Будет больно

Мы проводим потрясающую ночь в одном из первых попавшихся нам клубов в магловской части Лондона. Я ощущаю себя самым счастливым человеком в мире, стою в костюме рядом с Грейнджер в белом платье, что мы укоротили и очистили заклинанием. Мы напиваемся с Гермионой вдрызг и впервые закуриваем какую-то траву, которую мне толкнул неприметный магл. Блять, я уверен, что словил приход, и все это не реально. Оторва Грейнджер оказывается безудержной. Я бы никогда не подумал, что в нее может влезть столько текилы и виски. В общем мы пьем все, что горит. И видели бы вы глаза моего отца, когда на рассвете я вваливаюсь в мэнор, держа за плечи Грейнджер. Ну или она меня держит. Я смутно помню. — Хотелось бы узнать, что чужая жена делает в нашем доме с первыми петухами, Драко. — Не с петухами, а со мной, отец. — И я ничья не жена, прошу прощения, — пьяно мычит Гермиона, положив голову мне на плечо. — Да, я наслышан о вашем вчерашнем фиаско. — О, это было потрясающе! — взбудоражено оживает Гермиона, не открывая глаз, все так же облокачиваясь на меня. — Я доставила вашего сына домой, надеюсь вовремя, — хохочет она из-за внезапной икоты. — Пожалуй, пойду, отец Малфой. Я умер, а она… Она не сдвигается с места, и я практически решаю, что Грейнджер уснула стоя, назвав Люциуса «отец Малфой». — Поговорим в другой раз, отец, — бросаю я через плечо, поднимая Гермиону на руки. Я шатаюсь, как осиновый лист. Конечно, блять, я выпил полбара, когда Грейнджер принялась за другую половину. — Разумеется, — хмыкает отец. — Тинки, подготовь для мисс Грейнджер комнаты. И присмотри, ради Салазара, за моим сыном. Сомневаюсь, что он в состоянии дойти до своей постели самостоятельно. Наивный, не верит в меня. Я вообще-то и не такое мо… Блять, я зацепился за собственную ногу на ровном полу. Нас ведет в сторону, но я на удивление справляюсь с управлением. А он в меня не верил. Наивный. — Решился наконец. Я думал, уж никогда не свершится, — не уверен, что верно расслышал бормотание отца за спиной. О чем это он? Неважно. Да, я укладываю Грейнджер в постель. В свою постель. Знаете, где засыпаю я? На ебаном полу у ее кровати. Пиздец. Но так сладко я еще никогда не спал. Несколько месяцев мы постоянно проводим в компании друг друга. Периодически делим время с Блейзом и Паркинсон. Она, кажется, счастлива, а я счастлив от того, что счастлива она. Тавтология, знаю. Но не могу не хочу говорить иначе. Все движется хорошо, пока я не признаюсь ей в своих чувствах. Тогда… Тогда все становится еще лучше. Нет, правда. — Ебаный свет, Грейнджер, я сейчас кончу в штаны, если не войду в тебя! — Драко…— стонет она мое имя мне в шею. Салазар, я еще никогда так сильно не хотел оказаться в теле девушки. Этой девушки. Мои пальцы ритмично двигаются в ней, пока я не ощущаю, как ее стенки начинают пульсировать и сжимать мои фаланги. Мерлинова борода, она так сладко стонет, когда кончает. Это ощущается как патока для моей изголодавшейся души. Хотеть ее, брать ее, пробовать на вкус каждый миллиметр нежной кожи, целовать в носик. Когда я вхожу в нее, блять, клянусь, я оказываюсь в новой галактике, создаю ее. Усыпаю звездами и спутниками, назвав главную в самом сердце — Грейнджер. Ее руки, блуждающие по моей спине, плечам, пальцы с коротенькими ноготками, что слабо царапают кожу моей головы, зарываясь в волосы. Я рычу, неистово вколачиваясь в хрупкое тело, срывая хриплые стоны и горячие мольбы, доводя до исступления нас обоих. Я с ней, в ней, и я, черт его дери, хочу повторять это снова и снова. Знаете что, я кончаю так, что вижу за зажмуренными веками ее черты и слышу высокие стоны еще минут семь, пока не прихожу в себя. Она дрожит подо мной, а когда я открываю глаза, первое, что замечаю — ее улыбка. И я никогда не забуду, как живо это чувствуется. Я ощущаю себя живее всех живых. Клянусь. Как и каждый день, что провожу с ней. Все идет как нельзя лучше. Я стал ебаным счастливчиком, честно. Но все заканчивается одним дождливым утром, как в этих ваших сопливых историях. Тинки просит, чтобы я вышел и принял посылку. У ворот поместья Малфоев, где мы живем с Грейнджер, стоит магловский курьер. Занятно. Он передает мне кое-что для Гермионы. Она должна вернуться из министерства вечером. Цветы. И чертов конверт. Я не ревнивый, правда, но мое — значит мое. Блять. Я хожу вокруг да около конверта, который бросил на стол в своем кабинете, и жду Грейнджер дома. Как ебаный петух. Я не сдерживаюсь. Салазар. Я. Не. Сдерживаюсь. Блядство. В пять часов вечера я, не разбираясь, влетаю в кабинет и открываю чертов конверт и, видит Мерлин, выжигаю на подкорке мозга каждую строчку, написанную мужской рукой. — Цветы безобидны, Малфой, — отмахивается она, заметно уставшая после работы. А я места себе не нахожу. Не существует ни одного гребаного места для меня на этой планете. — Какой-то ублюдок прислал тебе цветы, и ты говоришь, что они безобидны? Конечно! Достаточно безобидно, — я начинаю читать письмо, что прилагалось к букету. «Я думаю о тебе всю ночь, Гермиона. Надеюсь, у тебя все хорошо. Люблю». Пиздец, как безобидно, не так ли? — Не нужно быть гением чтобы понять, что он делал, пока думал о тебе ночью. Она смотрит на меня и улыбается. Смотрит и улыбается, пока мое сердце сжимается в тиски, а желудок выворачивается наизнанку. Грейнджер не может. Не может так поступить со мной. — Все кончено, Малфой. У нас получилось, — и одинокая слеза очерчивает улыбчивое лицо. Мое любимое лицо. Все кончено…