Хвосты

***

Не видел я твоих чувств, несчастен я, признаюсь Невыносимый груз — абьюз Обратно я не вернусь, умрёшь одна, ну и пусть Он крови твоей на вкус — абьюз «Абьюз»

      Джим видели много, но никогда не лезли в чужие отношения. Проще оставаться зрителем, безмолвным наблюдателем и случайным свидетелем, чем принимать чью-то сторону, слушать жалобы и давать советы.       Да и безопаснее для собственной шкуры держаться поодаль, выслеживать слабости и опасные места, брать их на заметку, чтобы в нужный момент нанести удар или заметить зачатки эдакого «взрыва», способного всё разрушить.       Особенно это касалось той драмы, что развернулась на корабле с уходом, скорее трусливым побегом, Стида. Он будто оторвал от и без того мрачного Эда кусок чего-то важного, от чего пострадал ни один зверь. В частности сами Джим. Они привыкли к суровым условиям, отсутствию нежности и постоянному ощущению опасности, но не к той тоске, коей пропитался корабль. Атмосфера угнетала и давила изнутри.       Джим, привыкшие к тому, чтобы скучать за кем-то, не могли не заметить, насколько по-разному проявлялась тоска у других. Джим было сложно, мысленно они возвращались в моменты, когда Стид пребывал на корабле и сдерживал Эда, успокаивал его, превращая в добродушного, верного и любящего щенка. Не то, чтобы личная симпатия к Стиду была высока. Джим изначально считали его странным оленем, возомнившим о себе слишком много и сунувшимся туда, откуда стоит бежать и никогда не возвращаться.       Наверное, понимание так и не возникло, потому что Джим никогда не стремились принять переживания капитана. Его причуды казались детскими, тем, благодаря чему можно на мгновение забыть о мести и собственной неполноценности, становившейся мелочью на фоне общих странностей.       Порой, в редкие минуты одиночества, Джим смотрелись в зеркало, трогали себя по короткой гриве и думали, насколько же сбой в организме одновременно облегчил и усложнил жизнь. Выросшая грив, сделавшая Джим похожими на самца, помогла прятаться, выставлять себя более значимыми и важными.       Звери вокруг всегда охотнее слушали и серьёзно воспринимали именно самцов, а не самок. Джим это знали, потому и не стремились избавиться от гривы, позволяли ей расти и время от времени даже старались за ней ухаживать, как обычно это делали самовлюблённые львы, не видящие ничего, кроме своей внешности.       Эд не обращал внимания на пол Джима, по крайней мере, открыто о нём не говорил. Это было на руку. Эд просто хотел, чтобы на корабле все ему подчинялись и никто даже не пытался доставить каких-либо проблем. По сути ей являлся сам Эд, медленно теряющий рассудок от разбитого вдребезги сердце.       Было странно и несколько болезненно наблюдать за тем, как Эд одновременно убегал от воспоминаний о Стиде, и тешил их, лелеял, а потом сильнее сходил с ума от тоски. Глядя на капитана, Джим понимали, почему в народе говорили, что влюбившийся волк теряет остатки рассудка, постепенно «опускается» до уровня предков и не может смириться с утратой или как-то заменить её кем-то другим.       Но, казалось, этого не понимал, не замечал и не хотел понимать Иззи. Он покорно следовал за Эдом, отчаянно пытался его успокоить и продолжал отчаянно, искренне и мучительно преданно любить. Эти чувства нельзя было не заметить, они проникали во всех окружающих, награждая каждого невыносимой тоской.       Иззи после побега Стида осунулся, будто больше поседел и превратился в сплошной комок нервов, у которого отняли что-то, помимо Эда. Джим не могли знать наверняка: им никогда не доверяли свои чувства окружающие, потому появилась привычка додумывать и выстраивать возможные варианты у себя в голове.       Так, Джим пришли к выводу, что отношения Эда и Иззи напоминали яд, отравляющий обоих, но тот, от которого никто из них не мог отречься. Травоядный и хищник калечили друг друга в равной степени...       Хотя...       Теперь, когда Эд начал за каждый прокол калечить и без того замученного зайца, всё изменилось. Иззи теперь страдал за двоих, но и помощь нормально не мог принять. Не привык. И Джим не осуждали его, только глубоко сочувствовали, наблюдая за тем, как походка менялась, как в глазах гасли огоньки.       Тоска Иззи была заразной.       Но скучал он будто не по прежнему Чёрной Бороде, не по временам, когда Стида не было, а по... Люциусу. Точно. Именно по нему. Джим это поняли, когда увидели, как однажды ночью Иззи осторожно трогал странный мешочек, откуда вынул свёрток бумаги, который долго рассматривал, тяжелая вздыхая.       Иззи любил больной любовью одного, но тосковал по другому, тому, с кем ощущал приятное чувство безопасности. Было сложно не заметить, как Иззи в какой-то момент начал смотреть на Люциуса, как тот перестал со всеми заигрывать и сосредоточился на одном звере. Они являлись теми, чьи предки враждовали: лис и заяц. Однако они дополняли, понимали и принимали друг друга. Их взаимоотношения развивались медленно, но так естественно. Джим любили за ними наблюдать, подмечать, как старый заяц, обычно напряжённый и готовый к драке, расслаблялся рядом с молодым лисом, слушал его и слегка улыбался. Тогда длинные уши первого выпрямлялись, становились «торчком», целиком демонстрируя доверие.       Казалось, те события были десятилетие назад.       Сейчас слишком многое поменялось, сделалось в десятки раз хуже, а воспоминания по-прежнему грели. Джим сумели найти в них личное успокоение. Тогда оставаться простым наблюдателем было морально проще. Чувство вины не ложилось на плечи, не сдавливало лёгкие и не обращалось вокруг шеи змеёй.       Сейчас Джим было несколько совестно не вмешиваться, молча укрывать умирающего зайца и слушать, как тот в пылу бреда звал Люциуса и матерился. Наверное, совесть, непонятно откуда взявшаяся, принудила Джима переступить через привычки и проявить сочувствие. Они сели рядом с Иззи, мягко улыбнулись ему и взяли за лапу. Казалось, он прошептал нечто вроде «Спасибо».

***