгоняет от себя воспоминания о ней, которые приходят к нему в наиболее яркой форме именно здесь. Тимур оглядывается и рассматривает разворачивающееся перед ним кладбище.       Как ни крути, май разряжает здешнюю обстановку. Весенние ливни приносят в эти края жизнь, побуждая траву зеленеет и давать новые побеги. Молодые березы у ограды, посаженные когда-то чьими-то руками, уже нежно цветут. Они шелестят на ветру, и этот звук смешивается со звонкой трелью скворца. Воздух чист и свеж, а небо высокое, пронзительно синее, безоблачное. Солнце находится в зените, согревая. Телу тепло, когда как сердцу…       «Вроде воскресенье, а безлюдно» — мельком размышляет Тимур и, поворачиваясь обратно, в который раз осматривает три надгробия. Сколько он уже стоит перед ними? Минут десять? Двадцать? Час?       Весна смягчает острые углы чернеющих камней. Ветви плакучей ивы парят над ними, умиротворяя. Золотые одуванчики вьются под низким железным забором, окаймляющим могилы. Лучи ласково дотрагиваются до имен и дат. Три имени. Три даты. Тимур обводит их взглядом, кажется, в тысячный раз.

Рябинина Рита Викторовна

1936-1944

      В отличие от двух других, на это надгробие пуще всего наступает мох. Иногда требуется порядочное количество времени и сил, чтобы придать ему подобающий вид. Но Тимур и не думает жаловаться. Не смеет.       Следующий могильный камень располагается рядом с первым. И он интересен не только тем, что мал (по сравнению с остальными), но и тем, что под ним, в земле, никого нет. Никого и ничего. У подножья стоит черно-белая фотография в рамке. На камне мелко высечено следующее:

Рябинина Вера Павловна

1899-1943

      На то, чтобы поставить его здесь, было несколько причин. Во-первых, Тимур хочет, чтобы его мать оставалась на виду, чтобы она запечатлевалась в памяти людей, случайно бросающих на неё взгляд. Во-вторых, Тимур желает вспоминать о ней здесь. Не в другом конце кладбища, не у братской могилы, а именно перед могилами дорогих ему людей. Так создается обманчивое ощущение, что она находится не так далеко от них, как есть на самом деле.       Третье надгробие… Оно появляется уже после войны. И эта гибель, как и те, что случились ранее, нехило бьёт под дых.       Когда Тимур начинает читать то, что на нем выгравировано, за спиной раздаются шаги. Человек останавливается рядом с ним и, оглядывая его, вопросительно мычит. Интересуется самочувствием. Тимур кивает и, поворачивая голову, встречается с большими, обволакивающими теплом глазами. Глаза темно-карие, цвета конского каштана. От них на душе вмиг становится спокойно.       — Пойдём? — Матвей изгибает губы в легкой улыбке.       Тимур не спешит. Он вновь обращает лицо к третьей могиле. Из груди вырывается короткий вздох.

Рябинин Виктор Евгеньевич

1895-1944

      Отец умирает за день до конца войны. Сражает пулеметчик. Смерть настигает мгновенно. Об этом Тимур узнает в серый январский день, в ту пору, когда еще находится в госпитале. Помнится, он долго не может свыкнуться с той мыслью, что, точно как и Матвей, остался без родных.       — Да, пора.       Они неспешно движутся к выходу из кладбища. По пути Матвей описывает, что делает на братской могиле после возложения цветов (оба его родителя похоронены там): рвёт траву, подметает, подкрашивает конструкции. Тимур же тем временем не только слушает парня, но и ненавязчиво оглядывает его. И в какой-то момент думает: «И всё-таки этот мальчишка почти не изменился». Всё, что изменилось в нем, — это возраст (недавно исполнилось двадцать два года), рост (вырос сантиметра на три) и мышечная масса (обзавелся ей). Также подверглись изменению несколько второстепенных черт характера. В остальном — тот же семнадцатилетний паршивец. С теми же непослушными волосами и озорными глазами, с той же нежной улыбкой и прыткостью. Его не сломили ни время, ни недуг. Это, несомненно, радует Тимура.       Что говорить про него самого, так он, по словам Матвея, тоже почти не поменялся. Внешне — если только мышечную массу нарастил и очки новые приобрел (рост каким был, таким и остался). А вот внутренне — стал мягче и свободнее душой. Во многом отпустил себя. И не удивительно — блокада ведь кончилась. Всё-таки она, как он считает, сильно на него влияла…       «Ладно, хватит об этом» — Тимур, коротко вздыхая, качает головой.       Скоро кладбище остается позади. Они выходят в город, который провожает уже пятую мирную весну.       Улицы, истерзанные воронками, очищают и выравнивают. Фасады зданий, обожженные и посеченные осколками, оштукатуривают заново. Некоторые из них даже перекрашивают, тем самым внося в жизнь людей яркие краски. Восстанавливают парки, что некогда играли роль огородов. По их аллеям прогуливаются пары, молодые мамы с колясками, пенсионеры, читающие свежие газеты. Деревья, высаженные на местах пустырей, уже шумят молодыми кронами. По Невскому спешат трамваи. Их металлический смех звенит уже без надрыва, а с уверенностью. Скрипят двери магазинов, полных продовольствия. Звенят колокольчики на прилавках. Дворы наполняются детским смехом, чистым, незамутненным.       Жизнь продолжается, крепче и осмысленнее, чем когда-либо.       Матвей молкнет, вероятно, завороженный этой суматохой. Тимур тоже осматривает ее и в какой-то момент с необъяснимо сильным чувством поднимает глаза к небу. Эта суматоха напоминает ему о том времени, когда война только кончилась, когда мирная жизнь вступила в свои права. Тимур не замечает, как снова окунается в воспоминания.

***

29 января, 1944 год

      Сон постепенно отступает. Тимур чувствует, что лежит на чем-то мягком, точно не на диване. Уши ловят первые звуки — шорох ветра за окном, далекий скрип двери, глухие шаги и перешептывания. Изо рта вырывается хриплый вздох. Веки тяжелые. Тимур прилагает силы — и они, трепеща, расходятся. Первое, что он видит перед собой, — это пыльный оштукатуренный потолок. Дальше глаза пробегают по всему помещению и натыкаются на пожилую женщину. Та нависает над ним, видно, дожидаясь, когда он окончательно придет в себя.       — Где я? — от сухости в горле начинает страшно першить. Тимур кашляет, а там — жмурится: его резко навещает головная боль. Он прикладывает руку ко лбу. Бабушка, видя это, снимает с плеча медицинскую сумку и ставит ее на табуретку, находящуюся близ его кушетки.       — В госпитале, милый, — ласково отвечает она, и туман в его голове начинает потихоньку рассеиваться. Перед глазами по одному всплывают воспоминания о последнем вечере. Вот завод, вот людская суматоха, вот аптечка, вот салют, вот Матвей… Матвей! Тимур пытается быстро сесть, но мышцы не слушаются, точно выжатые. Еле-еле получается только голову от подушки оторвать. Женщина тотчас охает и взбудоражено взмахивает руками. — Ну что ты! Лежи, лежи, мальчик мой… О Боже мой, спал уж почти два дня, а всё совсем без сил.       — Где Матвей?       — Какой это?       — Журавлёв. Матвей Журавлёв.       Бабушка задумывается на пару секунд, сосредоточенно копошась в медикаментах, после чего качает головой.       — Ох, не слыхала о таком, детка. А что за мальчик? Друг твой?       — Не слышали… — Тимур сжимает губы и отворачивается. Сердце сжимается от боли и невероятной тоски.       Неужели Матвей… Не может быть…       Женщина, видно, ловит его траурное расположение духа и пытается это исправить:       — Ну чего ты, м? А давай… Давай я поспрашиваю у медсестёр? Может, они что знают. А ты не горюй, ладно? Не горюй только. А то и попусту.       Тимур не ждет подобного. Он отворачивается и робко, почти неразборчиво шепчет:       — Спасибо…       Бабушка улыбается еще нежнее и берется переливать воду из графина в стакан. Он пользуется этим мгновением — оглядывает ее.       На первый взгляд ей лет шестьдесят. Её седые волосы аккуратно собраны в тонкий низкий хвост. В ярко-голубых глазах светится доброта и забота. Глубокие морщинки на лбу и вокруг глаз рассказывают истории о пережитых годах, о радостях и печалях, о темных ночах, проведённых у постелей пациентов. Всё это, непременно, импонирует ему.       Бабушка худая. На ней буквально висят черные потертые штаны и старый хлопчатобумажный халат, который некогда был белый, а теперь — серый. На ее шее Тимур находит тонкий шнурок, на котором висит кусочек бумаги. На нем крупными буквами написано два слова: «Тамара Петровна». Теперь он будет знать, как к ней обращаться.       — Держи, милый. От головы, — Тамара Петровна подает ему воду и пилюлю. Тимур, с трудом садясь, без сомнений принимает их. Стакан выпивает залпом. Такого удовольствия от обычной воды он давно не испытывает. — Ну вот. Всё. Отдыхай. Я скоро вернусь, а ты отдыхай.       Тимур коротко кивает и, дожидаясь, когда захлопнется дверь, падает обратно. Мягко. Подушка, одеяло и матрац такие мягкие, словно он на облаках валяется, а не на кушетке. Подкладывая руки под затылок, он шумно вздыхает и даже слабо улыбается, но спокойствие длится недолго. Улыбка вмиг сползает с лица, как только его вновь навещают последние воспоминания, связанные с Матвеем.       «С тобой же всё в порядке, да, паршивец?..».       Тимур ждет ответа три дня. Три чертовых дня он спрашивает у Тамары Петровны, есть ли весточка о Матвее, но та всякий раз ахает и щебечет, что забывает о нем спросить. Тимур не злится на нее, по крайней мере, старается это делать… Эти три дня. А в ночь на четвертый день не выдерживает.       Он третьи сутки нормально не спит — сколько еще это будет продолжаться?       Утром он уже сам норовит пойти искать мальчишку. И он, непременно, сделал бы это, если бы не бабушка. Она зашла и сказала, что Матвей в порядке, что Матвей здесь. Всё это время он находился в самой дальней палате на его этаже.       Слыша это, Тимур чувствует, как что-то неимоверно тяжелое спадает с его плеч. Серое лицо, по словам бабушки, «светлеет на глазах».       Жив! Матвей жив!       Более-менее успокаиваясь, он хочет встретиться с ним, но Тамара Петровна не пускает. Она указывает, что многие детки еще спят, да и позавтракать надо, а уж после этого — можно. Тимур скрипя сердце соглашается. Вскоре его провожают в палату №15.       В этой палате много детей. Одни лежат на матрацах на полу, другие — на койках. Впрочем, всё так же, как и у него, в палате №9. Помимо детей в пятнадцатом номере находится и молодая медсестра. Она предстает перед ним на тонких каблуках, с красной помадой на губах и ядреными тенями. Одним словом — модница. Вглядываясь в ее туповатое лицо, Тимур недоверчиво щурится. Она ему не нравится. И непонятно, почему. Просто не нравится — и всё.       Девушка в ответ награждает его презрительным взглядом. Подходя к Тамаре Петровне, она тянет мерзким голосом:       — Можно вас на минутку?       Женщины выходят из кабинета. Тимур тут же забывает об их существовании. Он оглядывается и застает на себе пару любопытных глаз. Всего пару: остальные ребята ложатся спать, сытые и согретые. Тимур не обращает на них внимание. Ему нужны лишь одни глаза, темно-карие, каштановые. Их он как раз не находит. Зато находит подозрительно знакомую фигуру. Шагая вглубь помещения, он полноценно обозревает ее и тогда устанавливает — точно он.       Матвей лежит, повернувшись лицом к стене. Он не двигается, сжимается в комок, будто стараясь слиться с серой облупившейся краской. Одеяло скомкано и валяется на полу у его койки. Выглядит всё это, по меньшей мере, странно.       Тимур, испытывая жуткое волнение, медленно подходит к нему и садится на край кровати. И молчит. Только смотрит. Потом, когда ловит тихий вздох, решает прикоснуться к родному округлому плечу. Матвей, на удивление, сдергивает его руку и вяло шипит:       — Не трогайте меня. Не хочу я есть. Идите, куда шли.       Тимур цепенеет на пару мгновений, а там — хмыкает, шутливо и тепло:       — И тебе привет.       Реакция следует незамедлительно. Тимур не успевает и глазом моргнуть, как Матвей бросает ошарашенный взгляд через плечо. После этого парень и вовсе переворачивается и усаживается перед ним. На его бледном лице еще несколько секунд висят шок и неверие, а там — всё сменяется болью. Глаза вмиг становятся стеклянными, а губы начинают мелко дрожать. Мгновение — и Матвей загребает его в охапку, утыкается лбом в плечо и замирает. Чуть погодя раздаются глухие всхлипы.       — Ты чего? Эй, — шепчет Тимур, чуть усмехаясь, дабы скрыть собственные чувства. Глаза в один момент тоже начинает слезиться, но он не дает им плыть. Судорожно выдыхая, он обнимает парня одной рукой и изворачивается так, чтобы эти тонкие дрожащие плечи видело как можно меньше людей.       Когда Матвей успокаивается, становится известно, почему у него возникла такая бурная реакция.       Парень тоже пытался выяснить, что с ним. Только медсестра, та самая модница, отнеслась к его просьбе с пренебрежением. Она сказала, что спросит о «Рябинине», но в итоге ответа не последовало. Ни через час, ни через двое суток. Когда Матвей на третий день решил уточнить об этом, она гневно брякнула, что «здесь Рябинина нет, и в других больницах — тоже»… И Матвей «разбился». У него совсем пропал аппетит, и он за целую ночь ни разу не сомкнул глаз (и это с учётом того, что он и раньше почти не спал). Поэтому сейчас он такой бледный и измотанный. Поэтому такой слабый.       По окончании рассказа Тимур чувствует, как в груди всё горит синим пламенем. Не зря эта молодая особа ему сразу не понравилась. Он испытывает неимоверное желание высказать ей всё, что накипело. И он бы осуществил это, здесь и сейчас, если бы не Матвей.       — Не надо. Уже всё хорошо, — шепчет он, улыбаясь ему, глядя на него такими влюбленными глазами… Под этим взглядом Тимур безоговорочно отступает.       Когда он возвращается в своё крыло, бабушка толкует о том, что теперь он будет пересекаться с Матвеем только в девятой палате. В пятнадцатую путь закрыт. Почему? Та модница не хочет, чтобы у нее разворачивался «проходной двор». Сначала Тимур бранится на нее за это, а потом понимает — к лучшему. Хоть на глаза ему попадаться она не будет. И Матвей будет находиться в более комфортной обстановке. Одни плюсы.       Вечером того же дня они встречаются в его номере и их навещает тот, кого они совсем не ожидают увидеть, — Яромир Андреевич. Улыбающийся, краснощекий, с авоськой яблок. Он входит, когда они ведут разговор о футболе с младшими ребятами. Последние тотчас замолкают, явно зачарованные фруктами.       — Ну что, сорванцы? Очухались?       «Очухавшиеся» отвечают ему глазами по пять копеек. Им непонятно, что начальник здесь делает. Уже потом выясняется, что он их спас. Подумать только! Не социальные службы, как они изначально предполагали, а руководитель завода! Взирая на их потрясенные лица, Яромир Андреевич с кряхтением присаживается на табурет и рассказывает, что да как было. Младшие дети («лилипуты», как их торжественно именует Матвей) тоже вострят уши: интересно же.       Яромир поведал, что сразу заприметил странное поведение парней. Еще в первый день, когда они опоздали. Его навестило дурное чувство, и он вытянул Матвея из-за станка на минутную беседу. Беседа ничего не дала: парень в основном молчал, был «как в воду опущенный». Решив не пытать удачу и с Тимуром, Яромир надумал просто наблюдать за ними. Сперва дела у них обстояли не очень, затем — вроде бы начали улучшаться. И тут внезапно пропал Матвей. Тимур же стал выглядеть хуже. Яромир захотел узнать у него, что случилось, да только не сумел найти на это время. Тогда им было принято решение наведаться к ним в квартиру (он знал, что они живут у Тимура, Матвей однажды проговорился). Ему нужно было убедиться, что всё в порядке. Найдя в документах адрес, он отправился в путь.       В тот момент, когда он подошел к нужному дому, дали салют победы. Улицы забились за секунды. В ушах зазвенело от счастливых возгласов и криков. Он пронаблюдал за этим зрелищем с минуту, а там — улыбнулся и побрел на седьмой этаж. Он не был удивлен победе: знал, что ей быть сегодня. Много чего он знал из того, что не знали обычные люди. И к счастью.       Постучав в дверь, Яромир притих, ожидая заслышать шаги. Однако те всё не следовали. Он постучал еще и еще, даже прикрикнул, мол, «открывайте, свои», но опять же — ничего. Нехорошее предчувствие тяжелым острым камнем засело в груди. Он попытался открыть дверь, и она, на удивление, поддалась (Тимур тотчас вспомнил, что случайно забыл ее закрыть). Яромир осторожно, с вопросом «есть кто?» вошел в полутемную гостиную и обнаружил их, «чи живых, чи мертвых». И дальше, по его словам, «всё пошло-поехало, и туда, и сюда, одним словом — кипиш». Вот так они, «горемыки», и оказались здесь.       По завершении истории Тимур и Матвей переглядываются. В глазах друг друга они читают лишь одно — какая же всё-таки занимательная у них судьба…       В госпитале они находятся всего неделю: так быстро восстанавливаются. Вот настает день выписки, безветренный и солнечный. Они, прощаясь с «лилипутами», неспешно покидают здание и бредут по направлению к дому. В итоге не проходят и четверть пути. В какой-то момент просто размещаются на скамейке, единодушно, без слов, будто так и нужно. И каждый начинает заниматься своим делом.       Тимур, откидываясь на спинку, запрокидывает голову и закрывает глаза. Его мозг забивается мыслями, связанными с похоронами отца.       Похороны случились день назад. И так как у него не нашлось на них денег, их оплатил Яромир Андреевич. Из-за этого ему теперь жутко дискомфортно. Почему? Потому что этот человек ему никто. Он чужой, а от чужих он не привык получать помощь. И вот сейчас он гадает, где искать подработку. Ему нужно всё вернуть, несмотря на то, что Яромир сказал «успокоиться и забыть». Обязательно нужно. Иначе никак.       Пока Тимур «спит», Матвей, облокачиваясь на колени, водит какой-то железкой по сырой земле. В его голове также беспокойно. Он рассуждает, что делать дальше. С чего начинать? Как обустраиваться, как зарабатывать деньги, как проводить вечера? Как жить, а не выживать? Он уже и не помнит, что такое мирная жизнь и с чем ее едят. И он чувствует, что Тимур тоже не памятует. Это проблема.       В таком положении они находятся некоторое количество времени. Вплоть до того момента, пока не раздается бодрый прокуренный голос:       — Ну чего, парни? Простились с серой штукатуркой? — перед ними, словно из-под земли, вырастает Яромир. Они уже и забыли, что он должен был подойти в день выписки. Осмысливая вопрос, они вяло кивают. — А отчего ж домой не идете? Иль дело есть?       Они обмениваются друг с другом быстрыми взглядами. Отчего ж не идут? Не хотят. Дома темно, холодно и тоскливо. Там худо. Хуже, чем здесь, в грязи. Вот отчего не идут. Но озвучивать эту причину никто не собирается.       — Да так, дядь Яр, воздухом дышим, — апатично тянет Матвей и, опуская глаза, продолжает рисовать. Еще пару штришков — и получается взъерошенный птенец. Тогда настроение парня меняется. Он расплывается в улыбке и, легко толкая Тимура в бок, стучит железкой по рисунку. Мол, «смотри, это ты». Тимур в ответ еле слышно усмехается и коротко шепчет: «теперь себя давай».       — Воздухом дышите? Мгм, — Яромир хитро щурится. Неторопливо прикуривая сигарету, он качает головой и не спрашивает — утверждает. — Пойдёмте, балаболы. Погостите у меня, — Тимур чуть хмурит брови, выдавая свое смятение, в то время как Матвей заметно воодушевляется. Более того — он даже вскакивает с насиженного места. Тогда Тимур лишний раз убеждается, что поход неизбежен. — Пойдёмте-пойдёмте.       Вся дорога занимает минут двадцать, если не больше, и вот взору является двор. Он сер и пуст, его окружают остатки деревянного забора. Посередине двора стоит дом. Он скромный, но приятный, построенный из красного кирпича. В глаза сразу бросаются широкие подоконники, большие окна с двойными рамами и невысокая крыша, покрытая шифером. На крыльце стоит старая железная лавочка, на ней лежит пепельница. Внутри дома царит атмосфера уюта: простая, но добротная мебель, покрытая скатертями, и терпкий запах сушеных трав. На полках покоятся фотографии в рамках, старые книги и детские игрушки. А еще дома светло и чисто. Нигде ничего не валяется, и пыль не витает клоками в воздухе. Дышится от этого легко.       Как только они обвыкаются, Яромир Андреевич берет их в оборот: отправляет купаться и переодеваться. После водных процедур он усаживает их за стол в теплой кухне. Там они едят картошку в мундире и пьют сладкий чай (с недавних пор Яромир «богатеет» и теперь позволяет себе гулять на широкую ногу). Проходя через всё это, Тимур чувствует себя не в своей тарелке. Ему неудобно. Взирая на взаимоотношения Матвея и Яромира, он рассуждает о том, что не должен здесь находиться. Он не вписывается в общую атмосферу. Однако… Он чувствует, что в квартире ему будет еще дискомфортнее. И потому не спешит уходить.       Лучше уж чувствовать себя лишним, чем возвращаться «домой» — так он считает.       Остаток дня проходит за разговорами. В окна уже стучится поздний вечер. Яромир Андреевич зажигает свечи и расставляет их по столу. Эти дрожащие огоньки создают особую ауру. При взгляде на них тело непроизвольно ослабевает. Становится ещё теплее.       Беседа неспешно подходит к концу. На улице поднимается ветер, стекая по серому шиферу. На крыше шуршат мыши. Воздух благоухает мятой. Всё это, в особенности полумрак, начинает убаюкивать сознание. В какой-то момент Матвей, зевая, расплывается по столу и задремывает. Тогда Тимур признает, что они совсем засиделись. Нужно идти.       — Думаю, нам пора. Матвей, подъём, — парень резко дергается и вяло потирает сонно-прищуренные глаза. После этого он опять зависает, подпирая щеку кулаком. Тимур вопросительно вскидывает брови. — Матвей.       Яромир улыбается, поглядывая на это представление, и вдруг роняет:       — Оставайтесь. Отночуете, а завтра, коль захотите, по домам разбежитесь.       — Прекрасная идея, — мурлычет юноша, из последних сил борясь с сонливостью. Тимур смиряет его неодобрительным взглядом.       — Но, Яромир Андреевич…       — Никаких «но», парень, — склоняя голову, Яромир обращает на него свой ясный взор. Таких ясных глаз у взрослых людей Тимур, кажется, ни разу в жизни не наблюдал. — И давай без вот этого «Андреевича». Давай как-то проще.       Приходя к мысли, что всё к лучшему, Тимур успокаивается и коротко вздыхает.       — Хорошо.       После мытья посуды и чистки зубов они проходятся по дому. Всего в нем пять комнат: кухня, ванная, гостиная и две спальни. Их размещают в одной из спален.       Комната небольшая. Воздух в ней густой — пахнет старыми книгами, шерстью и сухими яблоками. Через окно, затянутое морозными узорами, просачивается белесый свет луны. Под потолком, чернеющим от времени, висит лампочка-груша. Две кровати стоят друг напротив друга. Одна располагается у правой стены от входа, другая — у левой. У окна можно обнаружить железный стол и стул. На них находятся стопки пожелтевших бумаг и фуражка. Стены пусты.       Заправляя свою кровать, Матвей падает лицом в перьевую подушку и стонет от удовольствия:       — Ах, как хорошо…       Тимур стреляет в него взором и тоже усаживается на застеленную постель. Яромир, стоя в дверях, убеждается, что от него больше ничего не требуется, и говорит:       — Ну, вот и всё. Отсыпайтесь, тетери.       — Спасибо, дядь Яр. Спокойной ночи! — щебечет Матвей и укладывается. Тимур кивает, присоединяясь к его словам. После этого Яромир удаляется, закрывая дверь, покрытую облупившейся красной краской. Воцаряется сонная тишина.       Тимур без спешки поправляет простынь, мнет подушку и ложится с каким-то блаженным предвкушением. И когда он только хватается за край одеяла, то дергается от испуга: перед ним внезапно материализуется Матвей. Тот шустро залезает на него, тормоша всё, что он только-только поправил.       — Что ты… — он не успевает договорить, как его целуют. Глубоко, со всей душой, страстью. С таким же пылом обычно пьют воду в сильную жару. Тимур чувствует, как по телу пробегает теплая дрожь удовольствия. Он охотно откликается на поцелуй, и его прижимают к кровати еще сильнее, склоняются к нему еще ближе. Когда от недостатка воздуха начинает кружиться голова, Матвей отстраняется и шепчет:       — Я скучал.       И дышит, трепетно, придушенно, можно сказать, любовно. И всматривается в него своими бездонными глазами, сверкающими в свете луны. Тимур отпускает себя. Изгибая губы, он протягивает руки к родному лицу, расчесывает лохматые волосы, а там — обхватывает щеки ладонями. Притрагиваясь большими пальцами к кончикам манящих губ, он шепчет два слова. Выдыхает всего два слова, вкладывая в них больше смысла, чем может показаться на первый взгляд:       — Иди сюда.       Матвею дважды повторять не нужно. И вот губы снова тонут в губах. Руки гуляют по плечам, считают ребра, изучают талию и бедра. Голова идти кругом не перестаёт ни на миг. Расходятся они по своим кроватям лишь на рассвете, когда небо на востоке размывается, становясь пепельно-сизым, а над сугробами стелется легкий, невесомый пар. Расходятся, конечно, нехотя.       Тимур просыпается к одиннадцати часам утра. Спальня к тому времени наполняется светом до самых уголков. Свет уже не белый, а густой, янтарный, почти осязаемый. Он ложится косыми столбами от окна до кроватей, в которых плавают золотые крупинки. Столешница, холодная и матовая ночью, теперь — лужица теплого цвета, в которой тонут книжные корешки, кружка и ложка. А еще в комнате жарко. От этого жара, медленного и глухого, хочется зажмуриться и раствориться. Но пора идти. Тимур сладко потягивается и встает.       В кухню, как и в спальню, тоже проникает солнце. Оно золотит всё, что встречает на пути, — и столешницу, и чайник, и стальные стулья. В густом воздухе оживают и кружат в медленном танце пылинки. Пахнет вкусно, чем-то сладким. Это конфеты?       Переступая порог, Тимур обнаруживает Матвея за столом. Тот увлеченно, с энтузиазмом читает очень старую газету. Газета? Что-то новенькое. Тимуру казалось, что они давно уже «вымерли», еще зимой 1941 года. Тихо подходя к парню со спины, он проводит рукой по его шее и тоже заглядывает в мутно-желтые страницы.       — Что пишут?       Матвей вздрагивает от неожиданности и тотчас оставляет свое занятие. Резво обращая к нему свое ярко сияющее лицо, он выдает, резко, без всякой подготовки:       — Мы можем остаться здесь. Мы же останемся, правда?       Тимур изумленно хлопает глазами.       Оказывается, пока он спит, Матвей и Яромир за утренним чаепитием затрагивают тему дома. По словам парня, «дядя Яр очень наблюдательный, даже слишком». Он читает их как открытую книгу. Еще у той самой скамьи у госпиталя он понимает, по какой причине они не идут домой, и потому зовет к себе. И подбивает их остаться переночевать опять же потому, что всё понимает. Теперь Яромир предлагает жить у него, если они того, конечно, хотят. По его словам, им от этого худо не будет. Да и ему хорошо: пусто же в доме, с ними хоть веселее жизнь пойдет.       Сначала Тимур рассматривает эту идею тяжело и с напряжением, а потом Матвей вспоминает еще одну фразу. Яромир просит передать следующее: «Нехай Тимур знает, что рады ему здесь. Пусть не считает себя чужеземным. Я не считаю, и он пусть». Тогда Тимур, хоть и озабоченный тем, что его раскрыли, иначе глядит на ситуацию. Дескать, почему бы не попробовать? Да и Матвей глядит на него с такой надеждой… Должно быть, всё и вправду к лучшему.       С небольшого переезда и начинается их мирная жизнь. Они постепенно сближаются с Яромиром Андреевичем, и тот в конце концов становится им как родной дядька (они же для него — как сыновья). В разговорах больше не звучат такие фразы, как «Яромир Андреевич», «Тимур» и «Матвей». Звучат лишь такие: «дядя Яр», «Тимка» и «Матюша».       Живут они беспечально. Яромир многому обучает их, содержит, поддерживает их в тренировках. Он помогает им получить образование и устроиться на другую работу, ибо завод, по его мнению, «только раны теребит». Так Матвей становится учителем русского языка и литературы, а Тимур — инженером-строителем. Они же в ответ не остаются в стороне. Они помогают Яромиру по дому: убираются, чинят, готовят, закупают продукты (когда начинают зарабатывать). Также они содействуют ему в оформлении двора: отстраивают забор, высаживают грядки, строят курятник. Яромир всегда таинственно глядит на них в такие моменты. И всегда качает головой, как только они обращают на это внимание.       Так проходит три года. Наступает 1947-й. В один тихий февральский день Яромир приводит в дом женщину своего возраста, красивую, простодушную и очень веселую. Когда Тимур и Матвей знакомятся с ней, то понимают — пора. Они должны идти дальше, искать свой уголок. Яромир всячески успокаивает их, пытается убедить, что им незачем переезжать, но они остаются непреклонны.       Не желая возвращаться в квартиры, Тимур и Матвей задумывают приобрести частный дом. Они долго размышляют, как это осуществить, и в конечном итоге решают обменять одну из квартир. У Яромира как раз находятся знакомые, готовые на это пойти. Выбор падает на квартиру Тимура. Вынося из нее памятные вещи и делая небольшой ремонт, они прощаются с ней. Расставание проходит, конечно, крайне тяжело.       И вот летом 1947 года они переезжают в новый дом. Располагается он неподалеку от дома Яромира, чему тот несказанно рад. Они долго-долго подбивают его под себя, скрупулезно ремонтируют, пока не достигают идеального результата. Тогда начинается самостоятельная жизнь. Их личная жизнь.

***

15 мая, 1949 год

      — И всё-таки хорошо получилось.       Тимур возвращается в реальность и поворачивается к Матвею. Тот оглядывает их двор и дом.       «Уже пришли? Так быстро» — чуть вытягиваясь в лице, он тоже обращает взор на участок.       Двор огораживает высокий забор из деревянного штакетника. Около него вьется раскидистый виноград, растут рябины и липы. Где-то в ветвях винограда прячется маленькая деревянная беседка. Неподалеку от нее разворачиваются грядки, на которых в скором времени будут расти морковь, капуста и помидоры. От ворот к крыльцу ведет узкая каменистая дорожка, её края теряются в спутанной траве, пахнущей росой. На верёвке, натянутой от угла дома к столбу, сушится бельё — простыни, боксеры, штаны и майки. Возле колодца с железным барабаном стоит лужица, а над калиткой висит скворечник, сколоченный когда-то Тимуром.       Сам дом прижимается к земле низкой крышей, покрытой волнистым шифером. Стены из кирпича местами облупливаются, обнажая белую штукатурку. Окна с резными деревянными наличниками полуоткрыты. На подоконниках располагаются ирисы в жестяных банках из-под консервов. Крыльцо, немного потертое ногами, радует чистотой.       — Хорошо? Еще бы. Кто строил? — толкая парня локтем в бок, хитро хмыкает Тимур и шагает к дому.       — Ох, сама скромность, — подхватывает Матвей и, широко улыбаясь, спешит за ним. Отворяя входную дверь, они заходят в сени. Здесь всегда прохладно и пахнет улицей — резиной сапог, снегом на валенках, пыльными подошвами. Где-то в углу стоит вешалка, гнущаяся под тяжестью дворовых курток и штанов. Под ней — несколько пар дворовой обуви. Около них красуются веники, швабры и савки. По углам стоят закрутки. На полу лежит черный палас.       Разуваясь, они открывают вторую дверь и попадают уже в сам дом. Находясь в коридоре, они снимают ветровки и вешают их на крючки для одежды, расположенные по правую сторону от входа. Рядом с крючками висит зеркало. Заглядывая в него, они взъерошивают волосы и проходят в ванную, которая находится по левую сторону от двери. В ванной достаточно просторно и пахнет всегда одинаково: влажный кафель, ржавая вода из стояка и мыло. Пол морозит пятки, поэтому долго они здесь не задерживаются. Полминуты — и руки чистые.       Как только они выходят обратно в коридор, Матвей коротко целует Тимура в губы, а затем — заключает в объятия. Так всегда и бывает, когда прогулка выдается слишком длинной. Тимур стягивает очки и спокойно отвечает на эти знаки внимания.       — Нужно понять, что готовить сегодня на ужин… Как насчет ленивых голубцов? Давно их не было, — молвит Матвей после короткого молчания.       — Можно, — утыкаясь носом в щеку, выдыхает Тимур. В тот же миг он вспоминает про тот основной прием пищи, что стоит перед ужином. — А сколько времени? Явно уже обед.       — Ну, где-то так, да. Нужно переодеться. Иди. Я пока всё подготовлю.       — О, джентльмен! — шутливо фыркая, Тимур выскальзывает из объятий и уходит в гостиную, прямо по коридору. — Сейчас вернусь помогу.       Матвей снисходительно качает головой, провожая его томно-нежным взглядом.       В просторной гостиной свежо и солнечно. Витает запах цветов и книг, а еще — воска от мебели. Главные достопримечательности — новый диван и стенка. Диван большой, он располагается по правую сторону от входа, под большим окном. Стенка же стоит напротив входа. Это лакированный прямоугольник с витринами. За стеклом стоят свежие фотографии, гигантский набор посуды, подаренный Яромиром на новоселье, учебники по литературе и русскому языку, обычные книги, хрустальные бокалы и многое другое. Еще в гостиной лежит цветастый ковёр. На нем стоит миниатюрный столик, который обычно пустует. На стенах висят картины, некогда написанные Матвеем.       Здесь, в гостиной, Тимур оставляет домашнюю одежду — серые растянутые штаны и черную майку. Переодеваясь, он возвращается к юноше, который чем-то активно шуршит на кухне.       Кухня у них находится напротив ванной. Она достаточно большая. В ней два маленьких окна. Между ними стоит совсем новая буржуйка. Близ нее лежат доски, на них — жестяная коробка со спичками. Мебель простая, добротная, в основном самодельная: два подвесных и три напольных шкафчика, кухонный стол и два стула. Подвесные шкафчики прячут запасы, в то время как напольные — гремят алюминиевой армадой: кастрюли, дуршлаги, сковороды с ручками. В левом дальнем углу по-царски стоит рукомойник. Еще здесь можно найти радиоприемник, который включается редко. Чаще всего тут звучат трели закипающего чайника.       Тимур нарезает хлеб и покупные овощи, тогда как Матвей кружится над печью. Вскоре они усаживаются. Наедаясь досыта, они убирают посуду, а там — покидают кухню. Оказываясь на пороге, Тимур, как и всегда, касается холодными руками шеи Матвея, отчего тот вылетает в гостиную чуть ли не со свистом. Раздаются довольные смешки.       Обед проходит, а запах борща, зелени и выпечки растворяется не скоро.       До ужина каждый занимается своими делами. Матвей проверяет контрольные работы своих учеников, иногда возмущаясь отсутствием подготовки. Тимур же составляет смету и документацию по строительному нормированию. Сегодня у них такое времяпрепровождение. В целом же они всегда по-разному проводят досуг. Матвей любит читать, писать картины, сочинять стихи, ходить в гости к новоиспеченным друзьям, копаться в клумбах и бегать. Тимуру же нравится заниматься переустановкой в комнатах, силовыми тренировками, играть на гитаре, которую подарили на день рождения, и порой готовить. Иногда они проводят время вместе. Например, гуляют у ручья, который протекает рядом, или занимаются во дворе.       Ужин они обычно готовят вместе. Бывает, кто-то из них засиживается за работой или задерживается в гостях. Тогда кухарничает кто-то один. Сегодня же все освобождаются вовремя, поэтому готовка проходит за разговорами и с радиоприемником на фоне. После ужина они идут купаться. Тимур любит принимать душ, в то время как Матвей — ванную. Сегодня так и происходит. Иногда они принимают ванную вместе, если есть настрой и возможность. Особенно этот вид времяпрепровождения импонирует Тимуру.       После водных процедур они отправляются в спальню. Она находится рядом с гостиной. В ней их встречает запах чистого белья и лаванды, которую любит таскать и сушить Матвей. По его словам, она улучшает сон. Также в спальне находится двуспальная кровать, накрытая светлым пододеяльником. Есть массивный гарнитур из берёзы: трюмо с зеркалом, комод, где в верхнем ящике лежат документы в папках. На комоде стоит стеклянная лампа, распространяющая теплый свет. Шторы здесь плотные, не кружевные. На стене тикают часы. Их Тимур каждый раз выносит за пределы комнаты, когда наступает ночь: они ужасно бьют по вискам, мешая уснуть.       В спальне они готовятся к завтрашнему дню: ищут вещи, выглаживают их, собирают сумки. По крайней мере, так делает Тимур. Матвей же, как и всегда, оставляет эту канитель на утро. Он относится к тому разряду людей, что любит помотаться поутру по всему дому в поисках боксеров, «приносящих удачу».       Уже перед сном они переодеваются. Тимур задерживается у комода, а когда поворачивается, то наблюдает полуобнаженного Матвея. Тот стоит перед зеркалом и, расправляя плечи, напрягает крепкие бицепсы. Выглядит это чертовски сексуально. Тимур, опираясь руками о комод, слегка прикусывает нижнюю губу и бесстыдно оглядывает рельефную спину.       Вот идет пятый год их отношений, а он никак не может поверить, что всё это его. И только его.       В зоне лопаток он натыкается на следы ногтей — результат недавней страсти. Сладкая дрожь зарождается в груди и проходит волной по всему телу. Хмыкая, он неспешно подходит к Матвею со спины и, кладя руки на его талию, утыкается в изгиб шеи.       — Еще не сошли.       — Да я чувствую, — обаятельно улыбается Матвей, и Тимур не удерживается — целует в шею. Потом он чуть опускается и осыпает поцелуями самую крупную царапину. Затем — и вовсе берет парня за подбородок и душит поцелуем. Матвей, прерывисто вздыхая, изворачивается и обнимает его за шею. Так истекает секунд десять, после чего Тимур намеревается отстраниться. Не выходит. Матвей не пускает, собственнически прижимая к себе. Крепкие руки уже скользят вниз, подцепляя края его черной майки. Нижней частью тела Тимур ощущает, как растет напряжение в чужом паху.       — Может?..       — Не может. Завтра не встанем, — ехидно глядя из-под полуопущенных век, Тимур качает головой. В глубине души он и сам разочаровывается, что так выходит. Если бы завтра был выходной, он бы вставил здесь и сейчас. Или же наоборот — вставили бы ему. И тот, и тот вариант ему симпатичен.       Матвей беспорядочно утыкается носом в его лицо и вяло шепчет прямо в губы:       — Ты издеваешься надо мной.       — Пятница не за горами, — пытается обнадежить Тимур, но, видно, всё попусту: когда он вновь хочет отстраниться, его всё равно не пускают. Тогда он задиристо цокает и уступает. Наполовину, конечно, но всё же. — Какой же ты… Хах, ладно, — резко толкая Матвея на кровать, Тимур забирается на него сверху и властно шепчет. — И только попробуй сдерживаться.       А потом он, оставляя дорожку поцелуев, спускается ниже. И ниже. И ниже. И еще ниже, пока не доходит до нужной точки. Тогда краснеющий от возбуждения Матвей резко запрокидывает голову и, закусывая губу, трепетно берет его за волосы. Тимур слышит, как прорывается его голос, и одобрительно ведет ладонями по внутренним частям бедер. Послушный.       Ночное время. На небе давно возвышается луна.       Повторно вычищая зубы, Тимур возвращается в спальню и залезает под одеяло. Тотчас его ловит довольный Матвей. Он утыкается носом в его грудь и, ныряя руками под футболку, начинает выводить узоры на спине. В последнее время он только так засыпает: ему жутко нравится, да и так, по его словам, быстро становится спокойно на душе. Перед сном же обычно беспокойно. Им обоим. Всё-таки блокада даже спустя пять лет остается сидеть в голове. Сидит не явно, не на виду, а на подкорке. Но сидит же.       Тимур обнимает Матвея в ответ, а там — вдруг коченеет от одной мысли. Опуская глаза, он вглядывается в своего человека, запускает пальцы в его пушистые локоны и думает:       «Если бы ты не явился ко мне тогда, если бы не свалился как снег на голову, то… Какой была бы она — последняя блокадная зима? Думаю, она была бы слишком сурова. Слишком… Если бы не ты».       Ему становится не по себе. Нет, больше — ему становится страшно. И он не может остановить мысли. Не может до тех пор, пока Матвей не подтягивается к нему и не целует в губы. Целует со всей той любовью, на которое, кажется, только способно его сердце.       — Спокойной ночи, Тим, — уползая обратно на грудь, парень причмокивает и сонно выдыхает. — Люблю тебя.       И Тимура разом отпускает.       Зачем думать о страшных вещах, если Матвей был и есть, верно?       — И тебе… — шепчет он и, когда ловит тихое сопение, дополняет, закапываясь носом в волосы. — Взаимно.

Раз и навсегда.