The Critical Chapter // Главный критик книги

Эндрю не танцует. Это известный факт. Ещё один известный факт: Нил выглядит в этих джинсах крайне некрасиво. В песне есть что-то громкое и низкопробное. Именно такая музыка, которую Эдем любит играть субботним вечером, заставляет Нила забыться на достаточно долгое время, чтобы покачать бёдрами на танцполе. — Твоя логика немного искажена, — говорит Рене, потягивая тоник. — Люди — это ресурс. Я думаю, ты недооцениваешь силу хорошо укомплектованного сообщества. — Как сообщество может быть обеспеченным, когда у них так много ртов, которые нужно кормить? — возражает Эндрю. Его взгляд прикован к Нилу, покачивающемуся рядом с Кевином. Аарон и Кейтлин где-то в толпе — то ли это, то ли облизывание лица в кабинке туалета. Рене качает головой. — Больше людей означает больше рабочей силы. Они могут прокормить себя. Они могут добывать пищу, заниматься садом. Больше людей означает больше защиты. — Больше людей, чьи тела требуют защиты. Нил запрокидывает голову, и свет падает ему на горло. На нём простая рубашка — ничего похожего на те вещи, в которые Ники заставлял его влезать перед отъездом в Германию. Чёрная, с воротником. Почти половина пуговиц расстёгнута. Его грудь словно высечена из мрамора — испещрена веснушками и шрамами. Эндрю хочется слизать пот с его грудных мышц. — Ну да, — соглашается Рене, — но опять же, ты забываешь признать, что люди способны сами справляться со своим весом. Они могут защитить себя. Друг друга. — Это неустойчиво. Небольшие группы, никогда не задерживающиеся на одном месте слишком долго. Вот-как это делается. — Эндрю вытягивает шею, когда кто-то приближается, чтобы заслонить от него Нила. Рене улыбается в свой стакан. — А когда ты теряешь одного из них из-за зомби? Ещё одна причина цинги, потому что в данной местности не так много консервированных персиков? Пускать корни не такая плохая вещь, Эндрю. Это даёт тебе почву под ногами. Эндрю не успевает ответить. Кевин, топая, подходит, побуждая Рене постучать по нему. Она внимательно оглядывает его, тёмные глаза впитывают его пошатывающееся состояние. — Всё в порядке? — спрашивает Рене, вставая. Пьянство Кевина — это старый демон, вернувшийся после длительного творческого отпуска без рогов. Рене была неотъемлемой частью его трезвости все эти годы назад. В эти дни, когда он выпивает, он просит её быть рядом, чтобы не переступать черту. Альтернативный вариант — Эндрю тащит его горизонтально из заведения, Нил держит за лодыжки. Кевин не пережил бы такого позора во второй раз. Кевин кивает, затаив дыхание. Он садится в кабинку рядом с ним, и Эндрю видит следы, оставшиеся после ног Кевина. Рене, похоже, не слишком беспокоится по этому поводу — просто оставляет их вдвоём с дружелюбной улыбкой, прежде чем направиться в сторону Нила. — Хватит? — спрашивает Эндрю, пододвигая Кевину остатки своего напитка. Грудь Кевина вздымается. Он хватает стакан, подносит его к губам. Всё выпивается тремя лёгкими глотками. — Мэдди вернётся в город завтра, — говорит он. — Я должен быть дома вовремя, чтобы поспать, потому что я заеду за ней в два. — Два, — размышляет Эндрю, подпирая ладонь о ладонь. — Надеюсь, к тому времени твоя головная боль пройдёт. — У меня не бывает похмелья, — протестует Кевин, несмотря на то, что он очень сильно страдает и, на самом деле, довольно склонен к этому. К сожалению, Кевин достаточно трезв, чтобы проследить за взглядом Эндрю. Его брови сходятся на переносице, когда он видит, на кого смотрит Эндрю, губы приоткрываются в задумчивости. — Ты должен сказать Рене, что ей пора отвезти тебя домой, — говорит Эндрю, пытаясь отвлечь его. — Ты… — глаза Кевина расширяются. — Он. Ты и он. — Он поворачивает голову так быстро, что чуть не ломает шею. — Ты трахаешься с ним. Вы трахаетесь. Эндрю забирает свой стакан обратно. — Ты тот, кто сказал мне пойти на это. — Да, но я не думал… — Кевин делает двусмысленный жест. — Ты обычно не думаешь. — Он знает, что ты его любишь? Мир Эндрю резко останавливается. Костяшки его пальцев белеют на стекле. Он наблюдает за Нилом, тот улыбается и двигается с Рене по танцполу. Любовь. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — огрызается он. Из-за всего того, что Эндрю испытывает к Нилу, «любовь» — это не то слово, которое ему позволено использовать, а то, что ему позволено раздавать или получать. Некоторые люди созданы для этого. Ники, с его громкими заявлениями. Аарон, с той деликатностью, с какой он обращается с Кейтлин, когда мир убедил его, что он должен быть неуверенным. Если Эндрю говорит об этом, он воплощает это в жизнь. Он объявляет миру о своей слабости — заявляет, что Нил — это то, что было бы больно потерять. Приглашение кого-то отнять это у него, наказание за культивирование этих отвратительных, доморощенных чувств в его грудной клетке. Это неизбежно — ещё один известный факт. Эндрю уже позволил всему зайти слишком далеко. — Я знаю, — парирует Кевин в какой-то хлюпающей манере. — Эндрю, ты должен сказать ему. Ты не можешь продолжать… блядь, — он подносит руку ко рту. — Меня… сейчас вырвет, я думаю. Он вскакивает со своего места прежде, чем успевает закончить мысль. Эндрю наблюдает, как он мчится к стойке, ныряет за угол в сторону туалетов. Он надеется, что Кевину удастся хорошенько напугать Аарона и Кейтлин, в какой бы кабинке они ни сидели. Когда Эндрю оглядывается на Нила, у него сжимается желудок. Тот двигается без особой грации, но он всегда был подвижным человеком, более гибким, чем кто-либо на самом деле думает о нём. Он двигается как будто случайно. Беззаботность от плеч и ниже, жёсткие, извилистые линии в свете мигающих огней. Эндрю пойман. Птица в сети, крылья подрезаны. Он наблюдает за Нилом, и тот смотрит на него в ответ, и Эндрю знает, что не переживёт, если это между ними затянется ещё больше. Он ждёт, пока Нил отведёт взгляд, прежде чем встать. Он проталкивается сквозь толпу, пока не оказывается перед Рене, на лице которой при виде него появляется выражение лёгкого удивления. — Эндрю, — говорит она, едва слышно из-за пульсирующей музыки. — Иди сядь, — говорит ей Эндрю. Она задерживается на мгновение, переводя взгляд на Нила, который стоит к ним спиной, двигая плечами и обмениваясь несколькими словами с девушкой слева от него. Рене поворачивается к Эндрю и спрашивает: — Всё в порядке? Эндрю тычет большим пальцем в сторону кабинки. Рене морщит нос, прежде чем на её лице появляется осознание, и крошечная улыбка меняет выражение лица. Она корчит гримасу типа «дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится», прежде чем вернуться к их столику, и Эндрю пытается не возненавидеть понимание в её глазах, неприкрытый намёк на самодовольство. Она возвращается к Кевину, который положил голову на их столик. А потом это — Нил. Эндрю и Нил, всего в нескольких футах друг от друга. Нил поворачивается, приоткрыв губы в лёгком шоке. Девушка, с которой он разговаривал, уходит, не выглядя слишком расстроенной из-за этого, но это вряд ли имеет значение, когда Эндрю полностью завладел вниманием Нила. — Никогда не думал, что увижу тебя здесь, — говорит тот, подходя ближе, чтобы быть услышанным. Эндрю копает глубже — собирает всё своё мужество. Глаза Нила горят интересом, его пристальный взгляд даёт выход всей неистовой энергии, живущей внутри него. Иногда на него трудно смотреть; он почти никогда не кажется реальным. Иногда к нему гораздо легче прикоснуться. Эндрю продвигается дальше в пространство Нила, толкается до тех пор, пока не ощущает его запах. Он вопросительно поднимает руки. Нил удивлённо моргает. — Ты хочешь потанцевать? — Да или нет? — спрашивает Эндрю с неизменным выражением лица. — Да. Эндрю кладёт ладонь на его талию, а руки Нила себе на плечи, притягивает их тела ближе. Теперь Эндрю действительно чувствует его запах — дыма, пота и мыла. Их груди соприкасаются. Эндрю уверен, что Нил чувствует, как колотится его сердце. Песня на данный момент звучит медленнее. Ритм тяжело отдаётся в подошвах ботинок Эндрю, проходит через его ступни, сотрясая кости. Пульс на запястье Нила сливается с пульсом на шее Эндрю, твёрдый. Синхронный. — Рене тебе наскучила? — спрашивает Нил. — Основательно, — Эндрю проводит кончиками пальцев по рёбрам Нила. — У неё это хорошо получается. Нил вступает в контакт. Его горячее дыхание овевает щёки Эндрю, едва ощутимо чувствуя резкий запах алкоголя. Эндрю хочет ощутить его вкус на языке. — А как насчёт меня? — спрашивает Нил. — Я скучный? «Нет, — думает Эндрю. — Ты — сонеты. Ты — поэзия. Ты — кровь, глина и сухожилия». — Такой скучный, — говорит он, и Нил улыбается, потому что видит ложь насквозь. Эндрю целует его. Губы Нила горячи на его губах от желания. Пальцы зарываются в волосы Эндрю там, где они самые короткие на затылке, тупые ногти царапают, пробираясь сквозь светлые волны. Эндрю поражён осознанием того, что они очень часто на публике, очень часто окружены. Это не должно иметь значения, и на самом деле это не имеет значения — не тогда, когда всё это закончится утром. Эндрю отстраняется. Он встречается взглядом с Нилом, просит разрешения подвинуть его и, услышав «да», поворачивает руками за талию. Спина Нила внезапно оказывается на одном уровне с его грудью. Эндрю едва успевает уткнуться подбородком в плечо Нила, когда он притягивает его ближе, сталкивая их бёдра. Нил громко вздрагивает всем телом. — Чёрт, — выдыхает он, едва слышно из-за пульсирующей музыки. Эндрю прижимается ртом к уху Нила. — Ты хочешь остановиться? Этот вопрос скорее дразнит, чем что-либо ещё, потому что всё тело Нила содрогается, как это бывает, когда оно чего-то хочет. Он снова прижимается к груди Эндрю, берёт его руки и опускает их к своим бёдрам. Он поворачивает голову, пока они не оказываются нос к носу. — Нет, — говорит он ему. — Я хочу этого. «Я хочу тебя», — думает Эндрю и ненавидит себя за это. Он отворачивает лицо Нила, чтобы прижаться губами к его подбородку. Тот откидывает голову назад, позволяя ей опуститься на чужое плечо. Эндрю кусает в ответ, и удовлетворённый возглас Нила теряется в толпе извивающихся тел. Эндрю покачивает бёдрами в пробном круге, увлекая Нила за собой. Нил толкается в ответ, и, чёрт возьми, единственная причина, по которой Эндрю повернул его так, заключалась в том, чтобы ему не пришлось смотреть на его лицо. Это едва ли не хуже — чувствовать напряжение мышц спины Нила через рубашку, его острые бёдра под обеими руками. Музыка пульсирует, но и близко не такая чувственная из-за притяжения тела Нила. Эндрю замкнут в себе. Прежде чем он сможет потерять себя ещё больше, он снова заключает Нила в объятия. Он обвивает руками чужую талию, притягивая невероятно близко, и глаза Нила такие голубые, какими они никогда не были под мигающими огнями. Эндрю скользит рукой вниз, ещё ниже — не ложась на изгиб задницы Нила, но приближаясь вплотную. — Насколько ты пьян? — спрашивает Эндрю. Улыбка Нила становится дерзкой. Он соединяет запястья за головой Эндрю, сокращая расстояние между их носами. — Ни капли, — отвечает он. Нет, Эндрю был создан не для любви — для деликатности. От близости, такой изнуряющей, что мурашки бегут по коже. Эндрю не был создан для Нила. Он прижимается губами к губам Нила, и это не ложь. Это прощание. — Я хочу трахнуть тебя, — говорит он ему, отстраняясь. — Сегодня вечером. Зрачки Нила изумительно расширяются. Он пробегает взглядом по лицу Эндрю, улавливая нервозность и остроту. Он больше не улыбается. — Я тоже этого хочу. Эндрю берёт Нила за локоть. Он скользит рукой всё ниже и ниже, переплетая их пальцы. Нил проводит большим пальцем по его подбородку, прежде чем опустить. — Идём.

***

К тому времени, как дверь спальни Нила закрывается за ними, они уже сплетаются губами и конечностями. Эндрю закрывает рукой свет, и они погружаются в полумрак, нарушаемый только уличным фонарем по другую сторону окна. Эндрю вцепляется в ткань чужой рубашки. Он расстёгивает воротник, дотягиваясь до последних нескольких пуговиц. Рука Нила вырывается, чтобы схватить его за запястье. — Ммм, эй, — он смеётся, отталкивая Эндрю. — Давай немного замедлимся, ладно? У нас вся ночь впереди. У Эндрю колотится сердце. Он надеялся, что слабый свет лишит Нила чего-нибудь, но он такой же красивый, как всегда, кожа нежная и изрезана шрамами. Его волосы растрепались там, где пальцы Эндрю откидывали их назад. Вся ночь — у них есть вся ночь. Это слишком долго; недостаточно долго. Эндрю чувствует, как этот час пробирает его до костей, и трепет от прикосновений Нила проникает в каждый атом его тела. Он снова ловит рот Нила. Темп переходит во что-то низкое, тяжёлое. Характерное для личной агонии Нила. Эндрю проводит языком по этому зазубренному клыку, и это ощущение надолго запечатлевается в памяти, но Эндрю запоминает его снова, и снова, и снова. Это никак не успокаивает беспокойство о том, что он может внезапно забыть. Они возвращаются к кровати, как и в первый раз. По счастливой случайности и ужасающе полный круг. Нил садится на край, а Эндрю обхватывает его бёдра обеими руками. — Как ты хочешь это сделать? — Нил спрашивает, проводя пальцем до ключице Эндрю. — Вот так, — отвечает Эндрю. — На спине. Это да? Нил кивает. Это слово начинает стучать в голове Эндрю, когда он расстёгивает рубашку Нила. Две буквы, полдюжины минных полей у ног Эндрю. Он высасывает метку на груди, как учил его Нил, надеясь, что это заглушит чувство. Он отстраняется и хватает Нила за бёдра, чтобы поднять его ещё выше на кровать. Так бывает не всегда. Иногда Эндрю может смириться с тем, что Нил оседлал его. Другие делают всё ровно тоже что и до этого, но Эндрю нужно контролировать ситуацию прямо сейчас — по крайней мере, в некотором смысле этого слова. Он велит Нилу держать руки на груди или вообще нигде, переползает через него и вдавливает в матрас. — Ты сегодня так хорошо выглядел, — он выдыхает, приподнимаясь только для того чтобы Эндрю мог стянуть его рубашку. — И сейчас тоже. Эндрю впечатывает жёсткий поцелуй в уголок его рта. — Прекрати болтать. Он проводит рукой по центру груди Нила, прослеживая шрамы. Собственные пальцы Нила зарываются в чужие волосы, слегка дергая. Он выдыхает имя Эндрю, и руки находят его пояс. Только когда Нил остаётся без брюк и трусов, Эндрю понимает, что он всё ещё полностью одет. Он теребит ткань собственной рубашки, размышляя. Он никогда раньше не был полностью обнажён перед Нилом. Часть его хочет снять всё это. Его одежда, его кожа — погрузиться в Нила настолько полностью, чтобы они больше не были отдельными людьми. Эндрю думает об этом — снова думает об этом слове. — Я хочу, чтобы на мне была рубашка, — говорит он. — Я хочу, чтобы на мне была рубашка, и мне нужно, чтобы ты держал свои руки там, где они были. — Конечно, — Нил выдыхает. — Дрю. У Эндрю не хватает духу сказать ему, чтобы он перестал называть его так. Это произойдёт само собой, как только они закончат. Нил достаёт смазку из ящика прикроватной тумбочки. Он вкладывает её ему в ладонь и целует в шею. Эндрю откручивает колпачок. Он не торопится открывать Нила пальцами. Он держит одну руку на бедре Нила, поглаживая костяшками пальцев. Другой рукой медленно двигает, входя и выходя. Дразняще надавливая на стенки Нила одним пальцем. Не требуется много времени, чтобы чужие бёдра начали подёргиваться. — Чёрт, — вздыхает Нил, откидывая голову на одеяло. — Боже— по другому. — Я думал, что ты хочешь замедлиться, — Эндрю подчёркивает, проводя большим пальцем по краю Нила. — Пошёл ты. Это слишком медленно. Эндрю устанавливает зрительный контакт с Нилом, когда второй палец скользит внутрь. Веки Нила трепещут. Одна из его рук движется, чтобы схватить Эндрю за свободное запястье, держать свободно, но твёрдо. Эндрю чувствует напряжение его пальцев через ткань повязки. Здесь ему придётся положиться на Нила в качестве руководства. Эндрю смотрел порно — клинически знает, как это должно происходить, — но он, как никто другой, знает, насколько запутанными могут быть дела на практике. Он хочет, чтобы это было хорошо для Нила. Может быть, только может быть, он хочет, чтобы это было хорошо для него самого. — Нам следовало танцевать подольше, — выдыхает Нил, — в Эдеме. Эндрю приподнимает бровь. — Должно быть, я делаю что-то не так, если ты всё ещё продолжаешь так говорить. — Нет, нет, у тебя всё… отлично. Я просто — ха —думаю, ты мог бы чаще выходить в свет, когда мы будем там. Я знаю, тебе нравится наблюдать. Тебе могло бы понравиться танцевать. — Это не так. — Мне понравилось двигаться под музыку с тобой. Твои руки на моём теле- Эндрю загибает пальцы проходясь прямо по простате. Нил прерывает себя со сдавленным звуком, рука сжимается вокруг запястья Эндрю всего на секунду. Собственный член напрягается под джинсами, и он спрашивает, прежде чем наклониться достаточно низко, чтобы накрыть головку члена Нила губами. Он двигается ниже, снова вверх. Эндрю берёт Нила до самого горла, и тот почти кричит, бёдра дергаются, пальцы сжимают сухожилия на запястье Эндрю, и он обнаруживает, что наслаждается давлением. Нил говорит ему, когда он хочет третий, говорит ему, когда собирается кончить на его пальцы, в рот, и Эндрю прекращает своё безжалостное наступление на сладкую часть Нила. Он вырывается, отстраняется, испытывая робкую гордость от тёмного румянца на вздымающейся груди. Нил смотрит на него так, будто он — что-то. Что-то хорошее. Грудь Эндрю сжимается, и он пытается сказать Нилу то же самое своим лицом, потому что Нил может ошибаться насчёт Эндрю, но сам Нил хорош. Он заслуживает того, чтобы знать это. Эндрю позволяет притянуть себя для поцелуя. Нил обхватывает подбородок Эндрю мозолистой рукой. Почтенный. Он толкается в рот Эндрю, и это абсолютный гедонизм, вкус — давление. Это забывание обо всём остальном, что когда-либо имело значение. Другая рука Нила скользит по ткани на предплечье Эндрю. Он обхватывает край двумя пальцами, не оттягивая. Просто приподнимает. — Снять? — спрашивает Нил в губы Эндрю. Эндрю отстраняется достаточно далеко, чтобы посмотреть ему в глаза. Зрачки Нила великолепны, они расширены. Его ресницы приподняты и пышны из-за пушистых концов каштанового цвета, отбрасывая тонкие тени на верхушки обеих скул. К этому моменту Нил знает шрамы Эндрю почти так же хорошо, как Эндрю знает шрамы Нила. Эндрю ещё не позволил ему прикоснуться к ним, но Нил их видел. Он наблюдал. Он запечатлел лёгкие поцелуи на сгибе локтя, сразу после нескольких последних полос, и сказал: «Спасибо». — Нет, — шепчет Эндрю. Нил перестаёт теребить край. Он кивает, как будто это легко, и Эндрю думает: «Ты мне приснился?» Эндрю отстраняется, снимает брюки и нижнее бельё, достает презерватив из ящика прикроватной тумбочки. Рубашка остаётся на нём, и руки Нила сжимают простыни так сильно, что Эндрю на мгновение кажется, что он может их порвать. — Блять, — выдыхает Нил, переводя взгляд с плеч Эндрю на все линии его груди. — Каждый раз. Эндрю затыкает ему рот поцелуем. И они делают это какое-то время — целуются. Притворяются, что Эндрю не дрожит. Руки Нила снова поднимаются вверх и обхватывают шею, лениво обводя. Он не всегда такой уступчивый, но сегодня он позволяет себе быть таким, подчиняясь прихотям Эндрю. Руководит, когда его просят. Эндрю ненавидит его. Ненавидит так сильно, что у него от этого идёт кровь. Он отстраняется, когда думает, что снова может справиться с углом наклона чужого лица. Нил медленно моргает, сосредоточившись. Безмятежный. Искусанный поцелуями и задыхающийся. Эндрю не знает, как он собирается это пережить. Он заставляет себя двигаться. Он разрывает презерватив, надевает его, смазывает. Его всё ещё трясёт. Руки Нила на его плечах, и он покрывает лёгкими поцелуями подбородок Эндрю, разжигая крошечные огоньки между нервами, и Эндрю едва слышит, когда он говорит: — Ты в порядке? Эндрю целует его. Нил откидывается на подушки. Первое нажатие его члена на вход Нила приводит к тому, что Эндрю содрогается всем телом. Нил резко вдыхает через нос, предвкушая, и Эндрю ничего не остаётся, как опустить голову, отдышаться. Снова это слово — полное, тяжёлое. Нил выдыхает: «Когда будешь готов», и Эндрю делает решительный шаг. Он проталкивается через край — медленно, размеренно — и внезапно оказывается внутри Нила, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы разорвать каждый шов, разорвать каждую тщательно заштопанную часть себя, пока из него не хлынет кровь, чувства, которые не имеют права жить между его сердцем и костями, которые предполагается, должны защищать его. — Дрю, — выдыхает Нил, напрягая бёдра по обе стороны от бёдер Эндрю. Эндрю не двигается, по крайней мере, несколько секунд. Нил прижимается. Нил тёплый. Это похоже на все мечты, но это не может быть дальше от них. Как Эндрю вернётся из этого? Как ему оставить это позади теперь, когда он знает, каково это? Нил наблюдает за ним из-под полуприкрытых век. Одна его рука закинута за голову, сжимая подушку. Другая опускается на простыни у бедра ладонью вверх. Эндрю наклоняется, чтобы переплести их пальцы — привычка, привязанность. Это толкает его вперёд. Толкает его внутрь. Эндрю видит звёзды. — Эй, — зовёт Нил, возвращая раздвоенное внимание Эндрю к своему лицу. — Эй. Эндрю говорит «Нил» на мучительном выдохе. Он старается не сжимать руку Нила — уверен, что сломает её, если сделает это. — Ты в порядке, — повторяет Нил, взгляд надломленный и синий. Затем бёдра Эндрю оказываются на одном уровне с задницей Нила, который говорит ему, что он может двигаться. Эндрю заставляет себя вздохнуть, прежде чем он это сделает, наполовину потому, что уверен, что кончит через две секунды, наполовину потому, что ему нужно собраться с мыслями — нужно сохранить их ясными, если он собирается продолжать. Он не причинит этим вреда Нилу. Он не может. Но затем Эндрю делает движение, и это— разрушительно. Нил разрушителен. Он двигается вместе с Эндрю, притягивая его к себе, задыхаясь от каждого медленного движения их тел друг к другу и хватая Эндрю за руку, как будто это единственное, что удерживает его связанным и устойчивым. — Да, — свободная рука Нила вновь находит его плечо. — Да, Эндрю, да. Эндрю снова выдавливает имя Нила. Это единственное, что у него в голове — единственное, что когда-либо было там. Нарисовано на каждой стене, вырезано на каждой дверной раме. Нил. Нил, Нил, Нил. Три буквы. Полдюжины минных полей. Нил обхватывает ногой бёдра Эндрю; Эндрю не уверен, когда это произошло. Нил использует это, чтобы притянуть его к себе, прижать для долгого, обжигающего поцелуя. Эндрю ощущает на языке соль собственной кожи. Эндрю находит это, а затем — метафору. Это видно по великолепному блеску на животе Нила, по тому, как пот собирается во впадинке у него на горле. Это чувство, чем бы оно ни было, заставляет напрягаться каждую его косточку и наблюдать, как Нил щёлкает ими по идеальному бедру. Он сидит со связанными руками, пока Нил высасывает костный мозг и заменяет его воспоминаниями в своих руках, своём рту, своём голосе. — Дрю, Эндрю, — Нил держится за его плечо, цепляясь за чужую руку изо всех сил. Он просит большего, и Эндрю даёт ему это глубокими, обдуманными толчками, которые становятся всё реже и реже, даже по мере того, как Эндрю полностью отпускает себя. В какой-то момент Эндрю находит в себе силы положить руку на член Нила. Это заставляет того выгибать спину, издавать звук, который был бы смущающим, если бы Эндрю не был так поглощён ощущением того, что он окружён, окутан всем, чем Нил является, и всем, чем Нил становится в пространстве под ним. Эндрю проводит по всей длине, сжимает у основания. Его бёдра прижимаются к телу Нила, возможно, немного сильнее, чем хотел Эндрю, но Нил стонет, ударяя кулаком по матрасу, и, чёрт возьми, Эндрю мог бы наблюдать, как он делает это каждую секунду каждого дня до конца своей жизни. Он почти не ожидает этого, когда Нил снова вскрикивает. Он жёстко кончает на руку Эндрю, снова насаживаясь бёдрами на член. Эндрю встречает его на полпути, опускаясь на локти по обе стороны от головы Нила. Он запечатляет небрежный поцелуй на нижней стороне челюсти Нила, и это кажется правильным. — Нил. Он проникает в Нила неглубокими толчками, но когда Эндрю делает движение, чтобы выйти, Нил кладёт руку ему на запястье, чтобы остановить его. — Нет, всё в порядке, — выдыхает он, скользя рукой вверх, чтобы обхватить локоть Эндрю. — Всё в порядке, ты можешь кончить вот так. Я хочу, чтобы ты кончил вот так. Его глаза ясны и сияют. Эндрю внезапно испытывает благоговейный трепет; в этом свете Нил — священник, алтарь и церковь. Он — давно забытые божества и статуи, в которые они вдыхают жизнь. Эндрю откидывается на локти с пронзительным стоном, потому что, чёрт возьми, он близко, и руки Нила снова на его плечах. Эндрю двигается в нём, быстрее, жёстче, а Нил гудит ему на ухо сладкие ободряющие слова, проводя пальцами по волосам Эндрю. Это агония. Это любовь. Эндрю кончает, имя Нила застревает у него в горле. Он подаётся вперёд раз, два, три, а затем падает вперёд на оба локтя, покачивая бёдрами. Утыкается лицом в изгиб шеи Нила. Губы Нила у его уха. Он говорит: — Вот так. Вот так, Дрю. Эндрю закрывает глаза. У него кружится голова, конечности дрожат от усилий предотвратить неизбежный обморок. Пальцы Нила скользят от его затылка вверх к макушке, обратно вниз, затем снова вверх. И всё кончено. Эндрю трясёт. Он всё ещё внутри Нила, и ему, вероятно, следует это исправить, но прямо сейчас его конечности скованы. Если он упадёт ещё ниже, все их тела окажутся на одном уровне, и это… Эндрю не может себе этого позволить. Он не может отнять у Нила и это. Потому что это… закончилось. Потрачено. Сделано. С Эндрю хватит. Его глаза распахиваются. Вот челюсть Нила, скользкая от пота и угловатая. Одного взгляда на неё достаточно, чтобы вырвать тошноту из глубин личности Эндрю, буйно выплеснуть её на поверхность. Его желудок скручивает. — Эндрю? — спрашивает Нил, когда Эндрю отстраняется. Его брови сходятся, и от этого становится только хуже, не так ли? Это спрашивает Нил? Ему что не всё равно, но не так, как хотелось бы Эндрю? И, может быть, Эндрю немного взбешён, но у него хватает присутствия духа спросить Нила, как ему следует выйти, и тот медленно отвечает, а затем они разделяются, Эндрю приподнимается на четвереньках над идеальным, невозможным телом Нила, и— — Что тебе нужно? — спрашивает Нил. Эндрю сейчас стошнит. — Ничего, — выдавливает он из себя. Он вскакивает с кровати, едва забывая снять презерватив и подхватить с пола свою одежду. Он уже у двери, прежде чем позволяет себе оглянуться. Нил сидит. Он натянул одеяло до пояса и смотрит вслед Эндрю, как будто он… как будто он— Эндрю отводит глаза. Он уходит и закрывает за собой дверь.

***

— Эй, дружище, почему бы нам не сделать передышку? Эндрю хмуро смотрит через бар. Роланд держит свой пустой стакан, тот, который Эндрю только что попросил его наполнить, и он решительно не наполняет его снова. — Я дышу, — говорит Эндрю. — Налей мне ещё. Взгляд, которым Роланд смеряет его, далеко не впечатляет. Он забирает стакан обратно, однако хватает бутылку виски. Эндрю подпирает подбородок рукой, наблюдая, как тот наполняет его. Эндрю не был полностью трезв с пятницы. «Это… три дня», — думает он, забирая стакан у Роланда. Три дня с тех пор, как он позволил себе нормально мыслить. Три дня с тех пор как он в последний раз смотрел Нилу в глаза. И это прекрасно, это действительно так, потому что это хорошо для Эндрю — вернуть себе независимость. Заново обрести самостоятельность и избавить Нила от его периферийных устройств. Он даже куда-то ходит один, развлекается сам по себе. Никаких вечеров в кино. Никаких ужинов внутри. Никакого траха. Ликёр больше не обжигает по пути вниз. Он поворачивается на своём стуле, бросает взгляд на извивающуюся толпу посетителей Эдема. Для вечера понедельника здесь многолюдно, но для остальных это День труда. В клубе какие-то скидки, Эндрю не в курсе. Ему всё равно. Он пьёт пятую или шестую порцию. У дальней стены стоит мужчина. Он пониже ростом, хорошо сложен. Загорелая кожа и растрёпанные чёрные волосы. Он одет так, что Эндрю должно было бы понравиться, во всё джинсовое и поношенную кожу, но… но. Он смотрит на мужчину, а мужчина смотрит на него. Мелькает интерес — односторонний. Явно не со стороны Эндрю. «Что с тобой не так? — думает Эндрю, многозначительно глядя на свою промежность. — Почему тебя это не волнует?» Его промежность, будучи промежностью, не знает ответов, но Эндрю знает. Это потому, что у мужчины чёрные волосы, а не рыжие. Гладкая кожа, без шрамов. Мужчина не Нил Джостен. Эндрю в два глотка допивает остатки своего напитка. Роланд неодобрительно смотрит через бар, притворяется, что не слышит Эндрю, когда тот просит его налить ещё, и направляется к паре посетителей на другом конце. Эндрю поднимает средний палец к его удаляющейся спине. Он… близок ко дну. Эндрю обычно очень хорош в расчленении, разборе ситуации на части и оставлении плохих моментов на потом. Особенность плохих моментов, однако, в том, что их можно сдерживать только очень долго. Это, должно быть, щелчок замка, сдирание шкуры с шлюзов. Эндрю тонет. Он наблюдает, как Роланд наливает пару напитков парочке за стойкой. Они часто встречались, когда Эндрю работал здесь. Он учился на последнем курсе и искал способ оплатить счета. Роланд был одним из первых, кто прислушался, когда Эндрю сказал ему держать руки при себе. Это было хорошо. Иногда было даже горячо, но… но это не было электрезующим. Это не переворачивало мир, не раскалывало швы. Это было не наблюдение за тем, как небо разваливается на части и снова срастается под гибкими, прекрасными, умелыми руками Нила Джостена. Эндрю думает об этих руках, когда голос раздаётся слева. — Ты здесь один? Эндрю поворачивается, и это мужчина с другого конца зала, кареглазый и симпатичный. Он наблюдает за Эндрю с острой, выжидательной улыбкой. — Попробуй угадать, — говорит ему Эндрю. Взгляд мужчины падает на пустой стакан Эндрю, на два свободных места по другую сторону от него. Он спрашивает: — Могу я угостить тебя выпивкой? Эндрю прищуривает глаза. Реплика далека от оригинала, но Эндрю хотел бы быть ещё пьянее, а денег у него нет. — Делай, что хочешь, — говорит он. Мужчина подзывает Роланда и просит ещё чего-нибудь из того, что Эндрю пил до этого. — Серьёзно? — Роланд свирепо смотрит на Эндрю, но всё равно наливает всё то же самое. — Тебе нужно было найти кого-то другого, чтобы поиздеваться надо мной? Эндрю пожимает плечами, забирает у него стакан. — Не моя вина, что ты такой сговорчивый. — Это последний, чувак. Я серьёзно. Он погрозил Эндрю пальцем, наливая второй напиток для нового знакомого Эндрю, прежде чем отправиться наполнять бокалы. Эндрю, не теряя времени, поднёс свой ко рту. — Меня зовут Дэвид, — говорит мужчина. — Как зовут тебя? — Это становится немного личным, Дэвид, — Эндрю бурчит в свой напиток. — Я о том, что в своей голове я называл тебя «Красавчик». Эндрю ставит свой стакан на стойку и свирепо смотрит на него. Его нервы напрягаются, но Дэвид только улыбается. — Эндрю, — говорит он, потому что скорее ударился бы яйцами о дверцу машины, чем ещё раз услышал «Красавчик». — Меня, блять, зовут Эндрю. Дэвид кивает. — Приятно познакомиться, Эндрю, — затем, указывая на напиток: — Ты действительно закидываешь это в себя. Тяжёлый день? Эндрю не отвечает. Он наблюдает за руками Дэвида — привычка у людей, которых он не знает, — и они большие. Всё ещё. Нил бы нервничал. — Я расцениваю это как «да», — говорит Дэвид, и Эндрю меньше всего нравится это слышать. — Ты действительно хочешь знать, — Эндрю снова подносит бокал к губам, — или ты просто пытаешься поставить меня на колени? Дэвид фыркает. Его щёки приобретают приятный розовый оттенок, и это должно было бы подействовать на Эндрю гораздо сильнее, чем на самом деле. — Я никогда… — Дэвид пытается. — Я имею в виду… — Да или нет? Я не любитель светской беседы. Взгляд Дэвида перебегает с бокала Эндрю на его собственный, затем на лицо. Движение немного расплывается перед глазами Эндрю, и ему приходит в голову, смутно, что он, вероятно, не в том состоянии, чтобы принимать какие-либо решения прямо сейчас. Дэвид делает неопределённый жест. — Я думаю, что да. — Честность, — Эндрю постукивает своим бокалом по виску. — Если я потеряю свою честь, я потеряю себя. — Шекспир. Что — ладно, с его стороны немного сексуально знать. Эндрю не будет упоминать об этом. — Итак, — говорит Дэвид, не кажется слишком обескураженным отсутствием ответа Эндрю. — Это предложение? Эндрю открывает рот. Где-то в его голове есть «да», ему просто нужно секунду покопаться, заглянуть чуть глубже. Он открывает рот, чтобы сказать это. — Иди подрочи, — вот что вырывается у него вместо — может это то, что он имеет в виду, какая разница. Дэвид удивлённо моргает. Он издаёт звук, похожий на хрюканье, определённо непривлекательный. Если это те звуки, которые он издаёт во время секса, Эндрю рад, что сдрейфовал. — Я… — Дэвид сглатывает. — Хорошо. Я… что-то сделал? Эндрю поднимает свой бокал. — Я пьян. — Хорошо. — Я пьян. — Ах. Дэвид встаёт со своего места и бросает на него пристальный взгляд, который Эндрю мог бы прочесть, но на который ему сейчас было бы наплевать. Эндрю наблюдает, как Дэвид исчезает в толпе с виски в руке, чтобы сделать предложение кому-то ещё. Эндрю надеется, что, кто бы это ни был, в конечном итоге он окажется трезвее, чем он сейчас. Эндрю проводит рукой по волосам и со стуком прислоняется лбом к барной стойке. Конечно, он пьян и не в том положении, чтобы кому-то отсосать, но Эндрю знает, что он сказал бы «нет», даже если бы практически не обливался спиртным. Он беспорядок, вот кто он такой, а беспорядки не должны говорить «да» случайным мужчинам в знакомых клубах, потому что у них дома есть кто-то, кем они одержимы, но никогда не смогут обладать. Ёбанный пиздец. Эндрю встаёт, оставляя остатки своего напитка на стойке. Он соскальзывает с табурета и проталкивается мимо всех к двери, включая Дэвида, который пришёл в себя за те десять секунд, которые потребовались Эндрю, чтобы выругать себя, и болтает с высокой женщиной у задней двери. — Возвращайся домой целым, — говорит ему Дэвид, и Эндрю бьёт его кулаком прямо в живот. Он выходит на прохладный ночной воздух, слышит, как кашель и отхаркивание Дэвида стихают, как только за ним закрывается дверь. Переулок знакомый. Именно туда он повёл бы Дэвида, если бы Эндрю был готов к этому. Если бы у него не кружилась голова от опьянения. Если бы тупое грёбаное лицо Нила не было приклеено к внутренней стороне его век, насмехаясь над ним. Искушая его. Разрушая его. Эндрю стискивает зубы, меряет шагами пол. Машины проносятся мимо входа в переулок. Люди в клубной одежде пробираются в противоположном направлении, к входной двери Эдема. Эндрю не может дышать. Он ударяет кулаком по кирпичной стене слева от себя. Костяшки его пальцев сталкиваются с глухим стуком, и удар отдаётся эхом до самого плеча. — Чёрт, — сплевывает он, отряхивая руку. Он делает это снова. И потом ещё раз. На третий раз в руке раздаётся хруст, и он снова прижимает руку к груди, как в детстве, когда он пытался сломать нос приёмному брату, а в итоге сломал себе руку. Боже, но ведь это просто его удача, не так ли? Именно такие вещи он позволяет себе уничтожить. Так чертовски предсказуемо. Каждый раз, когда он думает, что контролирует ситуацию, он ошибается, потому что Эндрю не знает, как удержать ситуацию. То слишком крепко, то слишком слабо. В любом случае он проигрывает, потому что вещи, которые он пытается удержать, в конце концов всегда вырываются на свободу. Любовь — какое глупое слово. Какой глупый набор условий. Существует формула, но Эндрю так и не смог её разгадать. Добавь столько-то, отними столько-то от себя. Эндрю не знает, как это сделать, не прыгнув в воду без парашюта. Не тогда, когда это он. Не тогда, когда это Нил. Люди останавливаются на улице, чтобы взглянуть. Эндрю смотрит на них, всё ещё сжимая руку, которая… ах, она кровоточит. Чертовски мило. Но ведь это не совсем вина Эндрю, не так ли? Нет, потому что он и не думал использовать это слово — слово «любовь» — пока Кевин не заговорил о нём. Пока Кевин не заставил его думать об этом вот так. К чёрту Кевина. К чёрту Нила, и к чёрту Эндрю за то, что он такой чертовски доверчивый. Эндрю прижимает окровавленные костяшки пальцев к груди — ой, ой, ой, — после чего направляется обратно в здание. Дэвида нигде нет. Эндрю направляется прямо к бару. Роланд отвлекается, обслуживая кого-то за барной стойкой — всё в порядке. Эндрю выбирает место между двумя посетителями и забирается на стойку. Один из них начинает говорить: — Ух ты бля, какого х… — но Эндрю машет рукой в знак отказа. — Я здесь раньше работал, — говорит он, спрыгивая вниз. Он выбирает со стойки бутылку дешёвого Svedka и берёт несколько бумажных полотенец для рук. — Бро, — говорит другой посетитель. — Бро, — усмехается Эндрю. Он не забывает пролить немного их напитка, когда перелезает обратно. Посетители смотрят на него, когда он протискивается сквозь толпу. Он прячет бутылку в одну сторону куртки и прижимает бумажные полотенца к окровавленной тыльной стороне руки. Он перечислит Роланду деньги позже. А сейчас? Эндрю нужно навестить одного ублюдка.

***

К тому времени, как Эндрю оказывается у двери, бутылка значительно опустошена. Небо затянуло мелким моросящим дождём — Эндрю и не подозревал, что должен был пойти дождь, — и его рука едва заметно пульсирует в том месте, где прижимается к груди. Он благодарит алкоголь. Эндрю пять раз ударяет кулаком в дверь. После этого он отступает назад и ждёт три секунды. Потом снова бьёт, и Кевин распахивает дверь, прежде чем он успевает закончить набор. — Эндрю, — говорит он с таким видом, будто весь день никуда не выходил. На нём серые треники, натянутые чуть ниже колен, и простая чёрная футболка. — Уже чертовски поздно. Эндрю фыркает, приподнимая подбородок. Капли дождя бьют по коже в ответ, и Эндрю отвечает: — Ты не спал с девяти лет. Впусти меня. Кевин открывает рот, чтобы возразить, но Эндрю уже протискивается мимо него в квартиру. Если Эндрю любит поддерживать чистоту, то Кевину она нравится до чёртиков. В гостиной стоит бежевый кожаный диван на гладком тёмном дереве. На дальней стене в рамке висят медали Экси. На камине — трофеи. Если бы Эндрю решил провести пальцем по столешнице, он уверен, что на ней не осталось бы ни пылинки. — Я как раз собирался ложиться спать, — говорит ему Кевин. — Ты просто навязываешься. Эндрю произносит: — О Боже, мне так жаль, — после чего падает на диван и подносит бутылку к губам. — В любом случае, это твоя вина, что я здесь. Кевин кривится. — Действительно, и почему же? Эндрю делает глоток и садится. — Ты никогда не знаешь, когда нужно заняться своими делами. — В данном контексте это выглядит немного лицемерно. — Затем: — О боже, твоя рука. Какого хрена ты… — Моя рука в порядке. — Ты говоришь как твой сосед по комнате. Кевин поворачивается на пятках и направляется на кухню. Эндрю, подстёгнутый упоминанием Нила, поднимается с дивана и идёт за ним. При этом ему приходится держаться за стену. — Чьё лицо на этот раз было инициатором твоей травмы? — спрашивает Кевин, кивая на окровавленные костяшки Эндрю. Он роется в шкафу под раковиной в поисках чего-то. — Неважно, — говорит Эндрю, — она не сломана и не болит. — Это потому, что у тебя сейчас в крови только водка. Кстати говоря, это… — он тычет пальцем в бутылку в руке Эндрю, — уходит в унитаз. Эндрю со злости делает ещё один глоток. Проходит несколько секунд, прежде чем Кевин поворачивается с бутылкой перекиси и марлевым тампоном. Он жестом просит его подойти ближе, предположительно для того, чтобы он мог позаботиться о руке, но Эндрю качает головой. — У меня к тебе предьява, — говорит Эндрю. Кевин смотрит на небо так, будто оно покарает Эндрю, если тот посмотрит на него своими лучшими щенячьими глазами. — Может быть, ты не будешь нарываться и позволишь мне обработать твою руку? — Дай мне эту грёбаную перекись, — Эндрю подаётся вперёд, чтобы выхватить её из чужих рук, но тем же движением Кевин выхватывает бутылку водки, и Эндрю издаёт протестующий звук. — Отойди от раковины. Я заплатил за неё хорошие деньги… Кевин стремительно тянется назад, переворачивает бутылку, и она исчезает в стоке вместе с последними грубо сколоченными кусочками терпения Эндрю. — Две костяшки, — прошипел он, — пошёл ты. Эндрю отпихивает Кевина в сторону и проталкивается вперёд. Он встаёт над раковиной и протягивает руку, поворачивая голову и смотря прямо в глаза Кевину, пока тот выливает весь флакон перекиси на его костяшки, и это даже не щиплет. — Ты закончил? — Кевин недоумевает. — Теперь мы можем позвонить Нилу? Эндрю с неловким грохотом опускает пустую пластиковую бутылку в раковину. — С какого хрена мы должны это делать? — Потому что он единственный, кто… — Потому что я в него влюблён? Кевин открывает рот, закрывает его. Открывает снова. — Конечно, ты влюблён в него. — Я не влюблён. Эндрю снова протискивается мимо него и направляется в гостиную. Кевин идёт следом, босые ноги бесшумно ступают по твёрдому дереву, по которому топают тяжёлые ботинки Эндрю. Он снова раздражён и готов проделать отверстие в животе Кевина, как тот парень из Kung-Pow. Он был бы гораздо более приятной мишенью, чем Дэвид-Кто-Знал-Одну-Строку-Шекспира. — Я трахнул его, — произносит Эндрю, поворачиваясь, чтобы увидеть выражение лица Кевина. Кевин, однако, не выглядит удивлённым. — Разве не этим ты занимался уже несколько недель? — Нет, придурок. Я трахнул его. Я засунул свой член в его задницу. Не раз. — О, я ненавижу всё это, — заявляет Кевин, уткнувшись обеими ладонями в глаза. — Я ненавижу это очень сильно. — Ты вложил смысл этого слова мне в голову. — Конечно, это моя вина. — Ты сказал мне… — Эндрю тычет пальцем ему в грудь, — что я должен это сделать. Что я должен сам поставить себя в такое положение. — Я сказал тебе сказать Нилу о своих чувствах. Это ты всё усложняешь. — Сложно, — насмехается Эндрю. — Это хорошее слово. Не иметь возможности зайти в собственную квартиру — это чертовски сложно. — Я звоню Нилу, — объявляет Кевин. — Ты блять не сделаешь этого. Эндрю ударяет своей здоровой рукой по стенке. Кевин вздрагивает. Эндрю чувствует одновременно гордость за себя и омерзение. Точнее, тошноту. — Я позвоню ему, — повторяет Кевин, проявляя редкую, но яростную твёрдость духа. Эндрю уже готов ответить, но в тот момент, когда он отталкивается от стены, комната плывёт, и ему приходится положить руку на диван. Это даёт Кевину возможность проскользнуть мимо него к тому месту, где на журнальном столике лежит его телефон. Теперь, когда Эндрю думает об этом, он не знает, куда делся его собственный. — Ты не слушаешь, — обвиняет Эндрю. — Он не хочет меня. Он никогда… Он просто любит секс. Ему это нравится, а я… — Нил, — говорит Кевин в трубку. — Да, он со мной. Он пьян. Нет, не… — Не приходи, — кричит Эндрю. — Да, я присмотрю за ним. Пошёл ты. Увидимся в десять. Кевин кладёт трубку. Он бросает её на диван и возвращается к Эндрю со сложенными руками. — Он сходит с ума, — говорит он. — Он думает, что переступил черту. Губы Эндрю кривятся в вялом подобии отвращения. — Он идиот. — Ты идиот. — Я перешёл черту. — Поговори с ним. — Я его потеряю. — Сядь, блядь, на место. Эндрю садится прямо на пол. Он прислоняет мокрую от дождя голову к краю дивана и чувствует, как на глаза попадает что-то солёное. Он не может позволить слезам катиться. Кевин проходит мимо него и снова идёт на кухню. Через минуту он возвращается со стаканом воды, который суёт в руку Эндрю с банальным приказом: — Пей. Эндрю делает глоток, ненавидит его, ненавидит себя, отставляет стакан. Его желудок бурлит, и ему приходится вспомнить, когда он в последний раз пил воду. Кевин садится на пол напротив него. Его брови, густые и тёмные, сошлись над переносицей, зажав все тонкие черты в центре лица. Эндрю помнит, как в какой-то момент подумал, что у Кевина очень красивые глаза. Прошло несколько лет с тех пор, как он мог думать о них, не сравнивая их с глазами Нила. — Вы жалкие, — говорит Кевин. — Вы оба. — Это у тебя на этаже алкоголик, — возражает Эндрю. — О, как вертушки. Кевин бормочет: — Вертушки. — Затем: — Что ты собираешься ему сказать? — Кому сказать? — Нилу. — Ничего. — Можно начать с «прости». — «Прости» никогда ничего не значит, — огрызается Эндрю, — люди говорят это, чтобы почувствовать себя лучше, пока не сделают то же самое снова. Кевин сжимает переносицу двумя пальцами. Он вздыхает, протяжно и прерывисто, а затем снова смотрит на Эндрю, сцепив пальцы. — Ты говоришь, что просишь извинения, — медленно произносит Кевин, словно разговаривает с ребёнком, — и утверждаешь, что ты мудак. Ты говоришь, что не собирался ходить за ним по пятам все выходные и что у тебя есть к нему чувства. — Я бы лучше выкинул эту пустую бутылку Svedka в мусоропровод, выковырял осколки голыми руками, засунул их в рот и съел. — Затем: — И я бы думал о нём неправильно. Это не была изначальная цель. Кевин открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но то ли время плывёт, то ли Нил быстро соображает, потому что в дверь быстро стучат. — Слава богу, — вздыхает Кевин, а затем начинает совать что-то в ладонь Эндрю. Это та самая марля, которая была раньше. — Вытри руку, ты заляпал кровью и перекисью весь мой пол. — Как мило, — усмехается Эндрю. — Ты так разговариваешь со своей девушкой? Но Кевин уже направляется к двери. Он распахивает её и делает шаг назад. Эндрю хорошо видно со своего места на полу. Нил — это видение под дождём. Кудри уложены на лоб, губы искусаны. Его тёмная футболка прилипла к коже так, что его следовало бы посадить в тюрьму за публичное непристойное поведение. — Привет, Кев, — говорит он. — Возьми его, — Кевин тычет большим пальцем в сторону лежащего на полу Эндрю. — И, ради всего святого, поговорите. Я устал разбираться с этим дерьмом. — Я обязательно повторю это в твою сторону, когда ты в следующий раз появишься на пороге нашего дома, — отвечает Нил, и Эндрю снова и снова повторяет в голове слова «нашего дома». Он заворачивает их в кусочек префронтальной коры головного мозга и прячет куда-нибудь, где сможет их достать после того, как Нил покинет его навсегда. Нил замечает его в гостиной. Эндрю не может понять, ожесточилось или смягчилось выражение его лица, не знает, что предпочесть. Но глаза Нила так же поразительны, как и три дня назад, когда Эндрю трахал его в матрас. Сегодня, однако, Эндрю не может долго удерживать его взгляд. — Я оставил машину заведённой, — говорит Нил, и он больше не разговаривает с Кевином. — Ты идёшь или собираешься трахаться с Кевином всю ночь? — Он идёт, — говорит Кевин. — Всю ночь, с Кевином, — отвечает он. Нил вздыхает, и глаза Эндрю, предательски опускаются назад, чтобы оценить болотное состояние его лица. Лицо Нила как минимум немного осунулось. Под глазницами проступают фиолетовые пятна, а плечи сгорблены. Эндрю вяло осознаёт, что не знает, где Нил спал все выходные — и спал ли вообще. — Я не собираюсь заставлять тебя возвращаться домой, — говорит Нил спустя мгновение, и в его голосе звучит усталость. — Но мне нужно знать, что ты проведёшь ночь в безопасном месте. Кевин бросает на него взгляд. — Заткнись, мать твою. Уже час ночи, чёрт возьми. Я вытащу его за ноги, если через пять минут он всё ещё будет здесь. Эндрю демонстративно закатывает один рукав и достаёт из нарукавной повязки нож. Кевин слегка бледнеет при виде этого, но выражение лица Нила только мрачнеет. Эндрю уже давно не нуждается в ножах, чтобы чувствовать себя в безопасности. Нил знает его слишком хорошо. — Эндрю, — говорит он. — Нил. — Я ухожу. Нил поворачивается, чтобы уйти. Тело Эндрю откликается без его согласия. Он поднимается на ноги, опираясь на диван. Он пересекает комнату прежде, чем успевает осознать происходящее. — Я не буду спать на твоём диване, — говорит он Кевину, но тот смотрит на Нила. Кевин закатывает глаза. — Спасибо, блин. Нил оглядывается через плечо. Он снова стоит под дождём, капли падают на оба плеча. Он с ужасом смотрит в глаза Эндрю, и его опьянённая задница не хочет ничего, кроме как провести пальцами по обоим векам и прижаться к ним губами. Эндрю проходит мимо Кевина, направляясь к выходу. Они обмениваются взглядами, что-то вроде «не облажайся». Эндрю тычет средним пальцем в чужое лицо. Не без благодарности. — Напиши мне, — Кевин отмахивается от руки Эндрю. — Ага, ага. С тебя водка. Как только Эндрю выходит на улицу, Кевин захлопывает за ним дверь. Потом он стоит под дождём, Нил справа от него. Между ними царит та же тишина, что и в пятницу, только более сосредоточенная. Выражение лица Нила непроницаемо. Эндрю пытается так же чисто вытереть собственное лицо. Это оказывается чертовски трудно. — Машина здесь, — отрывисто говорит Нил, тыкая большим пальцем в сторону парковки. По паре шрамов на его правой щеке стекает струйка дождя. Эндрю хочет протянуть руку вперёд и смахнуть её. Но так и не делает этого. Вместо этого он бесшумно спускается за Нилом по ступенькам. Их шаги шлёпают по мокрому тротуару, и никто из них не спешит укрыться от ливня. Температура, по крайней мере, немного отрезвляет Эндрю. Но не сильно. Серая Subaru Нила стоит на стоянке возле выхода. Нил опускается на водительское сиденье, заметно расслабившись в тепле салона. Эндрю занимает своё обычное место рядом с ним и слушает гул двигателя и шум воды, бьющейся о лобовое стекло. В слабом жёлтом свете комплекса Эндрю прослеживает глазами очертания лица Нила. Вряд ли это осознанно, вряд ли это необходимо, учитывая, как он пьян и как часто он смотрит — с идеальной, преданной памятью Эндрю, — но прошло три дня, и что-то изменилось. Что-то в напряжённости горла Нила, в поведении его плеч. Он не смотрит на Эндрю. — Я могу отвезти тебя к Рене, — говорит Нил через минуту, глядя вперёд. — Или я могу снять номер в отеле на ночь. Брови Эндрю слегка подтягиваются. Нил… предлагает исключить себя из уравнения. Почему он ведёт себя так, будто это он — проблема, в то время как Эндрю — тот, кто пользуется его преимуществами уже несколько недель? — Нет, — медленно произносит Эндрю. — Нет, отвези меня домой. Плечи Нила заметно опускаются. Его усталые глаза падают на изгиб руля и на мгновение задерживаются там. Он откидывает рукой мокрые волосы назад, прежде чем вывести машину с парковки. Он не кладёт руку на спинку сиденья Эндрю, чтобы включить задний ход. Он не кладёт, и этого простого жеста достаточно, чтобы в центре Эндрю зародился горячий всплеск ужаса. Нил всегда кладёт руку, чтобы посмотреть назад. Эндрю всегда сидит и паникует по этому поводу. «Что-то изменилось», — снова думает он, и резко чувствует, что его сейчас вырвет. Дом Кевина находится ровно в четырех кварталах от их. В тишине кажется, что это целые мили, а знакомые магазины проносятся мимо в мокрой пустоте. У Эндрю сводит живот. Он прижимает к нему руку и зажмуривает оба глаза. Он пытается сосредоточиться на звуке дыхания Нила рядом с ним, но это практически невозможно в такую погоду, в состоянии тошноты. Вместо этого он вычленяет капли дождя — кап, кап, кап, кап, кап — но это только усугубляет ощущение падения, приземления, брызг на тротуар. Большую часть своей жизни Эндрю провёл под впечатлением, что любовь ему не по силам. Он был сломанным существом, которому нравилось брать другие вещи и делать их сломанными — безрадостный, виноватый, шелудивый мальчик. Он пытался сделать себя любимым, думал, что послушание — это достаточно близко, но это было не так. И никогда не было. Эндрю просто не был создан для этого. Но постепенно Эндрю научился любить. Небезопасно, неправильно, далеко не всегда охотно. Его молекулы росли и формировались вокруг людей, от которых он не мог отгородиться, втягивая их в себя через промежутки между рёбрами. Нил занял место прямо под его сердцем. Все последующие годы Эндрю пытался вырезать его. Всё, что он делает, — это толкает Нила ещё глубже, но тот крепче обхватывает каждым из тонких, совершенных пальцев. Он —муза Эндрю, его самое слабое звено. То, о чём он думает, когда ему не о чем думать, и то, о чём он думает, когда ему есть о чём думать, потому что Нил — это всё. Недостающий. Кусочек. Он нужен Эндрю. — Остановись, — выдавливает он из себя. — Что? — Я сказал, остановись. Нил прижимает машину к обочине в полуквартале от их дома. Эндрю распахивает дверь и вываливается на прохладную траву. Руки трясутся, а кисти болят, и это всё жидкость — он сегодня почти ничего не ел, — но на ощупь она похожа на слизистую оболочку желудка, проходящую через горло. На вкус — как кислота. Вторая пара коленей ударяется о землю слева от него. Это Нил, и он что-то говорит, много чего, но Эндрю не может уловить ни одного слова. Его зрение плывёт. Всё его тело кажется слабым и податливым, как глина под ногами. Эндрю выплёвывает последние капли желчи в траву — чистую желчь — и задыхается, вдыхая влажный воздух. Нил всё ещё наблюдает за ним. — Эндрю, — говорит он, протягивая руку. — Боже, твоя рука, ты… — Не трогай меня, мать твою, — огрызается Эндрю. Нил отшатывается назад, словно ему дали пощёчину. Он отталкивается на несколько футов, падая на задницу в грязь. Его глаза широкие, голубые и обиженные, и, чёрт возьми, Эндрю не должен был этого говорить. — Мне жаль, — говорит Нил беззвучно. Разбито. — Прекрати, — говорит ему Эндрю, и ему тоже не следовало этого говорить, потому что всё лицо Нила трескается пополам. Эндрю не может смотреть на него, не так. Больше не может. Он поднимается на дрожащие ноги и, спотыкаясь, идёт к машине, забирается на пассажирское сиденье и закрывает дверь от дождя. Нил не идёт за ним уже, наверное, целую минуту. Эндрю бросает взгляд в окно и видит, что Нил сидит там же, где он его оставил, упёршись руками в траву, и безучастно смотрит на то место, где только что был Эндрю. — Он сходит с ума, — сказал Кевин. — Он думает, что переступил черту. Эндрю впился ногтями в ладони. Когда Нил возвращается на водительское сиденье, его лицо уже лишено былой краски. Он смотрит прямо перед собой и переводит машину в движение. Он поворачивает к их дому без фанфар, без выражения, и если Эндрю присмотрится, то сможет увидеть, как под кожей и тканью напрягаются мышцы. Эндрю открывает рот. Чтобы извиниться, успокоить. Может быть, закричать, но все звуки застревают у него в горле. Он не может говорить. Он едва может дышать. Нил заезжает на своё обычное парковочное место и глушит двигатель. Ни один из них не двигается. Эндрю наполовину ожидает, что его снова вырвет, но сдерживается — думает, что на этот раз действительно выкашляет что-нибудь из желудка. Эндрю должен уйти. Он должен взять себя в руки, заставить себя выйти из машины. Провести ночь, собирая вещи, а утром уехать. Но когда он смотрит на Нила, тот что-то говорит. — Что я наделал? — вздыхает Нил, глядя на лобовое стекло. — Эндрю, я знаю, что что-то сделал. Я должен знать, что я… Он прикусывает нижнюю губу, чтобы прервать себя. Его волосы прилипли к щекам, отвратительно имитируя слёзы, которые не должны попасть на лицо Нила. Прекрасное, разбитое лицо Нила. Нил думает, что он что-то сделал. Ирония — жестокая. Специфическая. — Ты, — говорит Эндрю, — такой идиот. Нил переводит на него взгляд, и прежде чем его лицо успевает ещё больше сморщиться, Эндрю снова говорит: — Ты ничего не сделал. Ты, блядь. Пошёл ты, ты ничего не сделал, чёрт возьми. Брови Нила сходятся вместе. Он несколько раз моргает, длинные ресницы слиплись от дождя. Прекрасно, болезненно растерян. — Нет, — говорит он, качая головой. — Нет, ты… я должен был. Я должен был что-то сделать, когда мы… — Он тяжело сглатывает. Затем: — Эндрю, ты не разговаривал со мной три дня. В этом свете синяки под глазами Нила приобретают новую глубину. Его скулы резко выделяются, рассекая лицо. Эндрю знает, что такое усталость — в большинстве дней он носит её как вторую кожу. Но сегодня таким как раз является Нил. — Ты ничего не сделал, — повторяет Эндрю, уже мягче. — Тогда почему? — с внезапной горячностью требует Нил. — Почему ты закрываешь мне глаза? Это чёртова пытка, Эндрю. Ты мой лучший друг, и я… Эндрю распахивает дверь со стороны пассажира. Пошатываясь, он снова выходит под дождь, и остаток фразы Нила теряется на ветру. Он начинает подниматься по ступенькам. Тошнота снова подступает к горлу, но он подавляет её. Ему нужно попасть в дом — нужно допить наполовину полную бутылку вина под кроватью и начать укладывать одежду в чемоданы. Где-то позади него захлопывается дверь машины Нила. Шлёпающие шаги Нила устремляются за ним по тротуару, и Эндрю слишком шатается, чтобы идти быстрее. — Эндрю, — говорит Нил, задыхаясь. — Эндрю, поговори со мной. Эндрю доходит до перил, сердце колотится в груди. Он кладёт руку на металлическую перекладину, и она соскальзывает, всего на несколько дюймов, но этого достаточно, чтобы слова сорвались с его губ. — Ты хочешь, чтобы я заговорил? Рассказать тебе обо всех дерьмовых мелочах, которые крутятся у меня в голове? — Да, — говорит Нил. — Всё, что угодно. — Это всё Кевин виноват. Он сказал мне сделать это. — Ты же не всерьёз обвиняешь в сексе Кевина. — Затем: — Ты хотел или не хотел этого? — Конечно, я хотел бы, это не… блять. Эндрю поднимается на несколько ступенек. Нил не отстаёт, широко раскрыв глаза и устремив взгляд на лицо Эндрю. Он держится рукой за противоположные перила. — Я хотел, — повторяет Эндрю. — Тогда в чём проблема? — Нил. — Ты не можешь просто произносить моё имя, когда не хочешь отвечать на вопрос. Но Нил и есть ответ. Эндрю не виноват, что он слишком пьян, чтобы объяснить, что Нил слишком туп, чтобы сложить два и четыре. Эндрю продолжает идти по мощёной дорожке, пытаясь голыми руками задушить разочарование. Он доходит до двери в вестибюль здания и начинает шарить по карманам в поисках ключей. Рядом с ним появляется Нил — предвестник гудящего дождя. Он протягивает Эндрю свою собственную карточку, но отказывается отдать её. — Отдай её мне, — требует Эндрю. — Нет, — говорит Нил, а затем повторяет: — В чём проблема? — Отвали. — Ты можешь позвонить соседу, чтобы он тебя забрал, или ответить мне и зайти сейчас. На твой выбор. Глаза Нила мягкие, но в жёлтом свете из холла они жёсткие, стальные. Его тёмные брови ещё больше потемнели от дождя. Эндрю хочет убить его. Эндрю хочет поцеловать его. — Я. Это я, во мне проблема, — говорит он. — Что? — Нил вздымает грудь. — Что, блядь, это значит? — Я не могу… ты просто… Эндрю говорит обрывками, как никогда раньше. Он вскидывает руку в воздух и слегка размахивает ею. Как будто это поможет ему закончить фразу. Как будто это облегчит боль. — Я облажался, — говорит он, и его голос далеко не такой ровный, как ему хотелось бы. — Я проебал это… — он делает жест между ними, — проебал. — Как ты всё испортил? — Нил сводит брови. — Я не сказал тебе. И до сих пор не сказал. — Эндрю. Эндрю закрывает глаза. Дождь брызгами падает на лицо, пробиваясь сквозь пот на коже и скатываясь на подбородок. Его рука снова начинает пульсировать, дождь щиплет кожу, но именно боль удерживает его на месте. К этому огромному, вонючему, грёбаному моменту. — Я воспользовался тобой, — говорит Эндрю так тихо, что не уверен, что его слышат, пока Нил не вдыхает воздух. Он открывает глаза и успевает увидеть, как побледнело идеальное лицо Нила. — Что? — говорит Нил. — Нет, ты… — Тебе так нужен ответ? — Эндрю огрызается, и челюсть Нила сжимается. — Вот твой грёбаный ответ. Я вышел сегодня вечером. Я пошёл на свидание, потому что хотел доказать себе, что могу обойтись без тебя — что могу найти кого-то, отсосать у него, напиться и провести ночь, не думая ни о твоём рте, ни о твоих руках, ни о твоей коже. Но в том-то и дело, что доказывать приходится, верно? Я всегда, блядь, ошибаюсь. — Эндрю, — вздохнул Нил. — Я думал, если оставлю тебя в покое, всё пройдёт. Я думал, что вернусь к тому, кем был до встречи с тобой, но я не думаю, что на свете есть человек, который смог бы вернуться, взглянув на тебя. Поцеловав тебя. Прикоснувшись к тебе. — И самое ужасное, что это даже не твоя вина. Я позволил себе всё испортить, потому что ты маленький злобный уродец с камешками вместо мозгов, и по какой-то грёбаной причине я не могу заставить себя перестать любить тебя. И Эндрю действительно не хотел произносить это слово — не так, совсем не так, — но глаза Нила так широко распахнулись, что Эндрю понял: взять свои слова обратно будет невозможно. Они стоят так часами, днями, под дождём. Эндрю не разрывает зрительного контакта, а Нил не двигается, плоскости его лица искажены в нечто жестокое и непостижимое. Он снова произносит имя Эндрю, и тот думает: к чёрту. Карты на столе. Ещё несколько гвоздей в гроб. — Я сам создал его, — произносит он. — Что? — голос Нила дрогнул. — Абрам. Он — это ты. — Кто… что? Моё второе имя? — Это ты. Персонаж… Я перенёс тебя на бумагу. Я даже не спрашивал тебя. Вот почему тебе не разрешено его читать, — Эндрю издал короткий, горький смешок. — Ах блин, да пошёл я. Его вырвало на верхнюю ступеньку.