Почти за месяц до дебюта (デビューのほぼ一ヶ月前)

Даже после того, как песня про трактор «проехала» несколько кругов, идей оставалось ровно столько же, сколько и было — учитывая, что идей не было вообще, они радовались тому, что не ушли в отрицательное значение. В конце концов, когда Егор, засыпая, пролил горячий чай на Растишку, ребята рассудили, что на выспавшуюся голову думаться будет лучше, а посему немедленно пошли спать. Егор проснулся первым — он спал рядом с окном, в которое интенсивно бился головой голубь. В любое другое время он бы пошутил про письмо из Хогвартса, но не когда спать хотелось просто смертельно. Со вздохом Дорошевич аккуратно открыл окно и развернул окаянную птицу, потом попытался заснуть обратно — не вышло. Мысленно проклиная голубей, Егор взял телефон. К слову, рекомендации у Егора были удивительные — куда бы он ни поехал, они всегда подстраивались под это место, даже если это был просто соседний город. Вроде ничего такого, но менялся даже язык видео — и всё это при постоянно включенном ВПН: на всякий случай. Сначала зашёл в плейлист — а вдруг. Вдруг произошло — Untitled выделялось из знакомого рок-н-ролла прошлого века и смотрелось как-то издевательски: мол ну нажми, раз не веришь. Егор верил. Поэтому плейлист закрыл и зашёл в тик-ток. Листая ленту, он наткнулся на один интересный аккаунт. Конечно, там почти всё было на японском, но, вооружившись Гугл-переводчиком, Егор выяснил, что это был аккаунт парка «Phoenix Wonderland» — того самого места, где будет их фестиваль. Посмотрел на часы — без малого пять утра. Парк открывался в шесть. Подъем — в девять, как великодушно разрешила Журавлёва. Зная её, сама она подорвется в восемь — видимо, убедиться, что никого из подопечных не выкрали узкоглазые работорговцы. Так и так, плюс-минус полтора часа у него есть… — Ай, к чёрту! — выдохнул Егор, открывая навигатор.

***

Дом находился не так далеко от парка — сорок минут пешком. На общественном транспорте Егор ехать побоялся: пусть Страничникова экспериментирует, а он ещё жить хочет! До открытия парка оставалась ещё треть часа, и что делать эти двадцать минут, Егор совершенно не представлял. Только сейчас до него дошло: он в незнакомой стране, без знания языка, практически один… Ну поворочался бы немного, но заснул бы — нет же, приключений захотелось!.. Над ухом вдруг раздался японский. С лёгкой опаской Дорошевич обернулся — и опустил глаза: собеседница была ниже его на голову. Яркая кофта поверх типичной формы японских школьников, розовые волосы, горящие глаза (тоже, кстати, розовые) — у них бы такая просто не выжила. Но в Японии, видимо, к таким уже привыкли — те немногие несчастные, что уже плелись на работу, либо совершенно никакого внимания не обращали, либо поглядывали больше на большеглазого иностранца. Косплеерша? Возможно. Хотя кто их знает, может, тут все так и ходят. — А. э… Ай донт спик джапаниз… — промямлил Егор, в душе надеясь, что девочка войдёт в положение бедного варвара. — А!.. Ингуриш? — забавный у япошек акцент всё-таки. Когда Егор жестом показал, мол, не очень, та улыбнулась. — Оки-Доки! На ломаной смеси английского, языка жестов и попыток понять акцент друг друга они продолжили диалог. Эму — так звали девочку — почти сразу окрестила нового «Томодати» (японскому она тоже его попыталась обучить) Иго-куном, поведала, что парком владеет её семья, попыталась запомнить пару русских слов (не все из которых были приличными — очень уж Егору хотелось похвастаться на родине кадрами, где он научил японцев материться) и угостила его мороженым — «Вери ойщи!». Всё это она рассказывала, попутно колдуя над сценой: рисовала узоры на кулисах и декорациях, поправляла освещение, вытирала пыль с реквизита. Сказала, что выступают они с друзьями, конечно, после школы (сегодня, оказывается, в Японии никаких каникул нет), но, раз уж уроки начинаются в семь-тридцать, встаёт пораньше, чтобы заняться сценой. Егор прошёлся по ней и посмотрел в «зал» — место, где стояли скамеечки. Судя по тому, что другой сцены здесь не наблюдалось, выступать они через месяц будут именно здесь… Он попытался представить это: перед ними — толпа японцев, жаждущих хлеба и зрелищ. В первом ряду, вероятно, Эму — она уже успела пообещать, что будет их фанатом с самого начала. Ещё и друзей с собой потащит, с неё станется. В самом конце зала наблюдает семья Эму: может, каких-нибудь братьев-сестёр они и пустят к простым смертным, но сами останутся подальше. Отец Егору виделся высоким мужчиной с каменным выражением лица, с усами и в костюме — как их учитель химии, только розовый, как Эму. Мать же выглядела чуть поспокойнее — даже улыбалась. Такой обычно изображают ту самую женщину в кино, обычно либо мать либо жену, с которой что-то случилось ещё до начала сюжета — то ли заболела, то ли вообще… Но эта, конечно, живее всех живых. А на сцене — они. Поют. А что поют?.. — Иго-кун, а ю оки? — Эму помахала перед его лицом. — Ага… Оки… — Егор пришёл в себя и осмотрелся. Шесть утра уже давно миновало, и пара человек уже зашли — сумасшедшие какие-то, зачем в парк так рано?! Эму, впрочем, это ничуть не смутило, и она радостно замахала посетителям. Егор проверил телефон — семь с копейками. До предполагаемого подъёма Журавлёвой время ещё есть, но лучше идти с минуты на минуту — мало ли… У выхода Эму зачем-то всучила ему листик с рисунками непонятным набором букв — потом, впрочем, некоторые из них слились в слова, чудом уложившихся в памяти с уроков английского. То были адреса — Егор узнал сам парк, почему-то школу, где, видимо, училась Эму, потом, к своему удивлению, вторую школу — «Томодатис!». Внизу было написано небольшое количество цифр — номер телефона. И когда она успела всё написать?! Поблагодарив Эму, Егор двинулся по направлению к дому — то-то остальные удивятся, когда они придут, а он — оп! — и всё знает! Он всё ещё не до конца верил ситуации и чувствовал себя героем клишированного фанфика — не каждая группа из Беларуси едет дебютировать на ноунейм-фестиваль в столицу аниме. Впрочем, для привыкания нужен 21 день — а у них в запасе аж месяц. Свыкнется, куда ж он денется!.. А если… Да… И как они не додумались!.. Окрылённый внезапным осинением, Егор ускорил шаг, а потом и вовсе перешел на бег. Не терпелось поведать товарищам о своём внезапном озарении.