Strange Harmony

– – – Следующие несколько дней между Казуи и Шидо всё сильнее нарастает неловкость, и они пытаются избегать случайных встреч друг с другом. Шидо, чуть более резкий, чем обычно, но в целом такой же, как всегда, решительно настроен держаться от Казуи как можно дальше, веря, что так будет лучше. Но всё же стоит поговорить с ним насчёт его поведения. Если забыть о неуместных чувствах, пристрастие Казуи к алкоголю начинает беспокоить Шидо. Конечно, он понимает его желание погрязнуть в саморазрушительных вредных привычках, которые хотя бы на время дают передышку от постоянного давления, под которым они оба находятся; но он всё равно волнуется, что эти привычки могут серьёзно навредить здоровью Казуи или даже подвергнуть его или кого-то другого опасности. Нет, Шидо не думает, что сам Казуи представляет угрозу другим заключённым, несмотря на его телосложение и боевые навыки — скорее, дело в том, что Казуи может не оказаться рядом или он будет не в состоянии сражаться в нужный момент. В идеальном мире Казуи не приходилось бы оставаться трезвым, чтобы успеть вовремя встать на защиту других — но увы, таково их положение. Шидо был уверен, что они с Казуи одного мнения по этому поводу, однако… Шидо с болью понимает, что вполне может быть так, что ошибка Казуи — на самом деле его вина. Как единственный врач в тюрьме, Шидо знает — лучше, чем кто бы то ни было, — насколько последнее время атмосфера здесь давит на всех заключённых. Но этот стресс наверняка становится ещё более разрушительным, если одновременно приходится бороться с болью от желания того, что не можешь получить. А если резко разрушить все надежды человека, только чтобы потом он узнал, что его чувства направлены не на того — разве это не сделает только хуже? Узнать, что ты глубоко и безнадёжно влюбился в лжеца, который только притворяется человеком — в настоящее чудовище? Кончики пальцев начинает тупо покалывать от нахлынувшего на него чувства вины, и от мыслей становится тяжело. Но это вскоре проходит. Ему всё равно придётся поговорить с Казуи о его злоупотреблении алкоголем, но… может, позже. Проходит день, затем другой. Шидо всё сильнее злится на себя за то, что постоянно продолжает откладывать разговор с Казуи, но никак не находит в себе достаточно сил, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Что-то в нём ужасно боится, что если они снова увидятся, его уверенность в решении держаться в стороне от Казуи пошатнётся; а ему совсем не хочется делать избавление от чувств к нему ещё более трудным шагом для Казуи. Пусть это просто закончится. Пожалуйста, пусть это закончится. Шидо понятия не имеет, сколько времени нужно человеку, чтобы перестать любить кого-то. Но… Он не выдержит, если снова причинит кому-то боль; ещё больше боли, чем он уже причинил. Так что… нужно держаться подальше. Так будет правильно. Казуи, в свою очередь, заметно отчаялся. Он по-прежнему ведёт себя дружелюбно с остальными, но в каждом его действии — что-то необъяснимо и глубоко фальшивое, словно на деле он где-то совсем далеко отсюда. От внимания самых проницательных не ускользает то, как он то и дело смотрит в сторону Шидо с несчастным выражением лица — а Шидо изо всех сил избегает встретиться с ним взглядом. Как бы усердно Шидо ни старался, Казуи всё равно не может смириться с тем, что Шидо, в которого он влюблён — тот, кому он чуть ли не поклоняется, кто стал для него настоящим спасением в стенах тюрьмы — на самом деле такой, каким Шидо считает себя сам. Он говорит о себе, как о какой-то злобной твари, а не как о заботливом и преданном человеке, которого знает Казуи. Это же просто бред. Казуи вспоминает те маленькие фрагменты его прошлой жизни, которыми Шидо поделился с ним — о его возлюбленной жене и о детях, которых он потерял. Он никогда не говорил на эту тему подолгу, не задерживался на ней, но это всегда висело на нём тяжёлым грузом — словно личная неудача. Внезапная отстранённость Шидо и его ужас, возникший после признания Казуи в любви, — всё это внезапно обретает смысл. Казуи начинает подозревать, что Шидо совершил настолько ужасное преступление, потому что… хотел спасти свою семью. Конечно, Казуи не может знать наверняка. Но понимая, какой Шидо человек — неутомимый в своём желании заботиться о нуждах окружающих, медицинских и не только, души не чаящий в младших заключённых и беспрестанно защищающий их, — он не может представить себе другой причины, по которой он мог бы кого-то убить. Но… насколько Казуи ненормален, если ему кажется, что это даже немного романтично — отдавать всего себя в попытках спасти тех, о ком заботишься больше всего на свете…? Он знает, что то, что сделал Шидо, должно вызывать у него отвращение. Но Казуи не может перестать глубоко внутри желать, чтобы кто-то любил его так же сильно, как Шидо любил свою жену — так сильно, что пошёл ради неё на такое. Убил, чтобы спасти её. Мысль о том, что кто-то мог бы так же любить Казуи… удивительно привлекательна. Ему становится противно от самого себя и от того, что он так извратил трагедию, которую пережил Шидо. Казуи, больше не в силах оставаться в этом подвешенном состоянии, в котором они двое оказались, приходит к решению. Ему необходимо поговорить с Шидо о том, почему он его избегает — и о признаниях, повисших в воздухе между ними. – – – Сначала Казуи собирался было обсудить их проблему более тактичным образом, но он знает, что если продолжит откладывать решение — в один момент непременно потеряет самообладание. Поэтому однажды он импульсивно подкарауливает Шидо в коридоре, неуклюже затаскивает в собственную камеру и закрывает дверь перед тем, как начать говорить. Шидо явно застигнут врасплох, но при этом он не сопротивляется. Словно ожидал такого исхода. — Шидо-кун, нам нужно поговорить, — Шидо качает головой, но Казуи его прерывает. — Пожалуйста, — добавляет он дрогнувшим на середине слова голосом и с трудом удерживается от того, чтобы тут же не броситься умолять Шидо не уходить. Шидо сомневается, оглядывает Казуи с немалой тревогой, но в конце концов его беспокойство побеждает. Впервые в жизни Казуи ужасно рад тому, что выглядит настолько жалко. Они стоят в напряжённой тишине около минуты, прежде чем Казуи находит подходящие слова. Нет лёгкого способа сказать то, что он собирается сказать. Для ясности было бы лучше всего говорить напрямую, но эта мысль пугает. Конечно, он уже рассказывал это раньше, но рассказывать это Шидо — совсем другое дело. С ним всё ощущается по-другому. — Шидо-кун, я… Я ведь тоже убийца, — осторожно произносит Казуи, словно проверяя, как звучит фраза. На языке появляется привкус желчи, но он это игнорирует. Глаза Шидо расширяются, но он молчит. Казуи принимает это за разрешение продолжить. — Моя жена… Я убил её. Шидо в растерянности приоткрывает рот. Несколько секунд он выглядит так, словно его переполняет ужас, а затем внезапно на его лице отражается сомнение. Но Казуи пока не готов дать ему высказаться. — Не в том смысле… Не так, как ты можешь подумать. Я… Я не хотел. Но я всё равно виноват в этом, как ни крути. Шидо долго молчит. Он почти кажется… разочарованным, но сомнения на его лице всё ещё больше. — Как…? — наконец спрашивает он таким тоном, словно не уверен, хочет ли знать ответ. — Я… Я ей соврал. Шидо щурится. — Ты… что? — Я ей соврал, и это убило её, — Казуи безрадостно усмехается. — Я понимаю, что без объяснения звучит странно. Э-э… Казуи замолкает и хмурится. Шидо глядит на него. Наверное, это не должно приносить столько облегчения — получить его внимание назад по такой чудовищной причине. — Я… Я был в несчастном браке. Вернее… Не совсем так. Я просто… не любил её так же сильно, как она любила меня. Шидо склоняет голову, обдумывая сказанное, и, по-видимому, всё понимает. — Ох.. Э, Мукухара-сан… — он начинает говорить, но Казуи мотает головой, молчаливо сообщая ему, что ещё не закончил. Шидо снова замолкает. — Она узнала, и… И она… — на глаза Казуи наворачиваются слёзы. Он сжимает зубы, вдруг застигнутый внезапным желанием врезать себе по лицу за то, что снова не может удержать себя в руках перед Шидо. — Она совершила самоубийство. Потому что… Потому что я отвратительный человек. Потому что я… Я её использовал. На лице Шидо снова написан ужас, но кроме него… ещё жалость. Казуи даже скучает по отвращению. Он не заслуживает его жалости. Он ничего не заслуживает. — Так что… Я виноват в её смерти. Потому что… я поступил как эгоист. Теперь он действительно начинает плакать — из-за Хинако и из-за того, что Шидо теперь знает правду. Знает, насколько Казуи ужасен. Но, может… может, теперь он поймёт. Что не нужно страдать в одиночестве. Что не нужно сторониться его, считая, что Казуи чем-то лучше него. Шидо явно колеблется, но проигрывает войну, которую, похоже, вёл в своей голове. Он одной рукой приобнимает Казуи за плечи и притягивает к себе, и это слегка неловко. Казуи невообразимо скучал по этому чувству, хотя последний раз испытывал подобное всего лишь неделю назад. Тепло тела Шидо странным образом заставляет Казуи разрыдаться ещё сильнее. Спустя какое-то время Шидо выпускает Казуи из объятий и берет его за обе руки, сам с трудом сдерживая всхлип. Когда он снова начинает говорить, во всех его чертах сквозит пронзительная решимость. — С тобой всё абсолютно нормально, Мукухара-сан. Нельзя винить себя за то, что… ты создан таким. Это… ужасно, что всё так случилось. Но, если я правильно всё понял… Ты не должен убиваться из-за этого. Шидо тянется к лицу Казуи одной рукой, чтобы стереть с него слёзы — с болезненной нежностью. Под касаниями его пальцев щёки горят и заливаются краской, и Казуи молится, чтобы его сердце не колотилось так громко, как он это чувствует. Единственное, что он может сделать — напрячься и вслушаться в то, что ему говорит Шидо, вместо того чтобы зацикливаться на симптомах собственной дурацкой влюблённости. — Это… правда, что ты поступил неправильно. Но… ты не убийца. Не надо казнить себя за это. Я, конечно, не был с ней знаком, но… не думаю, что твоя жена хотела бы этого. Казуи смотрит на него, прерывисто дыша, и не верит ни собственным ушам, ни собственным глазам. Его взгляд опускается на руки Шидо, мягко сжимающие его ладони с яростной заботой. Но спустя несколько секунд Шидо, похоже, снова берёт контроль над собой и своими действиями и сдавливает руки Казуи крепче. На его лице и в его голосе снова мрачная холодность; он опускает глаза и сжимает зубы, с трудом сглатывая. — Мукухара-сан, я… Ты не понимаешь. Казуи хмурится. — Мне… жаль, что так вышло, прими мои соболезнования. Но… я убивал людей, — губы Шидо чуть дрожат, и он кривится от отвращения к собственным словам. К собственным действием. К самому себе. — Целенаправленно. Он ослабляет хватку, выпуская ладони Казуи, и прижимает одну руку к виску, а второй закрывает рот, будто пытаясь заставить себя замолчать. Но словесный поток вырывается наружу, и он продолжает: — Ты… Ты бы никогда так не поступил, Мукухара-сан. Это… Это другое. Казуи кажется, что он тонет. Шидо наверняка прав, но это не отменяет того, что Казуи к нему чувствует, или того, что его попытки держаться от Казуи подальше рвут его сердце на куски. Казуи тоскует по нему всем своим существом. Он уже почти не надеется когда-либо получить от Шидо что-то кроме его дружбы, но этого было бы достаточно. Он просто не хочет его потерять. Несмотря ни на что. Только не так.