шёпот журавля • 鹤的耳语

      Дождь не утихал всю ночь, крупными каплями врезаясь в деревья, листья, камни, разбиваясь на множество маленьких брызг; ветер завывал, гуляя между деревьями, чьи могучие стволы гнулись под тяжестью бури, порой вырывая многолетние растения вместе с корнями, с треском роняя их где-то вдали; чёрные, плотные грозовые облака опускались всё ниже, словно в попытке задавить собою всё живое, почти касаясь верхушек длинных и высоких сосен. Вокруг стоял шум и гул дождя, скрывая под собой всю гармонию и уединение леса, в котором обычно можно было найти покой.       Двое утомлённых путников продолжали продвигаться всё дальше и дальше, сквозь бурлящую вокруг бурю. Казалось, они шли целую вечность, пробирались через густые заросли кустарников, избегая больших дорог и прячась в лесах, среди деревьев. Они плутали бесконечно долго, конь больше не скакал галопом, замедлившись до обычного шага, когда они оторвались от погони. Их пути не было конца.       — Я устал, — заныл Чимин. Его копчик болел уже долгие часы от езды на лошади, а ног он, кажется, совсем не чувствовал: они были в постоянном напряжении, держась за бока животного, чтобы не соскользнуть с его влажной и оттого скользкой спины. Чонгук слез с коня ещё несколько часов назад, убедившись, что их точно не догонят, и теперь не придерживал его как в самом начале, а шёл рядом. — Я хочу есть, — голос Чимина терялся в шуме бури, поэтому уставшему принцу приходилось говорить громче.       — Терпи, — коротко и даже грубо ответил Чонгук, продолжая идти дальше. Чимин замолк.       Все эти часы, что они провели в дороге и, конечно же, Чимин почувствовал желание отдохнуть и поесть не сейчас. Но долгое время Чимин ехал молча, не капризничал и даже не ёрзал, замерев так, как его оставил Чонгук ехать верхом на коне. Это не было следствием того, что Чимин понимал как Чонгуку сложно идти пешком или что тот тоже хотел есть и спать. Чимин просто не замечал каких-либо неудобств, всё его внимание к окружающему миру было столь рассеянно, что он едва ли осознал когда именно Чонгук слез. Он словно находился в каком-то ужасном, кошмарном сне и всё ещё пребывал в нём, но теперь его желудок так сильно скручивался от голода, что пришлось обратить на это внимание.       Чимин вздрогнул от очередной яркой вспышки и оглушительного, раскатистого грома. Будучи в замке, ещё когда он был ребёнком, каждый раз при грозе, он прятался под одеялом и непременно звал Чонгука так громко, как только мог. Приходя, Чонгук всегда залезал к Чимину под одеяло и прятал мальчика в своих объятьях, рассказывая истории, которых накопилось немало за всю его долгую жизнь. Они могли просидеть так всю ночь и весь день, выбираясь из-под одеяла лишь тогда, когда приходило время приёма пищи.       Со временем, взрослея, Чимин перестал бояться грозы столь сильно. Отец как-то раз рассказал ему о том, что их дворец — самое защищённое место во всей империи и ни один недоброжелатель, будь то человек или демон, не сможет пробраться в него. Поэтому постепенно страх грозы стал пропадать, а внутри разливалось приятное чувство защищённости, когда он сидел у себя в покоях, вдыхая свежий аромат грозы и вчитываясь в очередное стихотворение, пока за окном бушевала буря, не затрагивая Чимина ни каплей.       Зато теперь он промок насквозь, дождь бил прямо в лицо, неприятно ударяясь о нежную кожу. Чимин чувствовал, словно тысячи маленьких иголочек вонзались ему в лицо каждую секунду, били в глаза и мешали рассмотреть пространство вокруг. Хотя, впрочем, даже если бы он смог открыть глаза, то вряд ли смог бы увидеть хоть что-то: вокруг стояла непроглядная тьма без проблесков света.       Чимин не чувствовал себя в безопасности в этом тёмном, холодном лесу. И он не мог даже спрятаться под одеялом. У него отняли отца, дом и положение в обществе. У него отняли всю его жизнь, безопасность и спокойствие. Ему некуда было возвращаться, никто его больше нигде не ждал. У него не осталось никого, кроме Чонгука.       Лишь ещё несколько часов спустя начало светлеть. Дождь не закончился, но гроза ушла, над головой больше не сверкала молния, не грохотал гром, заставляя Чимина вздрагивать от каждого раскатистого звука. Даже облака, до этого скрывающие небо плотной чёрной завесой, теперь пропускали хотя бы едва заметное сияние солнца, уже стоявшего высоко над их головами.       Близился полдень, а Чимин ещё не позавтракал и ни на минуту не прилёг спать. Его глаза закрывались, а желудок болел настолько, что Чимина начало тошнить. Он ещё никогда в жизни не голодал так долго, даже в подростковый период, когда он был чем-то недоволен и устраивал показательные голодовки, А-Чунь всё равно тихонько приносила ему еды, обещая, что об этом никто не узнает, кроме них двоих.       А-Чунь.       По спине Чимина пробежали неприятные мурашки, отдаваясь неприятным жжением в груди. Желудок свело ещё сильнее, будто Чимина вот-вот должно было вырвать, но он не ел и даже не пил ничего с прошлого вечера. Чимин почувствовал, как всё внутри словно свернулось в один тугой и колючий узел, который царапал изнутри, оставляя свои следы на ранее нетронутых рёбрах и внутренностях.       В голове, не поддаваясь контролю, вереницей воспоминаний пролетели самые яркие моменты с девушкой: их знакомство, слёзы А-Чунь в тот день, её слова; все счастливые воспоминания, когда девушка веселила Чимина своим бойким характером, вызывая улыбку на лице; как она пыталась затянуть Чимина в очередное выдуманное ей самой приключение, но почти каждый раз принц отказывался. И как она умерла.       Чимин слишком хорошо помнил то, как кончик лезвия, пронзившего её насквозь, блеснул в яркой вспышке молнии, как в тот момент в его голове ярким пламенем загорелась мысль: «я следующий», такая знакомая и слишком въедающаяся в сознание. Эта же мысль появилась когда Киллиан, убив императора, заметил Чимина. Дважды за ночь в его голове возникала эта мысль, дважды за ночь он слишком ясно осознавал свою беспомощность и беззащитность, когда никто из стражи не мог его защитить, а некоторые стражники, что должны были бороться против врага, внезапно встали на его сторону.       И сейчас, пробираясь сквозь дождливый лес, Чимин был всё так же беззащитен. Он не мог вернуться во дворец, не мог вернуться туда, где его могли защитить. Только Чонгук, придерживающий катану у бедра, оставался на его стороне, только за его спиной Чимин мог спрятаться. Но этого было недостаточно. Как бы ни был силён Чонгук, он не сможет противостоять целой армии, желающей смерти принца.       Чимин крепче сжал поводья в чрезмерно дрожащих руках, кончики пальцев закололо и эта боль стала распространяться всё выше, захватывая руку Чимина чуть ли не до локтя. Грудь, где сердце лихорадочно билось, сдавило ещё сильнее, да так, что невозможно было сделать новый вдох. Чимин задыхался. Его горло свело, грудь болела так, словно все рёбра раскрошились внутри и теперь эти осколки оставляли царапины на сердце, не привыкшем к такой боли.       От очередного покачивания, когда конь переступал через поваленное дерево, Чимин едва не свалился, вцепившись в гриву животного ещё сильнее. Его голова кружилась и размеренный шаг вызывал лишь больше тошноты, усугубляя состояние. Перед глазами начало темнеть, Чимин дышал часто и поверхностно, жадно глотая воздух ртом. Он пытался что-то крикнуть, позвать Чонгука, но из горла не выходило ни одного звука, кроме сдавленного хрипа, не слышимого сквозь негромкий шум дождя.       Конь шёл дальше, Чонгук, взявшись за поводья, вёл его в каком-то направлении, словно знал куда идти, а Чимин из последних сил держался за животное, чтобы не упасть, но мир перед глазами размывался всё сильнее, желудок стягивало туже, на грудь словно положили камень и Чимин уже не мог сделать нового вдоха. Он задыхался.       Ноги Чимина расслабились, больше не в силах удерживать его на коне, руки соскользнули с гривы и Чимин начал заваливаться на бок. Воздуха не хватало и единственная мысль, проскользнувшая в его угасающем сознании была о том, что он умрёт так глупо и незаметно, никто даже не узнает о его смерти, и империя, захваченная вторженцами, будет знать лишь о том, что он сумел спастись от убийственного лезвия меча или наконечника стрелы, но погиб где-то в лесу.       Его глаза закрылись.       Вдруг перед ним возник яркий источник света, словно он находился в чёрной и тёмной пещере, куда не добирался ни единый лучик света, но вот где-то в конце появилось что-то яркое и тёплое, согревающее одним своим существованием. Вот только Чимин, сколько бы ни пытался, не мог сдвинуться с места. Он не мог разглядеть что там, снаружи, зато, опустив глаза, он увидел, что его ноги вросли в камень и пещера захватывала его всё больше своей тьмой.       Чимин испуганно заметался, размахивал руками и открывал рот, но из его горла не исходило ни единого звука, даже вдохи не были слышны, словно он никогда и не дышал. Чимин пытался ухватиться за стены пещеры, найти какую-нибудь опору, вот только вокруг было так темно, что он даже не мог понять существуют ли вообще стены у этого пространства и есть ли над головой потолок или там, высоко над землёй, была одна лишь пугающая бесконечная тьма.       Со сдавленным криком Чимин распахнул веки, судорожно хватая воздух ртом. Его глаза тут же залились слезами и заболели от яркого закатного солнца, пробивающегося сквозь ветви деревьев и иногда пропадая за облаками. Вокруг стоял шум, но теперь не тот, что напоминал хаос, ветер больше не завывал, а дождь не лил сплошной стеной. Если бы не трель птиц, скачущих по мокрым от дождя веткам, Чимин наверняка услышал бы только приятную и совсем не пугающую тишину. Среди листьев не гуляло даже лёгкого ветра, настолько было спокойно.       Чимин зажмурился, смаргивая выступившие слёзы, и поднял руки, скрывая глаза от ярких лучей. Его сознание постепенно возвращалось и теперь Чимин чувствовал себя немного лучше, хотя усталость всё ещё наполняла всё его тело, а желудок так и не получил даже крошки пищи. Зато руки и ноги больше не сводило от холода, было даже удивительно жарко.       Чимин замер.       К его спине прижималось что-то большое, чёрное и невероятно тёплое, а поперёк его живота, согревая, лежал хвост. Ланши, обратившись в волка, свернулся вокруг человека, согревая своим теплом. Он был так близко, что Чимин мог почувствовать его дыхание, тревожащее светлые волосы, и ощутить, как при каждом вдохе его грудь приподнималась.       Чонгук, кажется, уже или ещё не спал, его хвост отреагировал на тихий крик Чимина, дрогнув, но больше не двигался. Волк лежал, не спеша уходить и лишать Чимина тепла, позволяя греться о себя и лишь дожидаясь когда человек сам решит уйти. Чимин не видел, но знал, что уши Чонгука сейчас наверняка подрагивали, реагируя на каждый шорох вокруг, как это было всегда, когда ланши был в форме волка.       Прислушавшись, Чимин услышал, как совсем неподалёку от них плескалась вода. Судя по всему, это был не особо большой водоём: Чимин не слышал шума волн, но отчётливо различал как в воде плескались рыбёшки и чуть подальше журчал ручей. По лесу разносился громкий журавлиный крик, перекликающийся с трелью лесных птиц и шуршанием небольших зверьков в траве.       Казалось, словно бури не было и Чимину она лишь приснилась, но, слегка поёрзав, он вдруг понял, что лежал на влажной мантии Чонгука в одном нижнем белье. Вверх по груди, к щекам, пополз жар и румянец, захватывая всё лицо парня.       — Как ты посмел меня раздеть без разрешения?! — воскликнул Чимин, подрываясь на ноги, оказываясь в прохладном воздухе, больше не согреваемый ланши. Его длинные распущенные волосы густыми локонами спадали ему на плечи, идеально сочетаясь с розоватой кожей. Волк безразлично поднял морду вверх, пробежался взглядом по телу Чимина, заставив принца ещё сильнее покрыться румянцем и смущённо-возмущённо закрыть себя руками. — Слуге непозволительно прикасаться к принцу без разрешения!       Внезапно волк поднялся на лапы. Чимин испуганно икнул и сделал несколько шагов назад, врезаясь спиной в дерево. Кора неприятно вонзилась в чувствительную кожу, пуская разряды боли по спине, заставляя изнеженного принца поморщиться. Чонгук начал обращаться, послышался треск ломаемых костей и Чимин, не в силах выносить такое, резко отвернул голову, напряжённо сглатывая.       — Твой отец мёртв, — раздался хриплый голос с рычащими нотками над головой спустя пару секунд. Чимин по своей неосторожности перевёл взгляд вперёд, носом утыкаясь в голую грудь Чонгука, оказавшегося неожиданно близко. Он угрожающей скалой нависал над принцем, уперевшись одной рукой в дерево над головой Чимина. — Ты потерял свой титул и сейчас ты — никто. Ты не мой хозяин, а я не твой слуга и я могу делать всё, что мне захочется, — выделив слово «всё», произнёс Чонгук, ощущая дрожь зажатого тела между ним и деревом.       Чимин отвёл глаза, прикусил нижнюю губу и растерянно забегал взглядом по кустам вокруг них, по небольшому ручейку, впадающему в крохотное озеро, скорее даже похожее на болото по растительности на поверхности. Чимин вмиг растерял всю свою спесь, не в силах противостоять Чонгуку. Он был выше, сильнее и влиятельнее. Даже раньше Чимин не мог спорить с Чонгуком на равных, ему не помогал ни свой статус, ни влияние отца на ланши, так что теперь, когда Чонгука больше не сдерживали рамки «слуги», он давил на Чимина своим авторитетом и силой.       — Сиди здесь и не смей никуда уходить, понятно? — Чонгук оттолкнулся от дерева, снимая с ветки уже высохшую одежду. Не дождавшись ответа от притихшего Чимина, ланши повернулся к нему лицом, замечая капельки слёз на его щеках. — Если, когда я вернусь, тебя здесь не будет, то я не стану тебя искать.       — Почему ты так груб со мной? — еле слышно произнёс Чимин, всё ещё не смея поднять на Чонгука взгляд. — Разве я не заслуживаю хоть каплю жалости? — надломлено произнёс принц.       — Ты никого не жалел, — негромко ответил Чонгук. Немного помедлив, словно порываясь что-то сказать, он всё же развернулся и ушёл в лес, оставляя Чимина в одиночестве, лишь с привязанным к дереву конём неподалёку.       Чимин, прижатый к дереву, так и скатился по нему, царапая спину в кровь. Его мысли были уже далеко отсюда, от его физических ощущений. Они были во вчерашнем дне, там, где его жизнь ещё была спокойной и безопасной, когда отец ласково улыбался ему, нахваливая его игру на флейте, когда А-Чунь могла запросто заткнуть принцессу, не беспокоясь о том, что её положение в обществе было намного ниже. Где Чонгук был всё такой же холодный и грубый, но управляемый.       Чимин вспоминал, как на днях они с А-Чунь вместе сидели на дереве и болтали о чём-то неважном, качали ногами, свисающими с ветки и говорили, говорили, говорили. Кажется, они говорили до бесконечности долго, перебрали множество тем, но Чимин не мог вспомнить ни одной, из поднятых тогда. А вечером, после ужина, они вернулись в сад и Чимин забрался уже на своё дерево, А-Чунь устроилась под ним, вслушиваясь в мелодичные переливы флейты.       Этого просто не могло произойти с ним. Чимину казалось, словно вся эта страшная ночь была во сне, а теперь он всего лишь гулял в каком-нибудь ранее неизведанном уголке их сада, прихватив с собой Дафэна и Чонгука. Он просто не мог потерять всё в один миг. Кто угодно, но не он.       Мысли Чимина метались одна к другой, их было одновременно так много и мало. Чимин вроде бы о чём-то думал, его голова разрывалась от мыслей, но вместе с тем он не мог ухватиться за что-то одно, постоянно перескакивая на другое, только ухватившись за ниточку. Он словно разматывал множество клубков, спутанных не только внутри, но и между собой, когда ухватившись за кончик одного, Чимин вытягивал слишком много спутанных мыслей, воспоминаний и чувств, пугался и выпускал нить из рук, вновь наблюдая за тем хаосом, что творился внутри. Он чувствовал так много и ничего одновременно.       Чонгук вернулся, когда солнце уже закатилось за горизонт. Небо было тёмно-синим, но ещё не чёрным, а за деревьями виднелась яркая луна, освещая пространство вокруг. За это время облака вовсе исчезли с неба и дождя больше не предвиделось, только воздух всё ещё был влажным и прохладным: солнце не успело как следует прогреть и просушить почву после грозы.       Заметив сидящего Чимина на том же месте, где он его оставил, в одном нижнем белье, Чонгук лишь тихо вздохнул. Он кинул найденные материалы для разведения костра на высохший участок земли, там же оставил мёртвого кролика и взял одежду Чимина с ветки, накидывая на него. Чонгук не произносил ни слова, молча принявшись разводить костёр.       — Что ты делаешь? — осипшим голосом спросил Чимин, вынырнув из своих мыслей. Он поспешно засунул руки в рукава, ноги облачил в штаны и надел верхние одеяния, накидывая на плечи мантию. Только сейчас Чимин осознал как сильно он замёрз: его ногти приобрели синеватый оттенок, губы наверняка выглядели похожим образом.       — Развожу костёр, — ответил Чонгук, не поднимая взгляда на подошедшего ближе Чимина. Принц пробежался взглядом по сухим веткам, коре и влажным веткам побольше, пока не наткнулся на окровавленную тушку кролика. Чимин широко и испуганно распахнул глаза, отшатнувшись назад.       — К-кто с ним это сделал? Что… Кто посмел?! — на грани крика истерично спросил Чимин. У них во дворце тоже водились кролики, только они были чуть поменьше и более упитанные, чем этот. Как-то раз Чимин пришёл утром в ту часть сада, где прыгали кролики, и с ужасом обнаружил мёртвого, всего залитого кровью, разодранного лисом.       — Я, — коротко ответил Чонгук, Чимин споткнулся о свои ноги и с испуганным криком свалился на землю.       — Ты… Зачем? Что он тебе сделал? — Чимин часто моргал, сжимая в руках траву, не в силах подняться на ноги. Его взгляд был прикован к мёртвой тушке кролика.       — Ты сам сказал, что хочешь есть, — безразлично ответил Чонгук, его руки, растирающие палочку, озарились тусклым огоньком.       — Но ведь!..       — Почему я не мог просто принести тебе еду? — Чонгук поджёг несколько сухих палочек от небольшого огонька и разложил их вокруг, начиная строить костёр. — Я именно это и сделал. Ту крольчатину, которую ты ел во дворце, делали примерно таким же способом, — всё с таким же безразличием ответил Чонгук, но его взгляд то и дело метался к Чимину, всё ещё сидящему на земле.       — Как… Это ведь, — начал шептать Чимин в попытке опровергнуть слова Чонгука, сказать, что всё не так и то, что Чимин ел во дворце, никак не могло добываться подобным способом. Вот только сказать Чимину было нечего. Он в самом деле не знал как готовилось то, что он ел, ведь на кухню он не заходил больше ни разу после того случая, когда случайно подслушал чужой неприятный разговор во время игры в прятки. Чимин никогда не интересовался тем, что и как подавали ему на стол, а порой он относился к этому столь неуважительно, что бранил всех вокруг за блюда со слишком малым количеством специй или просто подачу того, что было ему не по душе.       Однако крольчатину Чимин любил. Это было то, что он мог съесть до конца, хотя обычно ел чуть больше половины. Когда Чимин ещё был ребёнком, он услышал от служанок название того, что ему подали в тот день, когда обед был особенно вкусным, и приказал готовить ему каждый день именно это — крольчатину. Конечно, никто в тот раз не послушал приказа маленького принца, но вся прислуга запомнила его предпочтения.       Вот только Чимин никогда даже не задумывался о том, как получалась эта самая крольчатина. Он отдалённо знал о том, как добывали молоко, слыша фразы о том, что это дала корова, поэтому думал, что крольчатина получалась так же — её просто давали им кролики, при этом оставаясь в живых. Этот ответ вполне удовлетворял Чимина, так что он не думал о чём-то большем.       — Так нельзя, — замотал головой Чимин в тот самый момент, когда Чонгук потянул кролика за уши ближе к себе и вынул вакидзаси из ножен. Чимин испуганно вскрикнул, когда Чонгук принялся разделывать кролика, до ушей принца доносились неприятные звуки ломаемых костей и разрезаемых сухожилий. Чимин почувствовал, как к горлу подступила тошнота и он, не сдержавшись, подполз к воде.       Чонгук молча пронзил небольшие нарезанные кусочки мяса палочками и установил их на импровизированную подставку из палок, расходящихся рогаткой у конца. Оставшуюся часть, без уже обрезанной части на спине, Чонгук кинул прямо в огонь, только после этого поднимаясь и уходя к ручейку неподалёку, смывая кровь с вакидзаси.       — Я… Я не буду это есть, — замотал головой бледный Чимин, уже прочистив и так пустой желудок, в котором не было ни еды, ни даже капли воды целые сутки. Его невероятно сильно клонило в сон, горло саднило, а весь рот был заполнен неприятной горечью. Чимин пытался отплеваться от заполнившей его рот желчи, но вдруг увидел что-то красное в воде и ему хватило одного взгляда на оружие Чонгука, чтобы его желудок сдавило новым позывом рвоты. Чимин чувствовал, словно все его внутренности оказывались сейчас в воде, всё тело болезненно напрягалось при каждом рвотном позыве.       — В таком случае я просто оставлю тебя здесь, — безразлично ответил Чонгук, вытирая лезвие о свой рукав и убирая вакидзаси в ножны. — Сейчас мы с тобой в бегах и я не собираюсь волноваться ещё и о том, как бы ты не упал с коня, если вдруг нас найдут, — Чонгук подошёл ближе к Чимину и, как только парень ненадолго затих, поднял его на ноги, словно щенка за шиворот. — Ты сам говорил, что хочешь есть.       — Но не так же! — возмутился Чимин, Чонгук продолжал тащить его куда-то в сторону, пока не дошёл до того места, где из земли бил ключ.       — Ты предлагаешь мне ползать и искать тебе ягоды, чтобы ты не сдох тут от голода? Или, может, ты знаешь где находятся поля с овощами? Нет? Тогда закрой рот и прекрати капризничать. Если хочешь есть — ешь, не хочешь — не ешь, но будь готов пройти ещё как минимум до вечера завтрашнего дня без еды, — Чонгук набрал чистую воду в ладони и, наклонив голову Чимина, тщательно его умыл. — Прополощи рот и попей, — с этими словами Чонгук оставил принца одного, отходя к костру, прекрасно виднеющемуся сквозь деревья.       Пока Чимин приводил себя в порядок дрожащими руками, Чонгук успел вытащить обгорелую снаружи и готовую внутри тушку кролика, а также снять с огня две палочки с нанизанными на них кусочками сочного и ароматного мяса. Ланши постоянно посматривал в сторону леса, вслушиваясь в звуки, но не двигаясь с места без необходимости.       Наконец, Чимин вышел к нему и тихонько присел рядом. Его глаза были красные, а ресницы влажные и, кажется, не только от умывания. Парень не произнёс ни слова, лишь принял кусочек мяса, бесконечно долго смотря на него, не в силах ни выкинуть, ни съесть. Его желудок ужасно сильно болел и после воды Чимина начало подташнивать от голода. Но он всё ещё не мог съесть мясо того животного, на которого с таким трепетным чувством внутри смотрел во дворце.       Чонгук не давил, молча поедая остатки кролика, а Чимин всё смотрел, смотрел и смотрел, уже не понимая от чего его больше тошнило: от неприятного ощущения в желудке, от недавней рвоты, от вида окровавленного животного, так прочно засевшего в голове, или от себя. На глазах выступили слёзы, грудь обдало опаляющим жаром, когда он, всё же поднеся кусок мяса ко рту, откусил первый небольшой кусочек. Горло болезненно сжалось от ощущения разрываемой под его зубами хорошо приготовленной плоти и Чимин вдруг почувствовал новый позыв, словно его вот-вот вырвет.       Но Чимин проглотил мясо, насилу проталкивая его дальше, в пищевод. Слёзы катились по щекам нескончаемым потоком, а желудок приятно свело от наконец поступившей в него пищи, отчего Чимину сделалось ещё хуже. Следующий укус он сделал лишь спустя долгие минуты, теперь откусив побольше, чем раньше. Он жевал мясо слишком долго, язык наконец перестал ощущать горечь и сквозь неё постепенно проступил знакомый ему с детства вкус, только теперь всё, что он вызывал — отвращение и боль где-то в груди.       — Я не могу, — надломлено проговорил Чимин, всё ещё не в силах проглотить пищу и продолжая держать её во рту, борясь с желанием выплюнуть.       Чонгук устало вздохнул, откидывая косточку в небольшую горку таких же. За время, пока Чимин жевал свои жалкие два кусочка, Чонгук успел съесть всю оставшуюся тушку и уже собирался подняться, чтобы отойти попить, когда его остановил голос плачущего принца.       — Ты же как-то ел всё это время, — ответил Чонгук, не сводя взгляда с костра, наблюдая за тем, как языки пламени охватывали недавно подкинутые ветки деревьев. Он прекрасно слышал как Чимин плакал и давился едой, но не произнёс до этого ни слова не от того, что был столь бесчувственен, а лишь от того, что не знал что стоило сказать в подобной ситуации. Он никогда даже представить себе не мог ситуацию, в которой бы этому высокомерному и избалованному принцу пришлось пережить нечто такое. Он никогда не думал, что Чимин будет давиться едой, а не отказываться назло отцу или ему, показывая свои капризы.       — Я не знал, — Чимин утёр слёзы рукавом и громко хлюпнул носом. Его взгляд всё ещё был прикован к одному несчастному кусочку мяса, не съеденному даже наполовину. — Я не знал, что это… Я не могу, — замотал головой Чимин, к горлу всё сильнее подступала тошнота, а он всё так же не мог проглотить недавно откушенную часть.       Чонгук ничего не ответил. Он поднялся и отошёл к воде, смывая с рук остатки пищи. После отвязал Дафэна, подвёл его к воде, позволяя попить, и только после этого отпустил его, чтобы тот погулял вокруг и сам нашёл себе пропитание перед тем, как они отправятся дальше. Чимин наблюдал за Чонгуком полными слёз глазами, еда уже стала безвкусной, теперь вызывая ещё больше отвращения.       — Либо доедай, либо оставляй. Мы скоро отправимся в путь. Останавливаться больше не будем, — сказал Чонгук, уходя к источнику, чтобы утолить жажду после еды.       Чимин проглотил то, что было у него во рту. Он понимал, что дорога будет длинной и, как и сказал Чонгук, они больше не смогут поесть до вечера следующего дня. Чимин боялся представить как сильно у него будет болеть желудок ещё через сутки, если сейчас он не наполнит его хоть чем-нибудь, через силу проглатывая еду. Принц откусил ещё кусок, сдерживая новый рвотный позыв и, быстро прожевав, проглотил, чтобы не чувствовать одновременно приятного и вызывающего отвращение вкуса.       Чимин смог съесть мясо лишь с одной палочки, продолжая заливаться слезами и сдерживать рвотные позывы. Он давился едой, но продолжал есть, постепенно утоляя голод сквозь тот ураган чувств, что захватывал собой всё естество Чимина. Раньше он мог наслаждаться едой, мог привередничать и отказываться от еды, не считая это чем-то важным, просто обыденным. Если ему не хотелось есть то, что ему приготовили, Чимин мог отказаться или приказать приготовить что-то другое. Это было как само собой разумеющееся.       Но теперь у Чимина не было выбора. Раньше, даже если ему что-то не нравилось, это всё равно было безумно вкусным, просто не по настроению. Теперь же, несмотря на знакомый вкус, у мяса отсутствовал приятный привкус специй и ощущался запах дыма и костра, иногда попадались песчинки или веточки, чего никогда не было раньше, во дворце. Во дворце мясо всегда было мягким, сочным и пряным. Теперь оно было пресное и вызывало отвращение после увиденного.       Вот только Чимин не мог отказаться, не мог не есть. Он впервые испытывал такой сильный голод и такое же сильное отвращение к еде. Он впервые имел выбор есть то, что было в данный момент у него в руках или не поесть вовсе, продлив и так бесконечные часы скитаний ужасным ощущением голода. Когда Чимин уже не мог заставить себя съесть ещё больше, Чонгук доел мясо со второй палочки, пока Чимин ушёл к источнику, пробираясь сквозь темноту ночи.       — Залезай, — Чонгук взял Дафэна за поводья и подвёл его к вышедшему к нему Чимину. Костёр уже затухал, оставив после себя лишь красные угольки, на которые Чимин и ориентировался, когда шёл от источника к Чонгуку.       — Я не могу, — в который раз за эту ночь повторил Чимин. Он вдруг почувствовал себя невероятно беспомощным, кажется, впервые в жизни. Даже в детстве, когда он не мог что-то сделать, ему не приходилось произносить подобных слов: всё делали за него, тотчас прибегали либо служанки, либо Чонгук, помогая маленькому принцу справиться со всеми трудностями. Теперь помочь было некому, кроме Чонгука, который явно не собирался потакать всем его капризам как раньше, потому что даже после слов Чимина не подошёл ближе. Наоборот, Чонгук отпустил поводья и ушёл к костру, чтобы окончательно его потушить.       Чимин шмыгнул носом, ещё не до конца придя в себя после слёз, и схватился за гриву животного, собираясь подтянуться, как вдруг Дафэн громко заржал и угрожающе зафыркал, едва не стукнув отбежавшего в сторону Чимина. Парень насупился, сложил руки на груди, и прожигал взглядом коня, недовольно мотающего головой. Каждый раз, забираясь на него, Чимин использовал деревянную лестницу и потому без проблем седлал запряжённого коня. Но теперь тут не было ни лестницы, ни седла.       — Я не могу на него забраться, Чонгук! — воскликнул Чимин, раздражённо цокнув.       — Значит иди пешком, — ответил Чонгук, притоптав угли и засыпав их землёй. — Сможешь провести на ногах ещё сутки? Мы не будем останавливаться, если ты захочешь прилечь или присесть через полчаса ходьбы.       — Но он не даёт залезть! — раздражение всё сильнее охватывало его, он не мог понять почему Чонгук просто не мог подойти и подсадить его, ведь ланши наверняка без проблем мог поднять кого-то столь лёгкого, как Чимин. Вот только Чонгук только пожал плечами и схватился за поводья, уходя вперёд, придерживая одной рукой катану в ножнах.       Чимин, раздражённо сжав челюсти, отправился следом за ним. Они пробрались сквозь заросли камыша, ограждающие водоём, и пошли дальше, по непротоптанному пути, словно здесь никогда прежде не ступала нога человека. Чимину постоянно приходилось переступать поваленные деревья, пробираться сквозь кусты и выпутывать ноги из растений. Деревья росли так плотно друг к другу, что свет луны едва достигал земли, поэтому Чимин часто спотыкался, едва не падая, не видя дороги перед собой.       Уже очень скоро Чимин почувствовал ужасную слабость в ногах и сильную отдышку. Раньше он мог ходить и дольше, гуляя по их императорскому саду, но то были облагороженные тропинки и Чимину никогда не приходилось передвигаться в таком заросшем лесу. Его шаг становился всё медленнее и медленнее, Чимин чаще останавливался, придерживаясь за дерево, чтобы не упасть на ослабевших ногах. Чонгук терпеливо ждал его, продолжая вести коня рядом с собой и не залезая ему на спину.       — Я больше не могу, Чонгук. Я устал, — сквозь тяжёлое дыхание, проговорил Чимин. Ноги, наконец, подвели его и принц упал на колени, смотря на Чонгука снизу вверх. Ланши вновь остановился, обернулся, но не сделал ни шага к Чимину, стоявшему на коленях. Он был в паре метров от него, крепко держа поводья Дафэна. — Помоги мне залезть.       — Так бы сразу, — хмыкнул Чонгук, наконец делая шаг к Чимину и подводя коня ближе. Он без проблем подхватил Чимина за талию и, подняв с колен, усадил на спину животного, после чего вновь взял его за поводья и пошёл дальше, больше не говоря ни слова. А Чимин тем временем удивлённо раскрыл глаза, глупо моргая ими в попытке понять что это было. Как вдруг на него нашло озарение.       — Ты хотел, чтобы я попросил помощи? — сквозь зубы проговорил Чимин, его вновь охватило раздражение. Чонгук так умело управлялся с ним, дёргая за ниточки, словно искусный кукловод, а Чимин слепо подчинялся. — Да я!..       — Кто ты? — прервал его Чонгук. — Давай, скажи, кто ты? — Чимин захлопнул рот. — Может быть ты принц? Тогда где же твой дворец и власть? Она сейчас у тебя в руках? Если ты всё ещё зовёшь себя принцем, то почему же ты здесь, а не во дворце?       — Ты же сам знаешь, — прошептал Чимин, сжав гриву коня в ладонях. Его грудь неприятно сдавило.       — Верно, я знаю. Ты сбежал из дворца, чтобы спасти свою жизнь. Бросил всё, что у тебя было, решив не умирать с властью в руках, а жить, будучи никем, — Чонгук выделил последнее слово. Он не поворачивался к Чимину, продолжая идти вперёд, словно не говорил то, что принц так сильно боялся услышать. Нет, он больше не был принцем. Чонгук был прав. Чимин был никем. — У тебя забрали твой титул и теперь ты не можешь зваться принцем, а я больше не твой слуга.       — Тогда почему ты всё ещё рядом со мной? — просипел Чимин, его глаза наполнились слезами.       Чимин не получил ответа. Чонгук молча шёл вперёд, не говоря куда держал путь и не посвящая Чимина в свои планы. Он словно шёл своей дорогой, а парня взял с собой лишь как попутчика. Только сейчас в голове Чимина так ярко загорелась эта мысль. Чонгук шёл куда-то не ради него, не ради того, чтобы спасти его. Всё в этом было не верно. Чонгук знал куда шёл, у него была цель, а Чимин являлся лишь капризным дополнением.       Чимин больше не поднимал этой темы и не открывал рот, чтобы что-то сказать. Он тихо плакал, утирая слёзы рукавами некогда девственно белых одеяний, которые теперь превратились в грязное подобие одежды. Кое-где вещи были порваны, пояс был завязан не как подобало достойному своего статуса парню, а некогда белый цвет теперь окрасился в чёрный, грязно-коричневый и зелёный. Теперь нельзя было сказать, что эта одежда была когда-то белой, скорее серой.       Чимин потерял всё: потерял своего отца, свой статус, единственную наложницу и подругу, дом. Чимин больше не был принцем, он больше не был тем, в чьих руках была власть лишь благодаря высокому статусу. У Чимина не было ничего, кроме Чонгука, взявшего его с собой в путь.       Они шли так долго, что Чимину казалось, будто их дороге не было конца. Лес был бесконечным, повсюду были деревья, кусты, небольшие речки, которые Чимин пересекал, не намочив ни единой части своей одежды, что нельзя было сказать о Чонгуке. Лесные жители, не привыкшие к тому, что в их владения врывались люди, преследовали их и, порой, всматриваясь в темноту, где Чимин слышал шуршание, он видел что-то. Это не было животным, не было человеком, это было чем-то, чего Чимин ранее никогда не видел. Словно миллионы глаз наблюдали за ними.       Но Чимин не смел сказать о том, что ему было невероятно страшно. Когда он выплыл из своих мыслей и заметил первое странное движение в темноте, к концу уже подходил Час Тигра. Всю округу ещё заполняла непроглядная тьма, но уже вскоре на горизонте должен был заалеть рассвет и Чимину нужно было лишь дождаться этого времени, чтобы лучи солнца пролили свой свет на то, что так пугало парня.       Чимин со всех сил зажмурился и одной рукой вцепился в гриву Дафэна, а другой начал шарить по своему поясу в попытке найти свою флейту, вот только пояс был завязан настолько небрежно, что едва ли смог бы хоть что-то удержать. По спине Чимина пробежались ледяные мурашки, он резко распахнул глаза и опустил их на свой пояс, но там не было ни намёка на флейту. Чимин резко повернул голову назад, смотря вниз, вот только сейчас он едва ли мог бы найти хоть что-то, тем более Чонгук, скорей всего, снова начал бы злиться, покрывая Чимина с ног до головы неприятным чувством чужой ненависти.       — Почему ты меня так ненавидишь? — вырвалось изо рта Чимина прежде, чем он успел себя остановить. Решив идти до конца, он продолжил. — Я ведь не сделал ничего, за что ты можешь меня ненавидеть. Разве я заслужил этого? — Чимин в самом деле не понимал, его грудь заполняло раздражение. После того дня, когда он в сердцах прокричал о том, что ненавидит Чонгука, тот изменился, стал словно другим человеком, будто эти слова могли ранить до глубины души. Но разве Чимин сказал что-то столь ужасное? Это были всего лишь слова.       Чонгук усмехнулся. Это был весь ответ, которым он удостоил Чимина. Краткая усмешка, просто резко выпущенный из лёгких воздух, будто кто-то ударил Чонгука в грудь. Чимин раздражённо сжал зубы, крепче хватаясь за гриву коня, впившись взглядом в прямую спину Чонгука.       — Это всё? Я хочу услышать что я сделал такого ужасного, что ты меня так возненавидел! — Чимин захотел заткнуться. Он понимал, что этот разговор бессмысленный, как и множество подобных разговоров до этого, но если раньше Чимин мог уйти и запереться в своих покоях, то теперь он не мог никуда сбежать от Чонгука и при этом надеяться на выживание. Вот только слова сами рвались из его рта. — Это же такой пустяк!       — Заткнись, — неожиданно прорычал Чонгук, Чимин испуганно вздрогнул. — Просто заткнись, Чимин. Я не хочу говорить с тем человеком, который это считает пустяком и не чем-то столь ужасным, — Чонгук так ярко выделил слово «это», что Чимину вдруг сделалось не по себе. В груди что-то неприятно зашевелилось, но парень не заметил этого, поглощённый раздражением после вновь размытого ответа. Он хотел получить своё, даже если Чонгуку не хотелось говорить о чём-то подобном.       — Но почему?! Это на самом деле был пустяк! — воскликнул Чимин, из груди Чонгука вырвалось угрожающее рычание.       — Если ты сейчас же не заткнёшь свой рот, то я брошу тебя посреди леса и ты будешь сам решать куда идти, где прятаться и как выживать, — Чонгук сильнее сжал поводья в руках и слишком сильно дёрнул за них, отчего конь недовольно зафыркал, только этим усмиряя злость Чонгука. Ланши слегка ослабил хватку, чтобы Дафэн не скинул со своей спины Чимина, встав на дыбы от недовольства грубым обращением. Чонгук сделал глубокий вдох и выдох, ускоряя шаг.       Чимин уже открыл рот, чтобы продолжить ссору, но так же быстро закрыл его, недовольно засопев. Ему впервые приходилось сдерживать своё недовольство, ведь обычно во дворце все были столь внимательны к Чимину, что ему даже не приходилось раздражаться, разве что на Чонгука, но даже в такие моменты Чимин не сдерживал чувств внутри, громко крича и споря, препираясь с Чонгуком до тех пор, пока тот не становился слишком пугающим. Тогда Чимин убегал, продолжая бранить Чонгука уже с А-Чунь, готовой выслушать друга.       Теперь же всё, что оставалось Чимину — сопеть так громко и раздражённо, чтобы до Чонгука точно донеслись эти звуки и ему сделалось некомфортно от понимания того, что он обидел Чимина. Чонгук, однако, совсем не обращал на это внимание, утягивая Дафэна за поводья дальше, в неизвестном Чимину направлении. Хотя любое направление в данный момент было для Чимина неизвестным.       Наконец, небо постепенно начало светлеть, редкие облака словно заливались золотом, небо заполыхало ярким огнём, а густой утренний туман охватил всё пространство вокруг, почти лишая путников видимости дальше, чем на пару метров вперёд. Чимин ехал на коне, задрав голову и всматриваясь в проблески неба между деревьями, с наслаждением рассматривая это буйство красок, которое не столь часто можно было увидеть одновременно в одном месте и так ярко. Конечно, Чимин множество раз видел не менее разноцветное убранство дворца, но то было создано человеком, а это — природой, оно появлялось вне зависимости от кого-либо и не поддавалось никаким приказам.       Чимин любил рассвет. Любил забираться на своё дерево, устраиваясь на высоких ветках поудобнее, прячась в густой кроне, и наблюдать за тем, как день постепенно прогонял ночь, как рассеивался утренний туман, оседая росой на растениях, как маленькие капельки таяли на глазах от первых же попавших на них лучей солнца. Чимина поражало как природа создавала нечто прекрасное, не подчиняясь чьим-либо приказам, а сама, по своему желанию, дарила это людям. Именно это всегда являлось тем, из чего рождались все рассветные мелодии Чимина, каждая не похожа на другую. Они были столь разными и одинаковыми одновременно, все из них могли вызвать приятные шевеления в груди у любого слушателя.       Чимин по привычке потянулся к флейте на поясе, но наткнулся на ожидаемую пустоту. Грустно вздохнув, он опустил взгляд с неба, рассматривая пространство вокруг уже без прежнего страха. Теперь он никого и ничего постороннего вокруг них не видел. Такие же деревья, такая же листва, такие же растения вокруг и то и дело шум воды где-то вдалеке. Чимин уже успел привыкнуть к этому виду.       Ближе к концу Часа Лошади его желудок вновь начало болезненно сводить от голода, а глаза закрываться. За последние двое суток Чимин поспал лишь несколько часов и поел только один раз. Никогда прежде, будучи принцем, он не испытывал свой организм так сильно, обычно он спал столько, сколько ему хотелось, а если была нужда проснуться раньше, то он мог просто побраниться на служанок и тогда отец позволял Чимину перенести все дела на более позднее время.       Чимин зевал всё чаще и в какой-то момент он погрузился в странное состояние между сном и явью. Он держал глаза открытыми, всё также крепко держался за лошадь, но едва ли реагировал на происходящее вокруг. Даже когда Чонгук остановил коня около источника, Чимин не сразу понял что говорил ланши, поэтому тому пришлось повторить несколько раз. Только после третьего Чимин спрыгнул с коня, его колени подогнулись и он чуть не упал, но крепкие руки Чонгука удержали его от падения.       Когда Чимин вновь забрался на Дафэна с помощью Чонгука, он держался уже из последних сил. Несколько раз он чуть не соскользнул с коня, провалившись в дрёму, и каждый раз Чонгуку приходилось его будить, придерживая. Постепенно вокруг них стали появляться поля, пока что пустые, ещё без урожая, но уже облагороженные и, вероятно, засаженные. Только изменение пейзажа разбудило Чимина до такой степени, что он стал обращать внимание на происходящее вокруг.       — Где мы? — негромко спросил Чимин, но Чонгук его не услышал, поэтому пришлось повторить тот же вопрос громче.       — У меня в деревне, — ответил Чонгук. Чимин встрепенулся и принялся мотать головой, рассматривая простирающиеся вокруг поля и более ровные тропинки. Сейчас они шли уже не по лесным ямам и буграм, а по сельской дороге, где чётко виднелись две примятые полосы — следы от колёс телеги. Первые люди начали появляться спустя ещё некоторое время — они работали где-то вдалеке и виднелись лишь небольшие точки.       Чимин никогда не спрашивал у Чонгука откуда он пришёл, лишь поверхностно зная, что существовала какая-то деревня — это всё, что было известно Чимину. Он не спрашивал про семью, друзей и родственников, не считая это столь важной темой, чтобы обсуждать её с Чонгуком. Чаще всего, даже раньше, ещё до той крупной ссоры, они говорили больше о Чимине, о его уроках и достижениях, но никогда о Чонгуке. Поэтому видеть воочию то место, где родился ланши, было чем-то необычным.       Чем дальше они шли, тем больше людей обращало на них внимание. Они смотрели удивлённо и с опаской, похоже не часто видя чужаков, тем более таких грязных и без товаров. Обычно это были торговцы и лишь изредка к ним забредали заблудшие путники, но даже те не были в столь неприглядном виде.       Ещё чуть погодя, вдалеке Чимин увидел деревянные домики и детвору, бегающую по улицам вместе с курицами, кое-где паслись коровы с овцами. В некоторых дворах виднелись козы и свиньи, а кое-где лаяли собаки. Чимин никогда не был за пределами дворца и теперь, попав в столь непривычную для себя обстановку, не мог перестать вертеть головой, удивлённо рассматривая окружение.       Детвора, завидев путников, с гулом окружила их, наперебой что-то спрашивая, но Чимин не мог разобрать ни слова из того, что они говорили: их голоса сливались в один сплошной шум. Чонгук тоже не пытался что-то понять, лишь иногда предупреждал детей, напоминая об осторожности, чтобы те не пугали коня и тот их не лягнул. Мальчишки и девчонки, на вид все не старше десяти лет, разбежались лишь тогда, когда двое путников достигли центра деревни — самого большого и высокого дома, хотя даже он не сильно отличался от остальных домиков. В нём не было чего-то особенного и он не был украшен золотом, лишь по размерам он слегка отличался от своих собратьев.       Чонгук привязал коня к столбу неподалёку и отправился ко входу, постучав в деревянную дверь с характерным громким звуком. Чимин завозился, его интерес подталкивал его подойти поближе, но прежде чем он успел слезть с коня, дверь отворилась, являя всем женщину около тридцати лет с длинными тёмными волосами и в простом белом хлопковом платье. Она вытирала руки грязным полотенцем, видимо, будучи в процессе готовки в тот момент, когда её отвлекли. К её ноге жался мальчик, испуганно смотря на незнакомца, а за спиной показался мальчик постарше, примерно того же возраста, что детвора на улице, может быть немного старше.       — Добрый вечер, — расплылась в дружелюбной и беззлобной улыбке женщина. Её лицо было уставшим после трудного дня, в уголках глаз уже залегли морщины, а руки были тёмными и огрубевшими от работы. Но, несмотря на её небрежный вид, что-то в ней было такое, что привлекало окружающих. — Я — Чон Линчжу, жена Чон Сянцзяна, главы деревни Ланцунь. Чем мы можем Вам помочь? — спросила женщина, с её губ не сходила улыбка.       — Мне бы хотелось увидеть Чон Сянцзяна, — ответил Чонгук, произнося имя медленно, словно пробуя его звучание на языке.       — Сейчас он работает в поле, но уже скоро должен вернуться. Вы можете подождать его у нас, — женщина отступила на шаг назад и Чонгук уже развернулся, чтобы забрать Чимина с коня, как парень первым прошмыгнул внутрь, осматриваясь в довольно тесном, по сравнению с дворцом, помещении. — Ох, Вы… — охнула женщина, её взгляд был прикован к волосам Чимина несколько секунд, а после вернулся к Чонгуку и в глазах плескалось понимание. — Так Вы — Чон Чонгук?       — Всё верно, я именно он. Прошу прощения, что не представился сразу, — Чонгук слегка склонил голову. — Это — Пак Чимин, — коротко представил парня Чонгук, не называя ни его титула, ни происхождение, лишь имя с фамилией.       — Принц Пак?! — воскликнула женщина, шокированно закрыв рот руками, её глаза сделались в несколько раз шире. — Простите, принц Пак, за такой неподобающий приём… — захлопотала женщина, но Чонгук оборвал её метания по дому в попытке угодить принцу.       — В этом нет нужды. Сейчас он является таким же простым человеком, как мы с Вами. Но, на самом деле, мы проделали долгий путь без возможности остановиться для еды, — Чонгук слегка улыбнулся, Чимин стоял рядом с ним молча, опустив взгляд в пол. Вся усталость вернулась к нему в один миг.       — Конечно, конечно! Бочка на улице, вы пока можете умыться, а я накрою на стол. А-Лянь, проводи гостей, — обратилась женщина к старшему сыну и тот, не задавая вопросов, молча повёл путников к стоящей на улице бочке с водой. Чонгук вымыл руки и умылся, а после сделал всё то же самое с вялым Чимином, едва передвигающим ногами. Мальчик всё время стоял в стороне, наблюдая за тем, как старший заботился о светловолосом парне, не пошевелившем даже рукой, чтобы привести себя в порядок. А-Лянь сморщил нос.       Когда они вернулись в дом, на столе уже было множество блюд, за исключением разве что мяса. Чимин мысленно расслабленно выдохнул и сел на предложенное хозяйкой место, сразу принимаясь есть, даже не дождавшись остальных. Чонгук покачал головой, принимаясь говорить что-то в оправдание такого поведения, только Чимин совершенно его не слушал. Еда не была такой же вкусной, какую готовили во дворце, она даже вполовину не имела того изысканного вкуса. Но сейчас, когда за двое суток он съел лишь пару кусочков мяса, Чимин набивал себе желудок как в последний раз, взяв даже предложенную Чонгуком миску риса.       Парень впервые съел так много и быстро, раньше он даже представить себе не мог, что подобное когда-нибудь случится. Обычно он ел неспеша, чтобы прочувствовать весь многогранный вкус каждого блюда, но теперь меньшее, что его волновало — вкус того, что ему предложили. Казалось, что даже предложи ему отраву, Чимин бы съел это без всяких пререканий — настолько он был голоден. В груди что-то неприятно заныло от осознания того, как плохо ему сейчас могло быть, если бы он не съел те жалкие кусочки кролика.       — Я хочу спать, — отодвинув от себя пустую миску, где недавно был рис, сказал Чимин. Теперь, когда его желудок был полным и организм получил долгожданную пищу, всё, о чём мог думать Чимин — это о сне. Его вдруг начало клонить в сон так сильно, что он еле двигал губами, произнося слова и моргал через раз.       — Конечно, пройдёмте за мной, — подорвалась с места женщина, проходя дальше в дом, где находились жилые комнаты. Чимин побрёл следом, заходя за ней в небольшую комнатку, по размеру намного меньше, чем самая крохотная комната у них во дворце. Но дворец быстро улетучился у него из головы, как только взгляд упал на может быть не самую мягкую и удобную, но всё же кровать. Не думая больше ни о чём, Чимин провалился в сон в тот же момент, как его тело приняло горизонтальное положение.

***

      Веки Чимина медленно распахнулись, в глаза ударил яркий солнечный свет, бьющий через небольшое круглое окно, освещая своими лучами всю крохотную комнатку. Чимину казалось, что он ещё никогда не чувствовал себя так хорошо, как в этот самый момент, не чувствуя голода, болезненно сводящего желудок, и, наконец, выспавшись. Пусть у него ужасно сильно болело всё тело от неудобной деревянной кровати, но в сравнении с тем, как он ощущал себя на протяжении двух суток до этой минуты, Чимин чувствовал себя невероятно хорошо.       Судя по солнцу, уже миновала седьмая стража, а значит Чимин проспал не меньше десяти часов, а может и больше: он плохо помнил успело ли сесть солнце к тому моменту, как он уснул, или ещё нет.       До чувствительных после сна ушей Чимина не спеша доносились чужие шептания, но парень пока не мог разобрать отдельные слова. Все звуки смешивались в один единый шум и пока не до конца проснувшееся сознание отказывалось концентрироваться на теме разговора, лениво открыв лишь один глаз и слушая только одним ухом, а вторые половинки продолжали спать.       Чимин широко зевнул, прикрыв рот ладошкой, и сладко потянулся, зажмуриваясь. На самом деле, он бы поспал ещё некоторое время, даже если уже сейчас чувствовал себя достаточно бодрым для того, чтобы начать день, вот только вернувшиеся воспоминания и способность размышлять вместе с пробуждением, заставили Чимина не зарываться поглубже в одеяло. У него было много вопросов и слишком мало ответов.       Насилу заставив себя вслушаться в чужой разговор, Чимин смог различить лишь голоса говоривших мужчин. Один принадлежал Чонгуку, а второй незнакомому мужчине, судя по всему, старше Чона на лет десять, а то и больше. Всё остальное до сих пор не было слышно, заглушаемое шумом с улицы, откуда слышалось кудахтанье, мычание коров, громкие возгласы девушек и смех деревенской детворы. Поэтому Чимин, понежившись под тёплым одеялом ещё пару минут, всё же откинул одеяло в сторону, вдруг удивлённо обнаруживая себя переодетым в чистые нижние одеяния.       Чимину очень хотелось бы поразмышлять об этом ещё некоторое время, но голоса за стенкой мешали думать ему о чём-то другом, кроме темы разговора. Почему-то Чимину нестерпимо сильно хотелось узнать о чём таком приглушённо, шёпотом, разговаривал Чонгук с незнакомым мужчиной. И если это была родная деревня Чонгука то, значит, в ней должна была жить его семья? От этой мысли, проскользнувшей в голове Чимина, его грудь болезненно сжалась. Значит тут была его жена и ребёнок.       Медленно ступая по глиняному полу вперёд, Чимин уже начал сомневаться, хотел ли он услышать то, что обсуждал Чонгук. В самом начале, когда Чимин только проснулся, он почему-то был твёрдо уверен, что тема разговора непременно была связана с ним самим, однако сейчас, вспомнив о том, где они находились, Чимин с каждым шагом сомневался в этом всё больше и больше. Ему хотелось, чтобы тема была связана с ним, но рассчитывать на это почти не приходилось.       В доме на удивление не оказалось никого, кроме беседующих друг с другом мужчин и крадущегося Чимина, поэтому парень смог остаться незамеченным, еле слышно передвигаясь ближе к нужному месту. Межкомнатных дверей в доме не было, одна лишь входная, поэтому теперь, выйдя из своей каморки, Чимин без проблем смог услышать разговор, видимо, начавшийся недавно.       — …ещё не могу поверить, что это Вы, — произнёс мужчина, почему-то обращаясь к Чонгуку столь уважительно, хотя на деле он был старше. Чимину вдруг подумалось о том, насколько же тот превосходил Чонгука по возрасту, раз был старше, а Чонгук, проживший уже наверняка больше сотни лет, выглядел не старше, чем на двадцать пять. — Мой дедушка много о Вас рассказывал.       — Сянцзян, мы не чужие друг другу люди, ты можешь обращаться ко мне менее формально, — мягко проговорил Чонгук. Чимину неожиданно стало так завидно, ведь с ним Чонгук не говорил с такой мягкостью в голосе уже несколько лет. — Лучше расскажи о… Дедушке? Его ведь звали Чонхён? — неуверенно спросил Чонгук.       — Нет-нет, Чонхён — это мой прадедушка. Он… Его уже давно нет с нами, — с сожалением в голосе ответил Сянцзян. На несколько секунд воцарилась напряжённая, давящая тишина. Даже Чимину стало некомфортно, его мысли вернулись к своему отцу, которого тоже уже не было в живых. — Мне жаль.       — Ничего страшного, — прервал тишину Чонгук, с улицы донесся детский крик, а после заливистый смех. — Этого стоило ожидать, обычные ланши, не заключившие контракт с императором, ведь не бессмертные. Мы с Чанми ещё около пятидесяти лет назад думали о том, что все, кого мы знали, скорей всего уже не ходят по этой земле.       Они вновь замолчали. Со двора донеслось кудахтанье кур, видимо дерущихся между собой, и ворчливое мычание коровы с последующим позвякиванием, словно колокольчик колыхался при ходьбе. Издалека послышалась перекличка лающих собак, громкие мужские возгласы возвращающихся с полей тружеников на отдых, Чимин услышал даже мяуканье соседского кота.       Все эти звуки, кажущиеся с первых минут неприятной какофонией, были слишком непривычны Чимину. Во дворце он никогда не слышал такого шума, тем более его держали подальше от неотёсанных и грубых работников полей, не поддерживающих подобающий, благонравный вид, какой требовали во дворце. Вся эта жизнь казалась Чимину чужой, словно он внезапно попал в совершенно другой мир, спустившись с небес на землю.       А ведь Чонгук всё своё детство провёл в таком месте, он рос, слушая эти звуки с утра до ночи, гоняя тряпичные мячи по запылённым улицам вместе с другими мальчишками, помогая отцу на полях, живя в этом самом хлипком домишке. Чимин вдруг понял, что не знал о Чонгуке ровным счётом ничего. Ему всегда казалось, что Чонгук жил в таких же условиях, что и Чимин с рождения, но парню даже мысли в голову не приходило, что Чонгук жил в подобном месте, так сильно отличающимся от дворца. Чимин не знал даже того, что не все ланши бессмертные.       — Лучше расскажи как вы тут жили всё это время? — спросил Чонгук, его голос стал тише, словно он и не желал получить ответа на этот вопрос, задав его лишь для того, чтобы поддержать угасающий на неприятной ноте разговор.       — Мне многое рассказывали о том времени, когда Вы ушли во дворец, — с воодушевлением начал Сянцзян, в его голосе слышалась ничем не скрываемая гордость. — Говорили, что Вы — герой! Ваш отец в то время пребывал в недобром здравии, он вряд ли осилил бы службу во дворце, а Чон Чонхён, мой прадедушка, был ещё слишком мал и Вы, не раздумывая, взяли всё на себя, несмотря на то, что на днях у Вас состоялась свадьба!       — Я не герой, — усмехнулся Чонгук. — Я сделал то, что должен был. К тому же Чанми более меня заслуживает звание героя. Она, будучи девушкой, последовала за мной во дворец, — голос Чонгука наполнился непонятными Чимину эмоциями. Быть может, если бы он увидел лицо Чонгука, то понял бы что тот чувствовал, но почему-то Чимин сомневался, что даже это не помогло бы ему правильно определить чувства ланши.       — Признаться честно, Вы только никому не говорите, что я Вам это рассказал, — Сянцзян понизил голос, словно передавая самый важный и тайный секрет, который никогда не должен был достигнуть чужих ушей. Чимин напряг весь свой слух, даже глаза закрыл, словно это могло бы помочь ему сильнее вслушаться в разговор. — Все в деревне думали, что Ваша невеста вернётся через несколько дней, потому как ещё не было ни единого случая, чтобы на службу забирали не только одного мужчину, но и женщину. Все ждали несколько месяцев, готовые утешать её в случае неудачи, но, к всеобщему удивлению, она не вернулась! Кстати, где она? — вдруг растерянно спросил мужчина, наверняка озираясь по сторонам. Чимин мог лишь предполагать, открыв глаза и всматриваясь в тень двух фигур перед собой.       — Давай не будем об этом, — с уже привычной и знакомой Чимину грубостью в голосе, ответил Чонгук. Чимин вздрогнул, сжав в руках свободные белые штаны, в его голове заметались тысячи мыслей. До этого момента он был твёрдо уверен в том, что Чанми находилась где-то здесь, в деревне, он почему-то думал, что Чонгук отослал свою жену с ребёнком подальше от службы и дворца, чтобы те жили в мире и спокойствии. Теперь, узнав, что они не были здесь, по спине Чимина неожиданно пробежались неприятные ледяные мурашки, голова распухла, в висках запульсировала боль, а сердце тревожно забилось в груди, словно его тело вспоминало давно забытые чувства.       — Ох, точно, мне так жаль, — сконфуженно пробормотал мужчина уже в который раз за их диалог, они вновь погрузились в смущённое молчание. Наконец, Сянцзян громко прочистил горло и принялся рассказывать о том, как жил его прадедушка, дедушка, отец и он сам. Из этого рассказа Чимин узнал не особо много полезной для него информации, лишь то, что самому Сянцзяну было уже тридцать четыре года, он женат на прекрасной женщине, которую любит всей душой и что у них родилось два сына: старшему десять лет, а младшему всего четыре года. — Как-то так и живём, ничего особо не изменилось с тех пор, как Вы отбыли на службу во дворец.       Чонгук ответил коротким мычанием, кажется, погрузившись в раздумья. Чимин так и стоял около входа в комнатку, где сидели двое, оба находясь в задумчивом молчании. Из рассказа Чимин понял, что никто не мог ожидать того, что Чонгук вернётся из дворца на своих двоих, так ещё настолько скоро и тем более вдвоём с принцем. Обычно из императорского дворца присылали гонцов, оглашавших то, что прошлый волк-воин скончался и на службу должен был приступить следующий, чаще всего действующий глава деревни. Гонец также привозил с собой глиняный горшочек с пеплом скончавшегося ланши и уже в деревне его ставили в отдельную гробницу, в народе прозванную гробницей героев.       Вот только обычно гонцов ждали не ранее, чем через пятьсот лет после ухода прошлого ланши, поэтому теперь, когда Чонгук вернулся живым и так скоро, все понимали, что случилась беда. Простому народу об этом, конечно, не сказали, чтобы не тревожить зазря и огласить уже позже, вместе с решением, которое поможет выйти из этой ситуации, поэтому знали о случившемся лишь два человека: нынешний глава деревни Ланцунь, да его жена, встретившая их вчера на пороге.       Тишина быстро наскучила Чимину, а неприятные мысли, заполнившие его голову, вызывали только недовольство тем, что все в деревне так просто отнеслись к происходящему. Если до этого, только пробудившись, Чимин чувствовал себя прекрасно, а ещё ранее, блуждая по холодному и тёмному лесу, он думал только о своём выживании, то теперь у него был источник питания и защита, и воспоминания о произошедшем неконтролируемо пробрались ему в голову.       Чимин тихо пробрался обратно в комнату, где провёл всю ночь, и лёг на жёсткую кровать с двумя одеялами: одно было постелено на небольшое деревянное возвышение, служившее угрюмым подобием кровати, для придания мягкости, а одним Чимин накрывался этой ночью. Хотя называть это кроватью было бы слишком громким заявлением. Вчера, будучи ужасно уставшим, Чимин мог бы принять за кровать даже простую циновку, постеленную на пол, но теперь, будучи бодрым, он скривился.       Во дворце было не так.       Во дворце всё было не так, как здесь. Чимин чувствовал это слишком ярко и теперь мог своими глазами увидеть каково это — жить вне стен дворца. Раньше А-Чунь иногда рассказывала ему о том, как ей жилось в деревне со своим отцом, но обычно Чимин не слушал её в такие моменты, почему-то подсознательно считая эти рассказы выдумкой. Эта жизнь столь сильно отличалась от жизни принца, что ему не верилось в её существование.       Зато теперь Чимин, взглянув на крохотное круглое окно, выбитое в обшарпанной, покрытой плесенью, стене, не мог поверить, что всё это происходило с ним. Ведь его жизнь не должна быть такой, он никогда не должен был увидеть столь неприглядного вида, никогда не должен был услышать смеха деревенской детворы и грубых голосов мужичков; перекрикиваний женщин, таскающих вещи к реке и несущих обратно вёдра с водой для домашних дел.       Чимину не хотелось в это верить, но это было так. Его отец был мёртв, так безжалостно убитый тем, кого Чимин в прошлом считал как минимум хорошим другом, но впоследствии стал вызывать лишь страх. Император был мёртв, престол был захвачен насильственным путём, а принц прятался в какой-то жалкой лачуге, страшась стать следующим, чьей кровью будет омыта земля.       Чимин сжал челюсти с такой силой, что послышалось скрежетание зубов. Киллиан занял то место, которое принадлежало ему, Чимину. Он лишил его всего: лишил отца, престола и даже единственной подруги. Чимину не хотелось принимать этого, в его груди разгорался огонь недовольства и даже гнева. Его сердце забилось сильнее, а руки бесконтрольно сжали одеяло, лежащее под ним, в попытке хоть как-то справиться с накатившими на него эмоциями. Киллиан не имел права отбирать у него всё это!       Дыхание Чимина продолжало учащаться, словно он занимался активной физической деятельностью, а не лежал в кровати, эмоции забурлили в нём бесконтрольным потоком. Больше не в силах справляться с этим, Чимин подорвался с места и стал беспокойно наматывать круги по комнате, его мысли не останавливались ни на секунду, он даже не заметил как шаги его стали громче.       — Ты проснулся? — Чонгук заглянул в комнату, встречаясь с расширенными зрачками и удивлённо вскидывая брови. — Что случилось?       — Исчезни! — раздражённо крикнул Чимин, его желудок вдруг громко заурчал. — Я хочу есть.       — Тут нет слуг, — Чонгук тихо выдохнул, прежде чем ответить на заявление Чимина. — Если хочешь есть — иди и приготовь себе сам.       — Мне сложно! Почему ты просто не можешь понять этого?! Почему ты так ненавидишь меня, хотя я ничего тебе не сделал?! — выкрикнул Чимин, срываясь с места и пробегая мимо Чонгука, грубо отталкивая его с прохода. Чимин быстро разобрался куда бежать и вылетел из дома, чуть не сбивая резко открывшейся дверью женщину на пороге.       Парень слышал за своей спиной мягкий голос Чонгука, спрашивающий о том, в порядке ли та, отчего огонь всё сильнее захватывал его грудь. Чимин не понимал на что злится, ведь подобное отношение Чонгука для него не было чем-то необычным и простые разговоры едва ли могли бы помочь. Тем более подобные ссоры вызывали у Чимина лишь неприятные эмоции, поэтому со временем их стало намного меньше и он даже умудрился привыкнуть к ним, больше не реагируя настолько ярко, как раньше.       Вот только на этот раз Чимин словно вернулся в то самое время, когда Чонгук начал показывать свою неприязнь, и принц, не зная как на это реагировать, раздражался и злился. С тем временем настоящий момент имел одно лишь различие: гнев Чимина больше не был направлен только на одного человека. Теперь он охватывал словно всё вокруг. Солнце, неизменно светившее на небосводе; землю, всё такую же твёрдую, как и раньше; людей, продолжающих жить своей жизнью, словно ничего не случилось; Чонгука, совершенно не понимающего его чувства и не желающего входить в его положение. Словно все вокруг сговорились и решили делать вид, что император не умер, что жизнь Чимина не перевернулась с ног на голову. Словно Чимин не являлся истинным принцем.       На пути Чимина вдруг что-то возникло и парень, бежавший до этого так быстро, как только мог, не успел затормозить, спотыкаясь о нечто маленькое, едва доходящее ему до пояса. Чимин со всей скоростью, которая у него была, полетел вперёд, на твёрдую землю, сдирая кожу с ладоней и коленок, разрывая нижние одеяния от сильного трения. Всё его тело болезненно заныло и он уже развернулся, чтобы накричать на наглого человека, выскочившего перед ним, как застыл.       Прямо перед ним лежал ребёнок, которого он видел ещё совсем недавно, тот младший сын семьи Чон, что так испуганно жался к ноге своей матери, когда они с Чонгуком только прибыли. Вот только теперь этот ребёнок лежал перед Чимином, кажется, даже не дыша. Его глаза были умиротворённо закрыты, а из носа тонкой струйкой шла кровь, окрашивая его бледную детскую кожу алым. Ребёнок не двигал ни одной своей конечностью, его кожа на щеке, кажется, была содрана от падения, потрёпанные одежды разлохмачены ещё больше.       Глаза Чимина распахнулись, сердце забилось в болезненно быстром ритме, а на лбу выступил ледяной пот. Чимин не сводил взгляда с ребёнка, лежавшего перед ним, его дыхание с каждой секундой становилось всё чаще, вопросы в голове возникали один за другим, сначала это было что-то отвлечённое, но постепенно цепочка мыслей, словно следуя какому-то зову, привела его к ужасному осознанию.       Что этот ребёнок тут делал? Почему он один? Где его мама? Зачем он выбежал навстречу Чимину? Он пострадал? Ребёнок мёртв?       Чимин убил ребёнка.       От этой мысли Чимин испуганно отшатнулся назад, его сердце билось ещё быстрее, каждым ударом отдаваясь шумом в ушах и болью в груди. Воздух вокруг стал словно раскалённой магмой, с каждым судорожным вдохом наполняя лёгкие Чимина жаром. Его голова стала неожиданно тяжёлой, она болезненно распухла, словно страшные мысли били по черепной коробке молоточками прямо изнутри.       Чимин совершенно не знал что делать, перед ним лежал бездыханный ребёнок, но у парня не было ни единой мысли о том, как он мог ему помочь и нужно ли это было, если ребёнок уже мёртв. Чимина никогда не учили как помогать людям, ему никогда даже сталкиваться не приходилось с теми, кому нужна была помощь, лишь в последний день его пребывания в замке, в ту страшную ночь, когда на его глазах погибло множество людей. Но Чимин не являлся причиной смерти ни одного из них.       А теперь являлся. Теперь из-за него умер человек, этот маленький человечек, который едва пришёл в этот мир, который смотрел на них с Чонгуком своими огромными испуганными глазами, который крохотными ручками сжимал платье своей матери. Чимин даже не обратил на него внимание в тот момент, но теперь, смотря на его бледное лицо, в голове сами по себе возникли воспоминания о том, каким невинным и трогательным выглядел этот ребёнок, представ перед Чимином вчера.       Мысли Чимина резко прервались. Его глаза, которых он не смел сводить с лежащего перед ним малыша, заметили едва уловимое движение, словно ребёнок сделал вдох. Чимин замер, стараясь даже не дышать в попытке уловить хоть ещё одно движение, но самого парня так сильно трясло, а в ушах гудела кровь, что он вряд ли заметил бы землетрясение или извержение вулкана, поэтому Чимин так и не смог понять: ему показалось или ребёнок на самом деле не был мёртв.       А если не был, что Чимин должен был сделать? Как ему помочь?       Чимин готов был расплакаться в этот самый момент, его глаза наполнились слезами. Раньше, когда он был во дворце, даже если бы произошло нечто подобное, рядом всегда были служанки и слуги, которые непременно прибежали бы на помощь, увели бы принца и сами решили все возникшие проблемы так, что Чимин бы и не увидел больше пострадавшего ребёнка. А император, узнав об этом, точно выставил бы всё так, словно ребёнок сам виноват в том, что попался под ноги принцу.       Но сейчас рядом не было служанок, готовых решать все проблемы за него, не было императора, который бы снял с Чимина всю вину. Сейчас был лишь он сам, да ребёнок, безжизненно лежащий перед ним. Никто не мог оправдать Чимина, он остался наедине с тем, что должен был начать испытывать уже давно, никто не мог сказать ему «это всего лишь ребёнок слуги», сейчас для Чимина это был такой же человек, как он сам. И именно это ощущение было новым для Чимина. Что его окружали такие же люди, как он сам.       Внезапно ребёнок всхлипнул и болезненно простонал, но так тихо, что этот звук чуть не заглушила стремительно несущаяся по венам кровь. Глаза Чимина стали ещё больше, его руки дрожали невероятно сильно. Он не знал чем помочь, не знал даже что пострадало у этого мальчика, а тело почему-то не двигалось, словно помнило о чём-то, что не мог вспомнить Чимин.       — Больно, — просипел еле слышно ребёнок, его глаза всё так же были закрыты, но теперь наполнились слезами, в то время как Чимин уже дрожал всем телом и по его щекам были размазаны солёные капли вперемешку с грязью и кровью из разодранных после падения ладоней. Чимину необходимо было помочь этому мальчику, но его знаний и умений было недостаточно для этого, его голова была заполнена совсем не тем, чем хотелось бы в этот самый момент Чимину. Он чувствовал себя невероятно беспомощным, смотря на то, как лицо мальчика исказилось от боли, будучи не в силах ему помочь.       Чимину хотелось крепко зажмуриться, закрыть уши руками и ничего не слышать, не видеть, чтобы больше не чувствовать этих странных, неприятных и отвратительных ощущений беспомощности от вида страдающего мальчика. Хотелось убежать, но его тело не двигалось, хотелось закрыть глаза, но его веки не опускались, хотелось помочь, но он был беспомощен и ему самому требовалась помощь. Чимин был слишком слаб.       Хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл на помощь, решил все его проблемы. Чтобы пришёл кто-нибудь сильный, кто смог бы сделать то, что не мог сделать Чимин.       Он вдруг замер.       Кто-нибудь, кто способен помочь. Чонгук всегда знал что делать, а если не Чонгук, то кто-нибудь в деревне, даже те же самые родители мальчика, точно могли бы помочь. Они наверняка сталкивались с чем-то подобным, у них же были дети, не могло же это произойти в первый раз. На крайний случай в любой деревне должен был находиться хоть один лекарь, вот он точно смог бы помочь, имея достаточно знаний и умений.       Чимин, больше не раздумывая ни секунды, подорвался с места, схватил застонавшего от боли мальчика на руки и резко поднялся на ноги, как вдруг ребёнок начал морщиться, причмокивать губами и словно пытался что-то сказать. Чимин уже сделал несколько шагов вперёд, когда изо рта мальчика начала извергаться еда прямо на нижние одежды Чимина, до этого ещё относительно чистые, если закрыть глаза на пятна крови и грязь после падения. Парень поморщился в отвращении, уже собираясь инстинктивно сбросить противный груз с рук, но следующее, что донеслось до его ушей — странные звуки снизу.       Чимин испуганно опустил взгляд вниз, видя, что мальчик всё ещё лежал у него на руках, его лицо было покрыто рвотными массами и кровью из носа. Тут до Чимина дошло и он как можно скорее повернул голову ребёнка на бок, параллельно с этим стараясь удерживать равновесие сам и не уронить свою ношу на землю, чтобы мальчик не пострадал ещё сильнее.       Как только все неприятные звуки затихли, Чимин сорвался на бег, в этот момент не замечая даже того, как сильно он прихрамывал, не в силах переносить полный вес тела на подвёрнутую во время падения ногу. Сейчас всё, что волновало Чимина — как можно скорее добраться до дома, от которого он уже успел убежать достаточно далеко в не особо густой лес, расположенный в противоположной стороне от полей. Здесь не было людей, поскольку мало кому требовалось ходить в эти места, в то время как вся жизнь деревенских людей была сосредоточена в домах и на полях.       Чимин бежал так быстро, как только мог, наверное, ещё быстрее, чем бежал до того, как сбил мальчика с ног. Его сердце теперь билось ещё больше и, может быть, он бы начал волноваться о том, как бы оно не выскочило у него из груди, если бы в голову могла проникнуть хоть единственная мысль, кроме тех, что судорожно метались у него в голове, боясь, что если Чимин будет бежать не достаточно быстро, что если он промедлит ещё хоть минуту, то мальчик точно погибнет.       Он совсем не представлял то, как выглядел со стороны, а вид его был поистине устрашающий. Его лицо было залито слезами, что никак не прекращали литься из глаз, на щеках была размазана грязь и кровь, нижние одежды были напрочь испорчены, а на руках у него был не менее плохо выглядящий ребёнок. Но пугал больше всего даже не общий вид Чимина, а скорее его глаза, наполненные смесью ужаса, волнения, беспомощности, паники и на дне горел какой-то ещё непонятный, еле различимый огонёк, который как раз толкнул его на то, чтобы схватить ребёнка на руки, не бросить его от отвращения и сейчас бежать со всех ног к тем, кто мог помочь. Этого огонька прежде не было в глазах Чимина, а может он просто не помнил об этом, но он был уверен, что если бы раньше произошло нечто подобное, то он бы вряд ли стал помогать.       Чимин пинком распахнул дверь знакомого дома, она с грохотом впечаталась в стену. Парень, весь взъерошенный, будучи живым воплощением выражения «жалкое зрелище», влетел внутрь, панически осматриваясь вокруг. На шум вышли Чонгук с Сянцзяном и, только они увидели состояние стоявшего на пороге, их лица исказились от ужаса. Чонгук уже открыл рот, но из него не вылетело ни единого звука, когда Чимин, на грани истерики, прокричал, едва не срывая голос:       — Помогите ему! — Чимина затрясло ещё сильнее, все чувства словно усилились во сто крат, из его глаз продолжали литься слёзы, а взгляд был до ужаса испуганным. Сянцзян моментально оказался возле сына, забрав мальчика из рук Чимина и парень, больше не чувствуя тяжести в руках, рухнул на пол, срываясь на громкие рыдания от всего того, что разрывало его изнутри. Оно было неизвестным и болезненно впивалось в закостенелое сознание Чимина, не привыкшее к изменениям, жившее всю жизнь совсем иначе. Его словно разрывало изнутри, отрывало куски живой плоти, заставляя истекать кровью, но всё, что могли видеть окружающие — это его громкие завывания, крупную дрожь, бившую всё тело и крупные капли слёз.       Неожиданно, на спину легла чья-то тёплая рука. Чимин не сразу почувствовал прикосновение к себе, слишком поглощённый внутренним ураганом, который словно сносил всё построенное им ранее. Оно было прочное и твёрдое, уплотнённое убеждённостью в своей правоте и безнаказанности, выстроенное за годы одинаковых ситуаций, неизменных даже с течением времени. Но теперь, когда бушующая буря сносила выстроенное ранее, оно вырывалось с корнями, болезненно разрывая живую и чувствительную плоть.       — Чимин, — донесся до его ушей голос Чонгука, только сейчас парень почувствовал лёгкие поглаживания по спине. — Посмотри на меня, — Чимин оторвал голову от пола, на котором сжался в дрожащий рыдающий комок, смотря на присевшего перед ним на корточки Чонгука. Мгновение и Чимин, не раздумывая дважды, кинулся вперёд, пряча лицо в одежде на груди ланши.       — Я так испугался, — сквозь всхлипы начал говорить Чимин, слова бесконтрольным потоком лились у него изо рта. — Я просто бе-ежал… Я бежал и он- Я не хотел… Я н-не видел его, — замотал головой Чимин, — прав-да, не видел, я не спе-ециально. Это было… Я не знал что д-делать, — Чимина затрясло ещё сильнее, когда в голове от собственных слов возникли ещё свежие воспоминания. Чонгук приобнял парня, поглаживая его по спине. — Я б-боялся, что уб-бил его.       Чимин продолжал о чём-то бессвязно говорить, его слова превратились в одно непонятное рыдающее месиво и он даже не думал о том, слушают ли его. Чимину казалось, что не расскажи он об этом, не произнеси всё это вслух, и это точно разорвало бы его изнутри. Он испытывал слишком много всего, эти чувства были незнакомые, страшные и болезненные, Чимин просто не мог и не знал как с ними справляться.       Чонгук молчал, позволяя Чимину выговориться. Он поглаживал парня по спине одной рукой, второй прижимая к себе ближе, совсем не брезгуя от всего того, в чём была одежда Чимина. Спустя какое-то время, когда рыдания сменились всхлипами и икотой, Чонгук покрепче обнял Чимина и поднялся вместе с ним на ноги, уходя в комнату, где парень спал этой ночью. Чимин был так вымотан уходящей истерикой, забравшей все его силы, что его мышцы отказывались двигаться даже для того, чтобы зацепиться за Чонгука, чтобы не упасть.       Ланши аккуратно усадил обмякшего парня на кровать и куда-то ушёл, возвращаясь через несколько минут, которые Чимин провёл в почти бессознательном состоянии. Он так глубоко погрузился в себя, что не замечал пролетавшего времени, казавшегося сейчас одной секундой. Чонгук вернулся с чистой одеждой, влажной тряпкой и глиняной баночкой. Он отложил всё это в сторону, подошёл к Чимину и мягко потянул с него одежду. Чимин, словно находясь не в этой реальности, безропотно подчинялся, позволяя Чонгуку раздеть себя до нижнего белья.       Отложив грязную одежду, Чонгук взял влажную тряпку, принявшись аккуратно стирать грязь и запёкшуюся кровь с ладоней и коленей Чимина, прикасаясь едва ощутимо, но даже если бы он давил сильнее, парень сейчас едва ли почувствовал бы боль, он лишь пустым взглядом наблюдал за тем, как его ранки, оставшиеся после падения, постепенно становились чище. Когда вся грязь была смыта, Чонгук потянулся за глиняной баночкой, в которой была сильно пахнущая травами мазь зеленоватого цвета. Ланши нанёс её на все повреждения тонким слоем, отчего ранки слегка защипало и Чимин неосознанно болезненно зашипел.       — Потерпи, скоро всё пройдёт, — в голосе Чонгука была такая нежность, какую Чимин не слышал с той самой ссоры. И вся она принадлежала ему, Чимину, но почему-то ожидаемой радости он не ощутил, лишь его уголки губ слегка дёрнулись вверх, через секунду вернувшись в прежнее положение. Сейчас Чимин был слишком вымотан, внутри него было поле боя, усеянное трупами его прежней жизни. И, как обычно бывало после шумных, кровопролитных сражений, когда они заканчивались, наступало мёртвое спокойствие. — Оденься, когда мазь подсохнет, а я пойду проверю как мальчик, — Чонгук закрыл баночку, взял полотенце и покинул Чимина, оставляя его одного.       Теперь Чимин один стоял посреди того поля боя, что было усыпано мёртвыми телами словно благоухающими ярко-алыми цветами. Он ощущал себя маленьким мальчиком, столкнувшимся с тем, что было слишком тяжёлым и губительным для ребёнка. Мальчиком, единственным выжившим в этом сражении, испуганным ребёнком, не знающим что теперь делать с оставшимся после боя хаосом.       Чимин не знал сколько он так просидел на кровати, не двигаясь и не произнося ни слова, пустым взглядом смотря в стену перед собой. Когда к нему, наконец, стали возвращаться силы, Чимин смог ощутить неприятно ноющую боль в голени, саднящие колени с ладонями и гуляющий по телу холодок от того, что он всё ещё сидел в одном нижнем белье, так и не одевшись, хотя мазь уже давным давно высохла.       Чимин глубоко вздохнул, шумно выпуская воздух из лёгких, и всё же нашёл в себе силы для того, чтобы подняться, принявшись одеваться. Его движения были медленными и вялыми, взгляд бессмысленно блуждал по пространству вокруг, не останавливаясь на чём-то конкретном. Как только на Чимине оказалась чистая одежда, он упал обратно на кровать, тут же морщась от боли в лодыжке.       Его слух вдруг уловил три знакомых голоса из соседней комнаты и один незнакомый. Это был мужчина, скорее даже парень, может быть слегка старше Чонгука, а может его возраста. Чимин улёгся на кровати удобнее, неизвестно зачем принявшись вслушиваться в разговор за стеной. Женщина охала и вздыхала, выслушивая про два перелома своего ребёнка и другие, более мелкие повреждения. Было слышно как мужчина утешал свою жену, приговаривая, что их сын жив, а это — самое главное. Чонгук вставлял лишь какие-то реплики, уточняя состояние мальчика и серьёзно ли то или иное повреждение.       Чимин, больше не желая слушать эти разговоры, от которых его сердце неприятно сжималось, накрылся одеялом с головой, стараясь думать о чём-то другом. Вот только его мысли никак не могли отойти от этой семьи, продолжая крутиться вокруг них. Когда домой успела вернуться женщина? Её ведь не было, когда прибежал Чимин, а значит она пришла позже, но парень этого не услышал, слишком поглощённый внутренней борьбой. Вопросов о том, кем был тот парень, отвечающий на вопросы Чонгука о состоянии ребёнка, не возникало — это точно был лекарь.       До ушей Чимина донёсся громкий всхлип женщины, парень неприятно поёжился, ещё выше натягивая одеяло, желая как в детстве спрятаться под ним от всех проблем. Вот только если под одеялом Чимин мог хоть как-то спрятаться от внешних раздражителей, выбивающих его из равновесия, то от самого себя спрятаться не получалось. Его мысли, наконец, отошли от семьи Чон, но то, куда они пришли, Чимину нравилось ещё меньше, ведь с мальчиком всё было относительно в порядке, по крайней мере он был жив, а парня, что нравился А-Чунь, уже ничего не могло вернуть к жизни. Чимин вспомнил взгляд девушки в тот момент, когда стрела пронзила горло её возлюбленного, он вспомнил как быстро изменилось её выражение лица, как оно исказилось болью.       И теперь, услышав всхлип Линчжу, Чимин вдруг подумал о том, как, должно быть, было больно А-Чунь в тот момент, как ей было сложно собрать себя и вернуться к тому, чтобы увести Чимина в более безопасное место, оставив тело своего возлюбленного. Ведь сейчас женщина всё никак не могла успокоиться лишь из-за того, что её сын пострадал, но он не погиб и мог поправиться. А у А-Чунь даже такой маленькой надежды на что-то лучшее не было.       Мысли Чимина прервали чужие, еле слышные шаги. Парень даже не заметил бы чужого присутствия, если бы вторженец остановился в проходе, не став заходить дальше, но сейчас некто стоял прямо рядом с кроватью Чимина, взирая на парня сверху вниз. Чимин поёжился от ощущения чужого взгляда на себе, слишком явно чувствуя его присутствие, и аккуратно стянул с головы одеяло, боясь увидеть перед собой Чонгука, даже если эти опасения были более, чем глупыми: шаг взрослого человека был бы намного тяжелее, а этот был таким лёгким, словно шёл ребёнок.       Впрочем, Чимин не ошибся в своих предположениях. Перед ним стоял тот самый мальчик, старший ребёнок семьи Чон — А-Лянь. Именно этот мальчик отвёл Чимина с Чонгуком к бочке с водой, когда они только прибыли сюда. С самого начала, когда Чимин только увидел этого мальчика, он почувствовал себя некомфортно рядом с ребёнком, мельком заметив его взгляд на себе, когда Чонгук его умывал. Но в тот момент Чимин не особо обратил на это внимание, будучи слишком уставшим, зато теперь он едва удержался от того, чтобы не передёрнуть плечами под этим слишком взрослым взглядом ребёнка.       — Здравствуйте, — уважительно начал мальчик, замолчав на секунду, чтобы дождаться ответа, которого не последовало. Чимин только кивнул в знак того, что он его слушал. — Я бы хотел Вас поблагодарить и извиниться перед Вами, — Чимин удивлённо вскинул брови, не совсем понимая что привело А-Ляня к нему, хотя внутри что-то неприятно заскреблось от мимолётных догадок. Чимин совершенно не хотел, чтобы они подтвердились. — Спасибо, что Вы спасли жизнь моему брату, спасибо, что не оставили его там одного, — Чимин прикусил губу, из его груди словно выбили весь воздух. Кажется, Чонгук никому не рассказывал о том, что именно произошло, а может и сам не понял из сбивчивого рассказа Чимина, значит остальные могли подумать, что к травмам ребёнка Чимин не был причастен и, более того, что он был героем, спасшим мальчика от смерти. — И я бы хотел извиниться перед Вами. Когда Вы прибыли, я, по своей глупости, посчитал, что Вы — плохой человек и отнёсся к Вам с презрением. Но Вы, оказывается, хороший человек, Вы — герой. Мне очень жаль, что я доставил Вам неудобства своими неверными выводами, — пристыженно проговорил мальчик, опустив голову.       Чимин словно проглотил язык. Он не знал как ответить и что он должен был сказать. Этот мальчик, которому только десять лет, пришёл к Чимину сам, поняв свою ошибку, которая ошибкой, по сути, и не являлась. Он поблагодарил Чимина, попросил у него прощения за то, за что не должен был. Раньше Чимин бы с радостью принял эти извинения и ещё поиздевался бы над ребёнком, пристыдив ещё сильнее, но теперь он не мог вымолвить ни слова.       Его бедное сердце в который раз за этот день разрывалось, всё его прошлое словно охватывало огнём, уничтожая его, заставляя сгорать заживо. Чимин не готов был расстаться с прошлым, не готов был отпустить его, но оно сгорало у него на глазах, превращалось в пепел, укрывающий весь внутренний мир Чимина словно слоем серого снега.       Чимину было страшно и больно, он не понимал себя, не понимал окружающего мира, который вдруг изменился словно по щелчку пальцев. Раньше для него всё было понятно и просто — все люди были обычными слугами, теми, кем Чимин мог с лёгкостью руководить, даже чьи чувства подчинялись приказам принца. Они не были живыми, они были обычными вещами, расходным материалом, на смену которому придёт другой в случае, если старый придёт в негодность. Именно так Чимин представлял себе окружающих его людей и это было просто, это было невероятно легко — воспринимать их таким образом, не заботясь о чужих жизнях и чувствах.       Вот только теперь эти люди перестали быть неживыми предметами, подчиняющимися его приказам. Теперь это были живые существа, такие же, как он сам, способные чувствовать, умеющие злиться, веселиться, плакать, испытывающие боль так же, как и сам Чимин. Теперь ничто не подчинялось контролю Чимина, всё словно утекало сквозь пальцы и он не мог даже выкрикнуть приказ всем заткнуться и исчезнуть с его глаз, чтобы больше никогда не видеть причину таких неприятных ощущений.       — Ну, кхм, — произнёс мальчик, так и не дождавшись ответа. Он неловко помялся на одном месте, подождав ещё пару секунд, но не заметил от Чимина ни сопротивления, ни чего-либо ещё, поэтому развернулся и прошмыгнул мимо стоящего в проходе Чонгука, убегая к брату и родителям. Чимин всё продолжал смотреть на то место, где только что стоял мальчик, пока перед его глазами не появилась фигура Чонгука.       Чимину хватило одного лишь взгляда на ланши, чтобы опустить глаза и пристыженно поджать губы. Он никогда не испытывал этого прежде и не знал как описать это чувство, захватившее его грудь, но он чувствовал нестерпимо сильное желание извиниться перед Чонгуком. Словно ланши мог наругать его за молчание прежде, наверняка застав весь монолог мальчика и бездействие Чимина. Словно Чонгук мог заглянуть внутрь Чимина и понять то, что самому парню ещё не было понятно.       Но Чимин промолчал. Его губы и язык отказывались двигаться, голосовые связки не издавали ни единого звука, всё его тело застыло, будто Чимин — крохотный испуганный зверёк, жертва перед грозным и опасным хищником, готовым накинуться на свою добычу в любой момент. Вот только никто накидываться на него не собирался, Чонгук продолжал стоять над Чимином, молча смотря на него, словно пробираясь внутрь, пытаясь заглянуть в самую душу Чимина и понять его мотивы поступков. Но в этом Чимин мог с уверенностью разочаровать Чонгука — он сам себя не понимал.       — Ты оделся? — наконец прервал напряжённую тишину ланши. Чимин коротко кивнул, покрепче сжав одеяло, натянутое до шеи, в ладонях, саднящих из-за соприкосновения с грубой тканью. — Я сейчас позову целителя, — дал знать Чонгук, уходя за лекарем, всё это время ожидающим за стенкой.       Через пару секунд в проходе появился улыбчивый паренёк, на вид даже младше Чимина, что слишком сильно отличалось от представлений о его возрасте после услышанного голоса. Его тёмные волосы были небрежно завязаны в хвост, из которого вырвалось множество прядей, теперь торчащих в разные стороны, придавая пареньку взбалмошный вид вместе с его юношескими чертами лица.       Вот только стоило ему посмотреть на Чимина, как его улыбка пропала в тот же момент и он едва удержал странный небольшой мешочек в своих руках, чуть его не выронив. Его глаза широко раскрылись, как, наверное, не раскрывались никогда в жизни, рот открылся в удивлении, но из него не вылетело ни единого звука. Паренёк не мог подобрать слов, постоянно то открывая, то закрывая рот.       Чимин непонимающе нахмурился, переводя вопросительный взгляд на Чонгука, но тот явно тоже был в замешательстве, встав позади лекаря, не понимая почему тот остановился и в чём причина заминки. Чимин с Чонгуком растерянно переглянулись, после чего вновь вернули взгляд к застывшему пареньку, который, наконец, издал свой первый звук с того момента, как зашёл в комнату. Он лишь коротко охнул, словно неверяще.       — Байхэ, — пробормотал лекарь, мешочек всё же выпал из его рук, с тихим стуком упав на пол. Чонгук тут же наклонился и поднял его, теперь тоже смотря на Чимина, в его глазах появилось понимание, но сам Чимин всё ещё сидел в растерянности, которая стала даже сильнее, чем в самом начале. Чонгук тихо прошёл дальше в комнату, положил мешочек на кровать рядом с Чимином, еле слышно вздыхая, верно готовясь к какому-то серьёзному разговору. Именно так Чонгук вздыхал каждый раз, когда им с Чимином необходимо было поговорить о чём-то крайне важном.       — Простите? — неуверенно начал Чимин, чувствуя себя глупо от того, что единственный в этой комнате не понимал причины подобной реакции, хотя паренёк произнёс неизвестное Чимину слово так, будто это всё объясняло. Но это не объясняло ровным счётом ничего, по крайней мере для Чимина. — Байхэ? О чём Вы? — Чимин бегал взглядом от лекаря к Чонгуку и обратно, даже сев, чтобы понять что сейчас происходило, хотя он не был уверен, что готов выслушать объяснения в данный момент. Для него было слишком много потрясений, ударяющих по нему один за другим, не давая ни секунды на передышку. И теперь судьба, кажется, решила его добить.       — Вы… Вы не знаете? — теперь лекарь выглядел чересчур растерянным, его эмоции на лице вмиг сменились неверием, а после он вовсе сделался оскорблённым, словно Чимин над ним насмехался, задав этот вопрос. Вот только на губах Чимина всё не появлялось улыбки — он в самом деле не понимал о чём идёт речь и теперь, когда паренёк отреагировал на его вопрос столь странным образом, Чимин ещё больше растерялся.       — Ему ещё не успели об этом поведать, — наконец пояснил Чонгук и, если Чимину казалось, что ранее лекарь широко раскрыл глаза, то теперь они открылись ещё шире. Он немигающим взглядом уставился на Чимина, лишь сделав вдох, но забыв выпустить воздух из лёгких, так и застыв на одном месте.       — Поведать о чём? Что такое это ваше «байхэ» и почему я должен об этом знать? — Чимин впился испытывающим взглядом теперь в Чонгука, на что тот вздохнул, присев на корточки перед Чимином. — Что происходит? Почему он побледнел? — Чимин кинул взгляд на бледного, точно труп, лекаря, взирающего на него с таким шоком, будто увидел свою смерть в лицо.       Чонгук открыл рот, чтобы начать говорить, сердце Чимина принялось гулко биться в груди, будто он принялся бежать во всю прыть. Вот только параллельно с Чонгуком, заговорил ещё и лекарь, поэтому их голоса слились в один, произнося одно и то же, только с разными эмоциями: Чонгук почти безразлично, а лекарь со странным воодушевлением, наконец выйдя из оцепенения.       — Это легенда о Белом Журавле…       Они оба замолчали, кажется, ожидая, что кто-нибудь из них продолжит, Чимин же находился в таком же непонимании и растерянности. Он никогда не слышал об этой легенде, поэтому их слова не дали ему ни крупицы осознания происходящего. Чонгук, наконец, кивнул и приглашающим жестом показал, чтобы лекарь продолжал рассказ, а сам пересел на кровать рядом с Чимином.       — Существует легенда о Белом Журавле, ей уже множество сотен лет…       Когда-то давно, много лет назад, когда человечество только начинало вступать на свою нишу в пищевой цепи, люди разбились на множество разрозненных кланов, вечно враждующих друг с другом. Землю бесконечно омывала кровь, весь мир погрузился во мрак, погряз в смерти и пороках, люди жили в постоянном страхе за свою жизнь, а близкие узы забылись под ужасом нескончаемых войн. И так уж издавна повелось, что люди, погружённые во тьму, не в силах справиться с выпавшими на их долю трудностями самостоятельно, искали кого-то более сильного, того, кто мог привнести свет в их жизни даже самой тёмной и непроглядной ночью. Но никто из смертных людей не был в силах разогнать тьму, поэтому всё, что оставалось у людей — это вера в то, что высшие силы помогут им спастись.       У людей было множество божеств, к которым они приходили просить помощь, каждый клан имел своих собственных божеств, чаще это было нечто эфемерное и непонятное людям, неподвластное им, как, например, стихии или объекты природы. Но один клан выделялся тем, что их божество было особенным, их божество когда-то было живым, умерев героической смертью.       Как-то раз, в разгар очередной битвы за плодородные земли, ядовитое копьё было выпущено в сердце вождя клана. Он уже готовился встретиться со своей смертью, готов был погибнуть на поле боя, потеряв всё: земли, клан и, самое главное, свою жизнь. Вот только копьё не достигло своей цели — оно попало в спасающегося с поля битвы журавля, напуганного громкими возгласами и льющейся рекой кровью, тем самым сохранив жизнь вождю и решив исход битвы, позволив клану отвоевать плодородные земли.       В тот момент, чудом уцелев в кровопролитной битве, вождь понял — это был знак высших сил. Белый журавль стал их посланником небес, позволившим прожить весь последующий год не ведая о голоде, он стал их спасителем. Вождь, помня о благе, о второй жизни, подаренной ему белым журавлём, похоронил его со всеми почестями, словно уважаемого человека, а не павшую на поле боя птицу, коих было множество. Народ того клана, благодарный за сытую жизнь и выигранную битву, с чистой душой приходил к возведённой могиле Белого Журавля, поклоняясь ему, принося дары, благодаря за все блага, подаренные Белым Журавлём и молясь ради светлого и мирного неба над головой.       Люди совсем не ведали о том, что дух Белого Журавля слышал все их молитвы, принимал все дары и постепенно стал обретать разум и силы, обращаясь в самое настоящее божество, взращенное искренними благодарностями и молитвами обычного народа. Это божество, прозванное байхэ, искренне желало совершать добро, так же, как люди делали это для него, не оставив его тело на поле боя в груде таких же, окровавленных и мёртвых. Байхэ желал того же, чего желали люди, молящиеся ему — мира и света.       Он принимался за все молитвы людей, которые были ему по силам, исполняя все желания безвозмездно, но в итоге получая от народа больше, чем отдавал сам. Постепенно он обретал всё больше сил, байхэ оберегал земли клана, посылая им хороший урожай и плодородие, со временем клан становился всё больше и могущественнее, всё больше людей приходило поклоняться в уже сооруженный в честь байхэ храм, принося ему множество даров.       Но люди совсем не были готовы к стремительно растущему населению, вожди больше не справлялись с контролем и сердца народа почти охватила тьма, не имея достойного предводителя. Байхэ не желал такого исхода для тех, кто искренне в него верил, кто подарил ему право на существование, потому, обретя достаточно силы, он ступил на землю в форме того, кого люди могли с лёгкостью принять и понять — человека.       Он обрёл свою форму с приходом нового дня, на рассвете, когда первые лучи яркого рыжего солнца едва касались верхушек деревьев, проливая свет на землю, а утренняя роса ещё не успела бесследно испариться. Его ноги были омыты росой, лицо озарено светом, а белые волосы развивались на тёплом ветру, знаменующем новое начало, новый день и новую жизнь.       Байхэ встал во главе клана, прозвав себя Чэньлу. Под его покровительством клан стал процветающим, люди в нём были счастливы. Пока другие земли были охвачены бесконечными войнами и тьмой, земли под предводительством Чэньлу обрели мир и счастье, народ больше не боялся за свои жизни, уверенный в том, что божество, что вело их на тропе жизни, обязательно будет их оберегать и хранить долгожданное спокойствие.       Поэтому другие кланы, прознав про столь заманчивые места, устав от бесконечного страха, пришли просить Чэньлу помочь так же и им, принести покой в их земли. Байхэ, всегда отличаясь чистотой души, принял всех, кто просил у него помощи, расширяя свои земли без единой пролитой капли крови. Таким образом Чэньлу встал во главе великой и могущественной империи Цзингуо.       Жителям Цзингуо казалось, что их земли больше никогда не охватит хаос. Но даже Чэньлу не был всесилен, земли империи были слишком огромны и неподвластны всего одному божеству. Как бы байхэ ни пытался поддерживать мир на всей территории, в некоторых отдалённых местах появлялась нечисть, отравляя жизнь простому народу, заставляя дрожать от страха перед смертью и вновь охватывая земли тьмой.       Потому Чэньлу принял решение созвать с земель всех пяти присоединившихся к империи кланов пять сильнейших человек, обладающих силой не только физической, но и духовной. Он поделился с ними своими знаниями об истреблении злых духов, обучил их тому, как обрести гармонию с собой и своей Ци, как использовать её для защиты людей.       Эти люди вернулись на свои родные земли и стали передавать полученные знания всем желающим. Те, кто ступал на путь совершенствования тела и духа, стали зваться заклинателями, а пятеро, обученных лично Чэньлу, обрели бессмертие, достигнув наивысшей точки гармонии с собой и окружающим миром. Они создали свои ордены и кланы заклинателей, передававя знания из поколение в поколение и защищая свои земли от злых духов.       Чэньлу прожил множество веков, видел как поколения сменяли друг друга, как круговорот жизни начинался заново сотни раз, и только он не был подвластен этому круговороту, выбиваясь из всеобщего заведённого порядка. Байхэ не желал вечной жизни и вечного правления, потому принял решение стать простым смертным и закончить свою жизнь так же, как все вокруг.       Только перед тем, как покинуть бесконечную тропу жизни, Чэньлу отправился к ланши и попросил их защиты, решив тем самым доказать людям добрые намерения ланши и защитить свой род, своих далёких потомков. Ланши, заключая контракт, больше не были подвержены старению, они обретали немеренную силу, обязуясь защищать того, кто заключил с ним контракт до конца своих дней и исполнять все их приказы.       Таким образом, прожив столько веков, что он сбился со счёту, Чэньлу, наконец, обрёл покой, дожив до глубокой старости и покинув этот мир с улыбкой на своих старческих губах. Лишь кровь его текла в венах его потомков, воскресая раз в три сотни лет в тех, кто не отличался от обычных людей ничем, кроме белых волос и чистейшей души, желающей уберечь людей от ошибок. Благодаря этому императоры, в которых воскресала кровь байхэ, возвращали на земли империи свет, вновь даря людям надежду, счастье и мир.       — Такова история нашей с Вами империи, байхэ Чэньлу смог сделать то, что не удалось ещё ни одному государству за всю историю человечества. Он подарил своему народу свет и счастье даже после своей смерти, — с восхищением закончил рассказ лекарь, его глаза сияли от гордости и счастья, будто он знал Чэньлу лично, прожив вместе с ним долгие годы.       Чимин потерял дар речи, его взгляд впился в собственные длинные белые волосы, спадающие плавными локонами на его плечи, так с утра и не перевязанные лентой в хвост. Он никак не мог поверить в то, что только что услышал, ему казалось, что это всё было какой-то совершенно не смешной, глупой шуткой, вот только в голосе паренька было столько искренности и чистоты, что сомневаться не приходилось — он в самом деле верил в только что произнесённые им самим слова.       — Ты бессмертный? — задал вопрос Чонгук, его брови на протяжении всего рассказа всё сильнее сближались друг с другом, а на моменте, когда лекарь дошёл в своём повествовании до пяти бессмертных и пяти орденах заклинателей, взгляд Чонгука сделался тяжёлым.       — Что Вы, что Вы! — воскликнул лекарь, замахав на ланши руками. — Я ещё слишком далёк от бессмертия, даочжан всегда говорил, что у меня в голове один ветер и никакие медитации меня не спасали! Хотя даочжан говорил, что моё желание исцелять людей может далеко меня завести! Он хвалил мои навыки врачевания, — с гордостью поделился лекарь, но, не увидев радости на лицах собеседников, неловко хихикнул и почесал затылок.       — Где сейчас все кланы заклинателей? — Чонгук перевёл серьёзный и тяжёлый взгляд на паренька, чья улыбка вмиг померкла, его лицо сделалось темнее грозовой тучи.       — Разве Вы не знаете? — без веселья спросил лекарь. Теперь, когда он не вёл себя столь ребячески, он казался на несколько лет старше, словно он уже обогнал в возрасте Чонгука, подстать своему голосу. — Я могу понять почему принц Пак остался в неведении, но Вы ведь не жили во дворце всю свою жизнь…       — Я этим никогда не интересовался, — отмахнулся Чонгук, не желая распространяться о своей жизни до того, как он прибыл во дворец. Лекарь тяжело вздохнул, его взгляд потух.       — Около двух сотен лет тому назад император возжелал ещё большего величия, он желал вечной жизни и вечного правления, поэтому созвал во дворец двоих оставшихся в живых ещё со времён правления Чэньлу бессмертных, а также троих сильнейших заклинателей из других орденов. Он множество лет обучался у них заклинательству, но не достиг высот на этом пути, потому, охваченный завистью и злобой, он решил, что те делали это специально, не желая передавать ему свои знания. В наказание он казнил их. Но даже этого показалось ему недостаточно — его злоба всё не утихала, он отдал приказ казнить всех, кто занимался заклинательством, он разгромил крупнейшие кланы заклинателей. С тех пор все совершенствующиеся прячутся в страхе за свою жизнь, уровень духовных сил у всех слишком мал, поскольку в империи больше не осталось крупных кланов с прославленными наставниками. Остались лишь небольшие, неофициальные поселения, да бродячие заклинатели, истребляющие злых духов на своём пути, — лекарь безрадостно, подавленно усмехнулся. — Но он попал в рытую собой же могилу. Тот император, покинув Безмятежный Залив, где испокон веков жили предки Чэньлу, дабы проверить строительство нового дворца, нарвался на злых духов и те растерзали его тело столь сильно, что его сын, придя на то место вскоре после его смерти, не смог найти ничего, кроме разорванной одежды и трупа ланши, с которым у них был заключен контракт.       Комнатка погрузилась в безрадостное молчание, каждый думал о своём. Лекарь пребывал в не самом лучшем расположении духа, вспомнив о том, что омрачало жизнь каждого ныне живущего заклинателя; Чонгук узнал о том, как погиб его предшественник, ведь тот император, что призвал его, будучи ещё совсем юным двадцатилетним парнишкой, не желал распространяться о смерти своего отца, точно стыдясь этого. А Чимин смотрел пустым взглядом в одну точку перед собой. Его голова болезненно распухала от потока информации, которую скрывали от него всю жизнь.       Он особенный? В нём возродилась кровь байхэ? Вот только целитесь сказал, что те, в ком возраждалась кровь байхэ, непременно желали помогать людям встать на правильный путь и пролить свет в их жизни. Но разве Чимин был таким? Никогда в своей жизни он не чувствовал ни малейшего желания кого-то спасти и кому-то помочь. Он никогда не знал как «правильно», ведь его «правильно» было тем, чего он желал сам и очень часто в это не входили желания остальных, наоборот, противореча им. Чимин не мог поверить, что кровь байхэ могла возродиться в нём.       — Вот только, — прервал тишину лекарь, его голос был пропитан ужасом, словно он вспомнил нечто пугающее. Он поднял взгляд на Чимина, его дыхание участилось. — Что… Что случилось? — дрожащим голосом спросил целитель. — Ведь что-то страшное, да? — Чимин застыл, его взгляд остекленел. — Даочжан говорил, — лекарь шумно втянул воздух носом, словно собираясь с силами, чтобы сказать следующую фразу, от которой у всех пробежали ледяные мурашки. — Что возродившаяся кровь байхэ покинет Безмятежный Залив лишь в том случае, если Цзингуо вновь погрузится во тьму, чтобы вернуть свет на земли империи.       Чимин почувствовал, как всё его тело пробила дрожь, голову пронзила ужасающая боль. Он зажмурился, не желая видеть этого полного ужаса и одновременно надежды на спасения взгляда. Лекарь смотрел на него так, словно Чимин был тем, кто обязательно должен всех спасти, кто будет тем, кто прольёт свет на земли Цзингуо. Кто станет героем.       Но Чимин не был героем. Он не хотел быть им, не желал спасать других, предпочитая свою жизнь чужой. Чимин не хотел, чтобы на него возлагали надежды так, словно он был тем, кто знал куда двигаться дальше и что делать. Словно он обладал достаточной силой для того, чтобы стать предводителем, взяв на себя эту огромную ответственность.       — Вы ведь покинули дворец ради этого? — донёсся до его ушей голос лекаря. Чимин яростно замотал головой, закрыв уши руками, его глаза наполнились слезами. Только недавно он жил беззаботной жизнью, капризничая по поводу и без, болтая ногами, сидя на дереве и сочиняя музыку, а теперь от него ждали столь грандиозных свершений, от него ждали, что он станет спасителем. Чимин три дня назад потерял своего отца, потерял престол и всё, что у него было. Чимин больше не был принцем, теперь он был никем.       — Я не… Нет… Я не принц, — на грани безумия и истерики проговорил Чимин, его голос скакал, слёзы бесконечным потоком лились из глаз. — Я не байхэ… Я не тот, кто вам нужен, найдите другого, — Чимин почувствовал чьё-то прикосновение к себе и замотал головой ещё сильнее, отшатнувшись от руки, как от огня. Он слышал, как лекарь что-то говорил о важности его миссии, как до него пытались достучаться, но все слова, звуки, смешались в единый неразборчивый шум. Чимин жмурился так сильно, что его глаза начали болеть, но это было последним, что его сейчас волновало. Он не желал кого-либо слышать или видеть, ему хотелось вернуться к тому, что было, во дворец, где он мог жить спокойной, беззаботной жизнью.       Чимин не заметил, когда остался один, забившись в угол комнаты, плотно прижав руки к ушам и спрятав лицо к прижатым к груди коленям. Его била крупная дрожь, из груди вырывались нескончаемые всхлипы, всё лицо было мокрым от слёз. Чимин продолжал мотать головой, хотя в этом уже не было надобности, с его губ слетали слова о том, что он не сможет, он не будет их героем и спасителем. Пусть это сделает кто-то другой, пусть Чонгук станет героем, но не он, Чимин. Всё, чего он хотел — это спокойствия.       Чимин задыхался от рыданий, вжимаясь в угол всё сильнее, словно это помогло бы спрятаться от всех, кто желал видеть в нём спасителя, от ответственности и его «миссии», как сказал лекарь тогда, когда Чимин уже слышал лишь обрывки фраз, прорывающиеся сквозь шум в ушах. Все ощущения и звуки слились в единое непонятное месиво, огромным цунами захватывая Чимина, погружая его всё глубже в пучину безумия.       Всего этого было слишком много для одного дня, хотя это ещё даже не был вечер, Чимин только недавно проснулся и уже испытал так много всего, сколько не испытывал за всю прожитую им жизнь. Чимин не знал как с этим справляться, он запутался, словно в сетях, и теперь тонул глубже. Барахтался, пытался вдохнуть воздух, но вдыхал лишь яд, погружаясь на дно всё сильнее и сильнее, словно эти сети утягивали его за собой, желая утопить окончательно, без надежды на спасение.       Чимин открыл глаза лишь тогда, когда на улицу уже опустилась тьма. Он не заметил как провалился в бессознательное состояние и не помнил как дошёл до кровати, тем более как укрылся одеялом, ведь последнее, что осталось в его памяти — как он зажался в угол этой комнаты и безостановочно рыдал. Зато теперь рядом с его кроватью стояла полупустая чашка с отваром каких-то успокаивающих трав, а одеяло было заботливо подоткнуто со всех сторон.       Комната, где всё это время находился Чимин, была погружена во мрак, лишь тусклое сияние свечи доносился откуда-то из другой комнаты. Всюду было так тихо, что Чимин с лёгкостью смог различить едва уловимый шелест перелистываемых страниц — кто-то читал в одной из соседних комнат. С улицы доносился шум лёгкого ветерка и редкий зов какой-то одинокой ночной птицы, от крика которой у Чимина по спине пробежали мурашки.       Он вновь закрыл глаза, повернулся и постарался уснуть. Сон не шёл. Крик птицы всё сильнее расшатывал и так неустойчивое состояние Чимина, а темнота, царящая вокруг, не делала лучше, заставляя парня открывать глаза от каждого шума, даже если это были всего лишь крысы. Из-за дрожащего света, льющегося в проходе, тени прыгали и Чимин, каждый раз распахивая веки, впивался в них взглядом, испуганно замирая. Тем более теперь, когда Чимин знал, что монстры в темноте не были всего лишь выдумкой.       Чимин вдруг вспомнил, как чувствовал чужое присутствие рядом с ними, когда они с Чонгуком ночью шли в лесу. Тогда он подумал, что это всего лишь разыгралось его воображение и на самом деле никого не было, но теперь Чимин думал о том, что тогда рядом с ними на самом деле могло быть что-то. Что-то, чего Чимин ещё никогда в жизни не видел.       Чимин поёжился. Теперь, даже если он закрывал глаза, перед ними возникали какие-то страшные и непонятные картинки, совсем не расслабляя и не настраивая на сон. Он, похоже, проспал не один час, так что сейчас, мало того, что он был напуган, так ещё и выспался, поэтому оставалось всё меньше шансов найти спасение во сне.       Наконец, Чимин откинул одеяло в сторону, залпом выпил отвар трав и, тихонько поставив чашку обратно, босыми ногами аккуратно наступал на пол, почти бесшумно передвигаясь. Если сейчас кто-то до сих пор не спал, то Чимин мог посидеть с этим «кем-то», а если неизвестный уже собирался спать, то Чимин просто заберёт свечу и вернётся в комнату.       Свет шёл из соседний комнаты, где лежал пострадавший ребёнок. Чимин неприятно съёжился, но всё же просунул голову в проём, из-за стены аккуратно заглядывая в помещение. Оно не отличалось чем-то необычным — циновка на полу, где лежал накрытый одеялом ребёнок, небольшая подставка для благовоний, которую давным давно никто не чистил — на ней скопилось достаточно много пепла, смешанного с пылью. А рядом с подставкой, установив на неё свечу, сидел Чонгук, перелистывая страницы книги с рыхлыми и пожелтевшими страницами плохого качества.       Чимин покрепче схватился за стену, просунул голову посильнее, но всё ещё оставался незамеченным, поэтому воспользовался моментом и аккуратно, будто стыдливо, заскользил взглядом по Чонгуку. Раньше Чимин часто наблюдал за ним на тренировочном поле, всматриваясь в мощные, отточенные годами движения. Но в последние дни произошло слишком много всего и Чимин забыл о своей повседневной рутине любования Чонгуком, поэтому теперь, всматриваясь в мягкие черты лица, освещённые тёплым дрожащим светом, Чимин желал как можно дольше остаться незамеченным.       Чимин не мог поверить, что этому человеку было около ста пятидесяти лет, что этот человек воспитывал не только его отца, но и деда, прадеда, а может и прапрадеда. Каждый раз, когда Чимин задумывался о возрасте, равном этому, ему представлялся кто-то, кто был бы огрубевшим столь долгой жизнью, с серьёзным лицом и грубыми чертами лица, ведь ланши при дворце приходилось не только отдыхать, но и воевать. А потом Чимин смотрел на Чонгука и не мог поверить, что столь невинно выглядящий человек мог прожить так долго и уметь убивать. Те руки, которые удерживали его в детстве от падений, совсем не были похожи на те, что были способны причинить вред хоть одному живому существу.       — Долго будешь стоять? — раздался тихий шёпот Чонгука, кажущийся слишком громким в ночной тишине. Чимин вздрогнул от неожиданности и едва не упал, в последний момент схватившись за стену. — Почему не спишь?       — Не спится. А ты? — глупо переспросил Чимин, проходя в комнатку на носочках и присаживаясь рядом с Чонгуком.       — Слежу за состоянием А-Бао. Сянцзян ушёл спать, ему на рассвете на поля, — ответил Чонгук, перелистывая страницу, Чимин заинтересованно заглянул в книгу, внутренне удивляясь. Иероглифы, написанные на страницах книги, принадлежали определённо двум людям — одни были аккуратными и могли бы с лёгкостью уместиться ровно в квадрат, в то время как вторые написаны были небрежно и будто бы в спешке, черты скакали, а некоторые сливались в единое пятно, делая их чтение почти невозможным.       — Кто написал эту книгу? — спросил Чимин, возвращаясь на своё место, отодвинувшись обратно на пару цуней от Чонгука и подняв на него взгляд.       — Я и Чанми, — коротко ответил Чонгук, его губы тронула едва заметная улыбка и, если бы Чимин не следил за выражением его лица столь внимательно, то не заметил бы её — она испарилась так же быстро, как испаряется утренняя роса с первыми лучами солнца, попавшими на неё. Сердце Чимина неприятно сжалось, он поджал губы и опустил взгляд, не заметив, что теперь Чонгук следил за его реакцией. — Каждая пара в Ланцунь обязана переписать эту книгу прежде, чем они смогут осуществить три поклона.       — О чём она? — спросил Чимин, внутри него интерес боролся с тем, как неприятно ныло где-то глубоко в груди.       — Это легенда о богине-волчице и воине, что влюбились друг в друга. Когда-то давно богиня спустилась в земной мир в виде прекрасной чёрной волчицы, желая понаблюдать за людьми не с небес. Она была наивна и чиста душой, потому не могла предположить, что люди, охваченные страхом, не примут её, а некоторые вовсе откроют на неё охоту из-за её необычного угольно-чёрного меха. Люди серьёзно ранили её и она бы погибла, если бы её не нашёл воин, затерявшийся в лесу после разгрома его войск. Он вылечил её, откормил и отогрел, а когда народ пришёл за её мехом, он боролся за неё и был тяжело ранен. Тогда волчица обратилась в прекрасную девушку с длинными чёрными волосами и теперь уже она спасла воина от гибели. Они влюбились в чистые сердца друг друга, желали быть вместе, но остальные боги гневались на богиню-волчицу и поставили её перед выбором: либо бессмертная жизнь богини вдали от воина, которого боги убили бы за связь с богиней, либо смертная людская жизнь рядом с возлюбленным. Тогда волчица, не задумываясь, сделала свой выбор в пользу воина и они прожили счастливую человеческую жизнь, а их потомки теперь образовали деревню Ланцунь.       Чонгук замолчал, Чимин тоже не спешил что-то говорить, обдумывая сказанное ланши. Он никогда не слышал эту легенду полностью, от начала до конца, и никогда даже не предполагал, что богиня могла так просто, не задумываясь, отказаться от своей вечной жизни и божественных сил в пользу какого-то там смертного. Она ведь пожертвовала всем, что у неё было ради возлюбленного, чтобы оставаться рядом с ним, чтобы спасти его. Чимин не мог представить, чтобы кто-то был в состоянии отказаться от всего ради любви.       — Чонгук.       — Чимин, — начали они одновременно и оба замолчали, позволяя собеседнику продолжить говорить. Чонгук вздохнул и кивнул, чтобы первым говорил Чимин.       — Почему именно ты пошёл на службу? Разве во всей деревне не нашлось кого-то, кто мог бы пойти вместо тебя? У тебя же была жена, почему должен был пойти именно ты? — негромко спросил Чимин, прижав коленки к груди и устроив на них подбородок, посматривая на Чонгука.       — На службу должен отправиться глава деревни, но мой отец был в недобром здравии, когда пришли звать ланши на службу, а мой брат был ещё слишком мал. Поэтому во дворец отправились мы с Чанми, думая, что нас, как мужа с женой, примут вдвоём. И мы не ошиблись. Император тогда как раз собирался жениться и приставил Чанми к императрице, а я служил ему, — ответил Чонгук, вкладывая кусочек ткани в книгу и откладывая её в сторону. — Чанми не желала оставаться в деревне, поскольку её обязательно вынудили бы выйти замуж во второй раз, а может и вовсе вынашивать детей от одного из купцов, проезжавших мимо.       — Что?! — удивлённо раскрыл глаза, воскликнув, пожалуй, слишком громко, из-за чего А-Бао начал ворочаться, а Чонгук приложил палец к губам, прося быть потише. Он проверил температуру ребёнка, укрыл его одеялом получше и вернулся на своё место.       — Наше поселение не столь большое и из легенды понятно, что мы все друг другу приходимся пусть и дальними, но родственниками. Когда мы странствовали, до того, как император Чэньлу спас нас от постоянного бегства, это не было большой проблемой, но теперь, когда мы осели на постоянном месте, связи стали ближе и нам необходимо «разбавлять» нашу кровь, — с сожалением в голосе произнёс Чонгук, его взгляд не был наполнен болью, но печалью так точно. — Все девушки пытаются выносить первенца не от парня из нашей деревни.       — Это ужасно, — поморщился Чимин. — А как же любовь? Преданность?       — Это необходимость, Чимин. Мир более жесток, чем ты можешь себе представить, — вздохнул Чонгук, его взгляд был прикован к книге, написанной им и Чанми.       На улице стоял жаркий летний день, пот стекал по их спинам ручьями и делать что-либо совершенно не хотелось, но обязанности не могли ждать, поэтому, дождавшись, когда самая жара спадёт, двое отправились к небольшому недавно возведённому домику. Его обустройство ещё не было до конца закончено и лак на досках лишь досыхал, не позволяя парню и девушке переселиться в их общий дом.       — Чонгук! — раздался возмущённый возглас девушки, идущий из домика, где двое сидели уже несколько часов, что-то упорно записывая в книгу. — Что это такое? — рассмеялась юная особа, едва переступившая порог двадцати лет.       — Роза, — с некой гордостью, уворачиваясь от лёгкого удара, ответил Чонгук. В книге, которую им выдали для записи легенды, на последней странице, красовалась чернильная роза, нарисованная, однако, очень неаккуратно. Было видно, что рисовавший, пусть и старался, но навыков ему явно не доставало, чтобы получилось что-то сносное.       — Йа, это серьёзное дело! — не переставая смущённо смеяться, сказала Чанми, пихая парня в плечо. — Мы должны поскорее это закончить, а не дурачиться.       — Да брось, скучно же просто так писать, — фыркнул Чонгук, откинул кисточку и распластался на циновке, раскинув руки и ноги звездой.       — А мне кажется, каллиграфия — довольно занимательное занятие, — девушка подпёрла подбородок рукой, с улыбкой наблюдая за Чонгуком, срываясь на смех от того, как парень сморщился, мотая головой в протест сказанным словам. — Ты же даже никогда не пробовал. Искусство — это на самом деле интересно. Мама всегда говорила, что только человек с тонкой душой способен понять искусство, — улыбка Чанми сменилась на грустную, но не исчезла.       — Хочешь сказать, что у меня толстая душа? — выгнул бровь Чонгук, вся грусть девушки испарилась, как только домик наполнился её звенящим смехом, словно множество маленьких колокольчиков мелодично порхали на ветру.       — Ты же знаешь что я имею в виду! — посмеиваясь, шутливо возмутилась девушка, через пару секунд всё же сумев найти спокойствие и с лёгкой улыбкой поясняя свои слова. — Я не думаю, что ты не способен понять искусство, просто у тебя нет к этому интереса. Тебе ведь никто не рассказывал, что поэзия может вызывать доселе неизведанные чувства, созерцание живописи может отправить тебя в самые разные уголки нашего мира и подарить гармонию, а музыка может помочь заглянуть в самую душу исполнителя. Искусство помогает услышать мысли творца, увидеть его воспоминания, а может помочь открыть нечто новое и в тебе самом, прямо вот тут, — девушка ткнула пальцем в грудь Чонгука, после мягко уложив руку на солнечное сплетение, грея своим теплом.       — Мне кажется моя душа всё же слишком толстая для этого, — помахал руками Чонгук, словно отгоняя от себя всё, что было произнесено ранее.       — Совсем нет! — возмутилась Чанми, продолжая упорствовать и стоять на своём. Если бы они сейчас стояли, она бы точно очаровательно топнула ногой в дополнение к надутым губам. — Даже то, что ты нарисовал розу, это ведь выразило тебя, ведь так? Я могу предположить, что ты думал обо мне, когда рисовал её, и думал точно о чём-то приятном. Может быть о моей улыбке, когда я увижу её, поэтому ты старался и выводил каждую черту, — девушка с удовольствием увидела, как вытягивалось лицо Чонгука. — Я ведь права?       — Да ты точно читаешь мои мысли! — воскликнул Чонгук, подорвавшись с циновки и выставив в шутливом защитном жесте руки.       — Может быть читаю, — загадочно улыбнулась Чанми. — Это легко сделать, посмотрев на искусство. Всё искусство идёт из самой души человека и забирает с собой её частичку. Поэтому любое творение отчасти живое, хранящее в себе чувства, переживания и воспоминания человека, создавшего его. Часть этого самого человека.       — Хочешь сказать, что эта роза оторвала от меня кусок? — Чонгук начал ощупывать себя, как бы ища пропажу, вновь заставляя Чанми залиться громким смехом, кисточка выпала у неё из рук, оставив кляксу на циновке.       — Именно это я и хочу сказать, — всё ещё хихикая, ответила Чанми. — Но ты не увидишь того, что забрала у тебя эта роза. Потому что это внутри, — девушка положила руку себе на грудь, Чонгук перестал ощупывать себя и посмотрел на Чанми, зачем-то повторив её движение. — И, знаешь, — вдруг вновь заговорила она, подняв на Чонгука свои сияющие жизнью глаза, от которых парень просто не мог отвести взгляд, заглядевшись в эти тёмные омуты с россыпью звёзд в их глубине. — Искусство не только забирает, но и отдаёт. Может быть не способен понять полученное в этот самый момент, но потом, в какой-то момент, ты вдруг подумаешь, что ты — цельный.       — Я и сейчас вроде цельный, — приподнял одну бровь Чонгук, Чанми хихикнула и вновь пихнула присевшего рядом парня в плечо.       — Дурак, я же говорю про душу, — беззлобно поругалась Чанми. — Может быть сейчас ты этого не чувствуешь, потому что не осознаёшь, а может у тебя ещё нет чего-то, что разбило бы твою душу. Но искусство всегда сможет залечить твои раны, оно — словно мазь, которую мы наносим на ссадины. В начале может щипать, но лишь для того, чтобы рана затянулась быстрее и не оставила за собой следов. Так происходит и с твоей душой. Люди и события будут ранить тебя, а искусство всегда сможет стать тем, что соберёт тебя заново. Это точно не будет прежняя версия тебя, но она будет обновлённой и более сильной.       — Иногда ты меня пугаешь, когда говоришь о таких серьёзных вещах, — передёрнул плечами Чонгук, взял кисть и макнул кончик в тушь.       — Моя мама была очень мудрым человеком, — еле слышно произнесла Чанми, её голос был наполнен грустью и невыразимой болью, но это не было теми разрушающими чувствами, которые люди испытывают после потери близких, когда не могут двигаться дальше и плачут сутками на пролёт, не принимая реальность. Нет, это была светлая грусть принятия произошедшего.       Никто не был вечен, так и родители Чанми не смогли побороть страшную болезнь, медленно увядая на глазах у единственной, тогда ещё десятилетней дочери. Она была ребёнком, когда осталась сиротой, не знающей к кому податься и кто смог бы её защитить. Поэтому Чанми стала сильнее, воспитала себя сама, бесконечно погружаясь в искусство и обретя поддержку в лице своего лучшего друга детства — Чонгука.       На самом деле именно это всегда восхищало Чонгука в Чанми. То, какой сильной она была, как стойко перенесла все выпавшие на её долю трудности. Может быть, ей в этом помогло искусство, может быть сила духа, заложенная в неё с самого рождения. Может быть её мать в самом деле была невероятно мудрым человеком, способным поддерживать своего ребёнка даже после смерти, живя в её сердце как самая крепкая опора. Чонгук не знал, но восхищался ей и невероятно сильно желал узнать что же скрывалось там внутри, чтобы увидеть, понять и научиться.       Тогда Чонгук даже представить себе не мог, что тот их разговор перерастёт в нечто более серьёзное, что Чанми научит его чувствовать искусство и творить самому, научит залечивать свои раны нежными переливами флейты, мазками туши или рассказывать свои мысли в прекрасной поэзии. Со временем, конечно, Чонгук научился стойкости и без искусства, тренируя своё тело и дух бесконечными сражениями, но в самом начале, когда они только попали во дворец и были юными, ничего не понимающими ланши, только вступившими на службу, Чонгуку это помогло не сломаться.       Чанми была невероятно сильной и чувственной девушкой. Она могла показывать свою стойкость, которой восхищались даже мужчины их деревни, а могла быть трепетно хрупкой и нежной, когда держала в руках кисть, исправляя очередной иероглиф Чонгука и в сотый раз объясняя как написать его правильно и красиво, или когда её пальцы порхали над струнами гуциня, создавая невозможно эмоциональные мелодии.       Чанми была необычайно важным человеком в жизни Чонгука. И таковой осталась даже после своей смерти, оставив неизгладимый отпечаток на его душе.       Чонгук вынырнул из воспоминаний, как только его мысли дошли до смерти Чанми. Он тяжело вздохнул, вспоминая то, о чём хотел поговорить с Чимином ещё в тот момент, когда они начали говорить одновременно. Он долго подбирал нужные слова, впервые не зная что сказать Чимину и как поднять необходимую тему, как вдруг почувствовал тяжесть на своём плече. Чимин уснул.       Чонгуку оставалось лишь вновь вздохнуть. Завтра будет ещё день, может быть последний его день, а может быть нет. Но в любом случае у Чонгука ещё будет время на то, чтобы поговорить с Чимином, обсудить с ним произошедшее в далёком прошлом и спросить о его воспоминаниях, ведь теперь, когда он увидел реакцию Чимина на произошедшее с мальчиком, Чонгук не был уверен в том, что его выводы насчёт принца были верны. И если они окажутся неверными, то, прежде чем навсегда уйти из деревни, оставив Чимина здесь, Чонгук обязательно извинится и объяснится с ним.       Но это будет завтра, а сейчас Чонгук, стараясь не потревожить сон Чимина, аккуратно поднял его на руки, направляясь к выделенной для парня комнате. С осторожностью уложив его на кровать, Чонгук укрыл его одеялом, подоткнул его со всех сторон и вернулся в комнату к А-Бао, чтобы проследить за его состоянием. Чонгуку было о чём подумать, многое необходимо было обдумать, чтобы прийти к какому-то выводу. Для этого у него была вся ночь впереди.

***

      Чимину казалось, словно он уже видел эту картину, а может просто ощущал схожие чувства, словно вот-вот что-то должно было произойти, пока на улице лил дождь. Крупные капли барабанили по крыше, звоном отдаваясь во всём доме, все жильцы хлопотали вокруг: женщина готовила на свою семью и на новоприбывших, мужчина со старшим сыном что-то чинили, Чонгук ненадолго прилёг поспать после бессонной ночи.       Чимин не вдавался в подробности их дел, сидя на крыльце, под небольшим навесом. Он прижал ноги к груди, обхватив их руками, и так сидел на прохладных ступеньках, кутаясь в свою постиранную, но разодранную мантию, в которой он прибыл в это место. Чимин не понимал почему надел её именно сегодня, на самом деле он даже не думал, когда надевал её утром, выглянув из-под одеяла и почувствовав неприятный холодок от плохой погоды.       Наверное, Чимин выглядел странно, сидя вот так в одиночестве на крыльце, в порванной мантии принца, пока его длинные, светлые волосы находились в полном беспорядке. В этот самый момент он совсем не выглядел как принц, даже на высокопоставленного чиновника не походил. Скорее он был похож на деревенского дурачка, решившего надеть найденную где-то мантию, несмотря на её неряшливый внешний вид.       Чимин тихо вздохнул. Его глаза бесцельно блуждали по хмурому небу, затянутому тучами; по влажной земле; по лужам, в которых натянутая поверхность воды ежесекундно вздрагивала от ударов тяжёлых капель. На удивление на улице было много деревенских ребят: все они прыгали в грязи, бегали друг за другом и веселились, словно только они видели яркое солнце сквозь плотную завесу туч.       — В этом году весна выдалась дождливой, — раздался знакомый голос лекаря. Чимин не заметил как тот подошёл, но не испугался и не вздрогнул, чувствуя вполне ожидаемое опустошение после столь насыщенных эмоциями нескольких дней. Парень лишь промычал в ответ, кинув взгляд на умостившегося рядом лекаря.       Некоторое время они сидели в тишине: Чимину не хотелось ничего говорить, даже просить уйти, хотя на самом деле чужое присутствие не особо напрягало; лекарь, в свою очередь, молча смотрел на поникшего парня рядом с собой, чьи белые волосы так сильно отличались от волос обычных жителей империи. Казалось, им не о чем было говорить. Они почти ничего не знали друг о друге и даже если лекарь поведал Чимину столь важную легенду, он всё равно не знал принца как обычного человека, а не выходца из той самой легенды.       — Принц Пак, — начал лекарь, Чимин открыл рот, собираясь было что-то сказать, но с его губ всё же не слетело ни единого звука. Он лишь коротко кивнул, выражая своё внимание. — Я бы хотел извиниться за то, что… — целитель запнулся, подбирая нужные слова для описания произошедшего. — Что взвалил на Вас всю эту информацию, предварительно не подготовив Вас к ней. Мне искренне жаль, что это повлияло на Вас так сильно, — в его словах не было и доли фальши, он не говорил это из-за приказа императора или из страха перед принцем и его капризами. Нет, в этот раз всё было по-другому, так же как с А-Лянем. Целитель в самом деле искренне чувствовал вину за произошедшее.       Чимин не знал что ответить. Ему в голову совершенно ничего не приходило, она была такой пустой, какой, кажется, никогда не была, словно дождь вымыл из неё все ненужные и нужные мысли, оставив за собой лишь чистый холст. Он не был уверен, что должен ответить что-то вроде «ничего страшного, это я виноват, простите», как обычно отвечали слуги, когда случайно сталкивались с Чимином в проходе и, опережая его извинения, которых точно не последовало бы, произносили свои. Он не чувствовал себя виноватым и, тем более, не хотел извиняться за свою реакцию, не считая её обременительной для других.       Тем не менее, лекарь продолжал смотреть на Чимина так, словно тот должен был что-то ответить. Парень совсем не знал что отвечать на извинения. Обычно он вообще никак не отвечал, игнорируя нечто подобное, не считая это важным. Как же он ошибался. Как же Чимину хотелось знать хоть немного из того, что делали обычные люди, чтобы в этот самый момент не моргать глупо глазами в попытке судорожно придумать реакцию на извинения.       Так и не найдясь с ответом, Чимин пожал плечами. Это было простое действие, которое, казалось, он выполнял множество раз в своей жизни, но сейчас оно ощущалось по-другому. Что-то внутри неприятно заскребло, словно эта реакция была не совсем подходящей для подобных извинений, словно он должен был ответить нечто более содержательное, чем обычный жест, выражающий некую отстранённость. Чимин впервые в жизни задумался о том, как его действия влияли на людей.       Краем глаза Чимин наблюдал за лекарем, чувствуя себя некомфортно из-за своей же реакции. У Чимина было такое ощущение, словно он ошибался всю жизнь и теперь продолжал совершать те же самые ошибки, с одним лишь отличием — осознанием её наличия, но всё ещё без возможности её распознания. Это сидело в нём тяжёлым грузом, словно на грудь положили многотонный камень, сдавливающий и мешающий свободно дышать.       Целитель зачем-то кивнул на реакцию Чимина, хотя прямого взгляда на себе он не видел. Его выражение лица поменялось, сделалось таким же, как тучи над их головами, но на губах, несмотря ни на что, появилась улыбка, пусть и грустная. Из его груди вырвался вздох, словно он набрал воздух в лёгкие, чтобы сказать что-то ещё, но не решился. Он опустил голову, его взгляд был устремлён туда, где рядом с небольшой возвышенностью крыльца скапливалась небольшая лужа, постепенно разрастаясь, наполняясь всё большим количеством воды.       Дождь не прекращался. Он лил сплошной стеной с самого утра, так же как Чимин с самого утра сидел на крыльце, наблюдая за играющими ребятишками, падающими с неба каплями, очищая ранее невероятно забитую мыслями голову. И теперь, когда он смог этого добиться, пришёл лекарь, разрушив небольшой мирок Чимина, который он так старательно строил все эти часы, возводя вокруг себя новые стены взамен старых, недавно разрушенных. Но вот они снова были сломаны. Чимин вновь утратил покой.       — Зачем Вы пришли сюда? — с неким раздражением произнёс Чимин свои первые за этот день слова. Целитель удивлённо вскинул брови, его взгляд выражал полное недоумение, словно парень задал невероятно глупый вопрос.       — Как же зачем? Чтобы извиниться, — ответил лекарь, слегка отодвигаясь, стараясь сделать это незаметно. Но Чимин уловил движение, внутри него всё сильнее разгоралось раздражение, словно это действие невозможно сильно оскорбило его.       — Вы!.. — горячо начал Чимин, собираясь привычно сорваться на том, кто разрушил его покой, как позади них отворилась дверь и раздался строгий голос.       — Чимин, — оборвал его речь Чонгук. Парень насупился, крепче прижав колени к груди и по-детски надув губы. — Не хочешь прогуляться со мной? — уже мягче сказал ланши, сделав несколько шагов, оказавшись вне навеса. Крупные капли дождя сразу же впитались в его одежду и волосы, но он больше не сделал ни шага, ожидая ответа Чимина.       Парень с некой обидой фыркнул, надеясь, что Чонгук примет это за отказ. Но Чонгук всё так же продолжал стоять и ждать его. Создавалось ощущение, что у Чимина не было выбора. Тогда он задумался. В последние годы Чонгук редко шёл на контакт первым, если того не требовала ситуация, лишь в последнее время их отношения стали немного мягче и, конечно же, Чонгук уже несколько лет не приглашал Чимина прогуляться, избегая какого-либо контакта с ним. А это значило, что у предложения Чонгука могло быть лишь две причины: либо тот хотел вновь сблизиться с Чимином, либо хотел сказать нечто важное, о чём хотел поговорить наедине, без лишних ушей.       В любом случае отказываться было бы слишком глупым решением, ведь такого шанса у Чимина больше могло не быть. Парень поспешно поднялся на ноги, уже совсем забыв про лекаря и своё желание его обругать за разрушенный покой. Он, не обращая внимание на дождь, вышел из-под навеса, пристроившись рядом с двинувшимся куда-то вперёд Чонгуком. Они шли под дождём, не произнося ни слова, промокнув в считанные секунды и, если бы не шум бьющихся о землю капель, то тишина между ними могла бы быть некомфортной.       Чимин шагал рядом с Чонгуком, заложив руки на спину и исподтишка наблюдая за ним. Чонгука не особо волновала его мокрая одежда, стекающая с волос вода, попадающая также и в глаза. Кажется, его не тревожил даже идущий рядом Чимин, на него он не взглянул ни разу за всё время, пока они куда-то шли, добираясь до окраины деревни.       Чонгук не смотрел по сторонам и шёл так уверенно, что Чимин понял — у их прогулки была конечная цель. Парню не хотелось молчать, ему хотелось поговорить хоть с кем-то, кого он знал, а не строить новые связи с другими людьми. Пусть даже Чонгук ненавидел его, Чимину хотелось простого общения с кем-то знакомым, словно это могло приблизить его к тому месту, куда он больше никогда не вернётся.       Но Чимин молчал. Он молчал, ожидая когда они придут в место назначения, либо когда Чонгук первым начнёт разговор. Ланши тоже не спешил начинать говорить, его шаги казались тяжелее, чем раньше, будто каждый шаг давался ему с огромным трудом и он пересиливал себя, идя навстречу чему-то страшному и нежеланному. Чимин неприятно поёжился, передёрнув плечами и всё же отведя взгляд от Чонгука как раз тогда, когда дорога упёрлась в довольно крупное здание.       Оно заметно отличалось от всех остальных: если дома в этой деревне можно было назвать небольшими лачугами, то это больше походило на некое подобие небольшого двора. Оно было сделано из чёрного камня, восьмиугольная крыша опиралась на массивные расписанные неизвестными Чимину текстами колонны, а над входом висела табличка — «храм предков». От осознания того, куда именно привёл его Чонгук, Чимину сделалось ещё более некомфортно, чем было прежде. Что-то внутри вновь неприятно, но уже знакомо заскребло.       Они вошли внутрь, еле слышно отворив двери. Перед ними, в передней части храма, стояли таблички с именами усопших, на полу словно небрежно были раскиданы грязные и потрёпанные временем подушки, которые Чонгук принялся неспешно собирать, аккуратно укладывая их в стороне, чтобы те не тревожили покой умерших своим беспорядком, лишь одну оставляя перед табличками. Чимин всё это время неловко стоял у дверей, едва ли не вжимаясь в них спиной.       Наконец, Чонгук подошёл к небольшому ящику, взял оттуда благовония и поджёг их от одной из горящих в храме свечей, что чудом оставались зажжёнными, нещадно колыхаясь от прорывающегося сквозь щель в двери ветра. Чонгук поставил благовония в треножник, опустился коленями на подушку перед табличками с именами его родителей и младшего брата, и склонился в глубоком поклоне три раза. Чимин не смел прервать Чонгука, смущённо отводя взгляд, смотря себе под ноги, туда, где под ним образовалась небольшая лужица из-за капающей с одежды воды.       Чонгук продолжал молчать ещё некоторое время, его взгляд был направлен к табличкам и Чимин понимал: он общался с ними. Пусть они уже давно погибли, но в сердце Чонгука они всё ещё были живы.       Чимин, пытаясь занять себя хоть чем-то, заскользил взглядом по храму. Он словно был разделён на две части: общая зала, где находились таблички глав деревни Ланцунь, это помещение было просторным, но всё же тёмным из-за недостатка света. Быть может Чимину лишь казалось из-за пасмурной погоды, что было вероятнее всего, а может света из окон в самом деле было недостаточно, чтобы осветить столь большое помещение.       Вторая часть скрывалась за приоткрытой раздвижной дверью. Со своего места Чимин смог разглядеть лишь пару табличек и горшочков с прахом. Помещение было не особо большим, в несколько раз меньше, чем общий зал, но благодаря меньшему размеру оно было куда более светлым и казалось намного опрятнее. Кажется, за тем местом ланши в этой деревне следили тщательнее.       — Родители Чанми не были главными в деревне, больше того, они даже никогда не хотели этого, — начал говорить Чонгук, Чимин вздрогнул, не ожидая внезапного звука его голоса. — Но, несмотря на это, в некоторой мере они сделали для деревни даже больше, чем мои родители. Мой отец тяжело заболел, когда я был маленьким, но болело не только его тело, но и душа. Однажды он пропал в лесу на несколько дней, а когда вернулся, то впал в безумство. Лишь мама Чанми смогла привести его в чувства. В тот день все жители деревни задавали множество вопросов, однако мой отец не мог ответить ни на один из них. Он не помнил зачем пошёл в лес, почему потерялся там, где гулял с рождения, к тому же обладая безупречным нюхом, чтобы не потерять дорогу назад. Он также не помнил что случилось и что увидел такого, отчего его душа не справилась с испытанным страхом. Мы думали, что всё осталось позади и решили не тревожить воспоминания отца, раз ему легче жилось, забыв произошедшее, но однажды ночью он едва не задушил мою мать, вновь впав в безумство. Лишь отец Чанми смог сдержать его, а её мама привела его вновь в чувства. Она была превосходным лекарем, могла излечить всех, даже если случай казался безнадёжным.       Чонгук на время замолчал, его взгляд всё также был прикован к именам родителей на табличках. Чимин не смел прерывать его размышления, если он вообще в данный момент о чём-то думал, ведь взгляд его не казался столь же осмысленным, каким был всегда. Спустя некоторое время Чонгук продолжил.       — Они оба отдавались деревне полностью. Отец Чанми помогал всем, кто в этом нуждался, даже если его силы были на исходе. Он никогда не щадил себя и ставил любого жителя деревни выше себя. Мама Чанми бралась за лечение всех, кто к ней приходил, не отказывала никому, будь то незначительная царапина или нечто более серьёзное и даже безнадёжное. Когда безумство стало одолевать моего отца чаще, чем раз в несколько месяцев, она взялась за его лечение. Она долгое время искала путь исцеления и, даже будучи беременной, не переставала это делать. Она всё же смогла его излечить, отец больше не впадал в безумие, но вместе с его душой истязалось и тело, поэтому он стал часто и тяжело болеть. Мама Чанми каждый день разрывалась на два дома: она ухаживала за моим больным отцом и поддерживала порядок у них в доме, воспитывая свою дочь. Но в один день родителей Чанми не стало. Они так много отдавали деревне, что когда пришло время позаботиться о себе, они не смогли этого сделать и оставили маленькую Чанми одну.       Чонгук перевёл взгляд на Чимина, парень едва сдержался, чтобы не передёрнуть плечами, чувствуя себя слишком неуютно от рассказа Чонгука и его взгляда. Чимину хотелось убежать отсюда, чтобы ланши не делал его даже отчасти причастным к этой истории. Чимин не хотел в неё вникать, не хотел о ней думать, всё внутри него сопротивлялось этому.       — Как ты думаешь, они поступали правильно? — ничего в виде и тоне голоса Чонгука не говорило о том, к какому ответу склонялся он сам. Чимин сжался, обхватив себя руками и пряча взгляд от Чонгука, опустив голову. Он чувствовал себя так, словно учитель задал ему вопрос о той теме, которую он не учил, но если тогда Чимин мог ответить что-то невпопад и никто не сказал бы, что он ошибся, то теперь Чимину казалось, словно при неправильном ответе непременно случится что-то ужасное. Вот только Чимин не знал его.       Он не знал правильного ответа.       Раньше он точно ответил бы «нет», как никогда уверенный в своём ответе. Но теперь что-то скреблось внутри и не позволяло ему ответить подобным образом. Может быть он всё ещё так думал, что родители Чанми в самом деле поступали неправильно, полностью отдаваясь деревне, не способные позаботиться о себе и своей дочери, которую оставили в столь раннем возрасте без любящей семьи, которая могла бы защитить от всех жизненных невзгод. Они поступили слишком жестоко по отношению к Чанми, заботясь обо всех, но только не о ней. Лучше бы они уделяли время своей семье, чем всем остальным и не строили из себя героев.       А может быть правильным ответом было бы сказать «да». Чимин не до конца понимал почему этот ответ мог быть верным, лишь его ощущения подсказывали ему это. Может быть из-за того, что даже спустя столько лет Чонгук не забыл о них, хотя они не являлись ему родственниками. Он всё ещё помнил всё то, что они отдали деревне и, кажется, будет помнить об этом всегда. Но разве это значило, что все трудности, свалившиеся на Чанми, были правильными? Разве это было оправданием того, что они не позаботились о том, о ком должны были заботиться в первую очередь?       Чимин не знал.       — Я не знаю, — еле слышно ответил парень, переминаясь с ноги на ногу в попытке хоть на что-то отвлечь своё внимание и не думать о том, что Чонгук может начать ругаться за его ответ. Однако Чонгук ругаться не начал. Он кивнул, принимая такой ответ, и поднялся на ноги, жестом приглашая Чимина пройти вслед за ним. Они вдвоём прошли во второе помещение, которое прежде было видно лишь сквозь щель в приоткрытой двери.       Это оказался зал, посвящённый ланши, что служили императору. По этому помещению было видно, что за ним следили тщательнее и потратили больше сил на украшение, чтобы радовать духов усопших. Стены здесь были расписаны различными текстами, неизвестными Чимину, по краям висели красные бумажные фонарики, колонны украшены выкрашенной в золотой лепниной. С первого же взгляда любому входящему становилось понятно: здесь были лишь уважаемые как при жизни, так и при смерти.       Здесь было лишь три именные таблички. За все более чем полторы тысячи лет, что существовала империя, сменилось лишь три защитника императора и Чонгук был четвёртым. Чимин вчитался в имена и годы их жизни, а также заступления на службу. Все они были мужчинами, старше тридцати пяти лет, но младше сорока пяти и все погибли при сражении, о чём также было указано в табличках. Их всех считали героями.       И, может быть, Чимин задумался бы о том, что эти трое вряд ли сделали так же много для деревни, как остальные главы, прожившие в деревне всю свою жизнь, но внезапно пришедшая в голову мысль выбила из лёгких Чимина весь воздух. Здесь не было таблички Чанми. Её не признали как героя из-за того, что она — женщина? Или она погибла не так давно и её прах ещё не успели прислать в деревню? Или она погибла при недавнем восстании и её прах никогда не окажется в деревне?       Чонгук, тем временем, взял благовония и поставил в окрашенный под золото треножник, небольшое помещение тут же наполнилось характерным запахом, какой можно было почувствовать в любом храме. Чимин вжался в угол, уже зная наперёд, что Чонгук не просто так перешёл в эту часть храма предков. Чонгук точно задаст ещё вопрос, который заставит Чимина задуматься, на который у него не будет ответа, и Чимин знал о ком будет этот вопрос. Прямо сейчас больше всего на свете ему хотелось убежать отсюда как можно дальше, навсегда оглохнуть или вовсе исчезнуть, чтобы никогда не услышать то, что хотел сказать ему Чонгук.       — Чанми была невероятно сильной девушкой, — начал свой монолог Чонгук, Чимин вжался в стену ещё сильнее, его тело охватила дрожь. — Она никогда не сдавалась и всегда шла до конца, если за что-то бралась. Меня всегда поражало то, насколько сильной и ответственной может быть девушка. Она, пожалуй, всегда была для меня примером для подражания и, признаюсь честно, поначалу я только и делал, что соревновался с ней в этом. Но это была заведомо проигрышное соревнование. Когда её родители погибли и когда она с такой лёгкостью смогла справиться со всеми трудностями, выпавшими на её долю из-за этого, я понял, что мне никогда не сравниться с ней. Она всегда была сильнее, смелее, мудрее и ответственнее, чем я. Она, так же как и её родители, всегда всем помогала и все думали, что она продолжит путь матери, тоже станет лекарем, но Чанми не желала этого. Её душа всегда рвалась к искусству, тому, что исцеляло не только других, но и её саму.       В груди у Чимина потяжелело, как только эти слова слетели с губ Чонгука. Парень с детства помнил, что у ланши были невероятные познания в искусстве и именно о нём они чаще всего беседовали, если не находилось других тем. Именно из-за Чонгука Чимин полюбил игру на флейте и поэзию, только благодаря ему он смог разглядеть в этом нечто большее, стараясь познать то, что было важно для старшего. А на деле оказалось, что для Чонгука искусство было важным из-за его возлюбленной.       — Когда к нам пришли за новым ланши на службу, Чанми, не задумываясь, отправилась со мной, беспокоясь о том, что мне может быть сложно справиться с этим. Все прошлые главы были уже достаточно взрослыми, чтобы взять на себя эту ответственность, но я в то время едва перешагнул порог двадцати пяти лет и ещё не касался дел отца, занимаясь лишь своей жизнью.       Чимин никогда не слышал истории Чонгука и теперь, когда ланши начал говорить, Чимину вдруг захотелось закрыть ему рот.       — Мне было очень страшно. И Чанми, конечно же, тоже. Ей приходилось ещё хуже чем мне, во дворце её не воспринимали как защитницу императора из-за того, что она была двадцатилетней девушкой, за каждым её шагом следили, чтобы осудить. Каждый раз, когда меня охватывал ужас и отчаяние из-за того, что я потерял всё, что у меня было, когда я осознавал, что моя жизнь больше никогда не будет прежней, я смотрел на Чанми и понимал, что не один. Её сила придавала сил мне, — Чонгук сделал глубокий вдох, прежде чем перейти к тому, что всё ещё было свежо в его воспоминаниях.       — Чанми всегда хотела ребёнка, но, с поступлением на службу, она поняла, что это невозможно. Она знала каково это — жить без родителей, поэтому переживала о том, что если у нас появятся дети и кого-то из нас убьют, то они будут жить либо в неполной семье, либо без родителей вовсе. Чанми не хотела нашему ребёнку такой участи, поэтому отказалась от этой идеи, но, когда родился ты и я начал проводить с тобой достаточно много времени, мы всё же решились. Тем более за всё время, что мы служили, не было ни одного восстания, даже обычных нападений не было, всё было слишком спокойным.       Чимин передёрнул плечами и обхватил себя руками, его сердце тревожно застучало в груди, в висках пульсировало, а изнутри почему-то сжигал ужас, словно Чимин знал продолжение речи Чонгука, хотя никогда этого не слышал. Словно Чимин был одним из участников чего-то страшного и смертоносного, но по какой-то причине не помнил этого.       — Но на нас напали, — Чонгук повернулся к Чимину, всматриваясь в его выражение лица. — В тот же день, когда ты узнал о том, что мы с Чанми ждём ребёнка, когда ты убежал и спрятался ото всех на дереве, на нас напали. Я обязан был быть рядом с императором и защищать его, но никто нигде не видел тебя. Тогда твой отец отправил Чанми найти и защитить тебя, приказ был предельно ясен: защитить даже ценой собственной жизни. И она это сделала, — сердце Чимина рухнуло вниз, все его внутренности обдало жгучим льдом, взгляд остекленел. — Она нашла тебя на том же дереве, где ты остался после нашей ссоры. Я не знаю что происходило до этого, насколько страшная была битва за твою жизнь, но когда я добрался до вас, то увидел лишь с десяток трупов вокруг вас и еле живую Чанми. Она лежала перед тобой, а ты… Ты посмотрел на меня и вытащил из неё стрелу. Она выла от боли, когда ты это делал, но ты не останавливался. Из-за этого у неё открылось сильное кровотечение и она погибла в считанные секунды. Я ничего не успел сделать.       Чимин пустым взглядом смотрел в сторону Чонгука, казалось, что его глаза были прикованы к ланши, но на деле взгляд был направлен сквозь него. Чимин смотрел, но ничего не видел, он слушал, но больше ничего не слышал. Он не помнил ни секунды из того, что описывал Чонгук, до этого момента он даже не знал о том, что в тот день было нападение на дворец. Из его памяти пропала вся осень и зима того года, но Чимин никогда не считал это чем-то странным, на самом деле он даже не задумывался о том, почему из его памяти пропали несколько месяцев его жизни.       — В тот день я не смог понять что ты чувствуешь и что означал твой взгляд, — тем временем продолжил Чонгук, привлекая внимание Чимина, смотрящего на него большими глазами. — И я, поглощённый своей болью, по глупости решил, что твой взгляд был наполнен ненавистью ко мне за то, что я не посвятил всю свою жизнь только тебе, — Чимин замотал головой, крепко сжимая губы. Он бы закрыл уши, чтобы не слышать следующей фразы Чонгука, но он не мог поступить столь неуважительно. — Я подумал, что ты сделал это специально. Что ты вытащил стрелу, чтобы Чанми погибла и я уделял тебе всё своё внимание.       — Нет, — Чимин сполз по стене вниз, его глаза были полны слёз, в голове каша из мыслей, перемолотых и смешанных между собой. Разве он в самом деле выглядит как убийца? Чонгук столько лет думал, что Чимин убил Чанми, он столько лет смотрел на него и видел в нём того, из-за кого не стало его возлюбленной. Чонгук столько лет видел в Чимине убийцу. — Я не… Нет, — ещё сильнее замотал головой Чимин.       — Теперь я это понимаю, — кивнул Чонгук, поднимаясь на ноги и подходя ближе к Чимину. Он казался слишком спокойным для этой ситуации, только спокойствие это казалось ненастоящим, словно он изо всех сил боролся с собой ради того, чтобы быть тем, кто успокоит Чимина. — Когда я увидел тебя с А-Бао на руках и посмотрел в твои глаза, я это понял. Ты выглядел таким же испуганным, когда влетел в дом с ребёнком на руках, как в тот момент, когда перед тобой лежала Чанми, — Чонгук присел на корточки перед Чимином, стараясь поймать его взгляд, но глаза парня судорожно метались по всему небольшому помещению, лишь бы не смотреть на Чонгука, лишь бы не видеть его выражение лица.       — Чимин, — всё же позвал Чонгук в попытке привлечь его внимание. Чимин сжался от голоса ланши, вновь замотав головой, отказываясь слушать и слышать его. Чимин не был уверен, что справится, если Чонгук решит рассказать что-то ещё похожее. — Мне жаль, что всё это время я относился к тебе столь грубо. Я должен был поговорить с тобой, а не делать какие-то свои неверные выводы. Я очень виноват перед тобой, — негромко проговорил Чонгук, но достаточно для того, чтобы Чимин точно услышал.       Но Чимин не хотел. В который раз он хотел оказаться в другом месте и не слышать этих извинений. Внутри у Чимина было так много всего, но он не понимал ни единого чувства из того клубка, что разрывал его изнутри, вплетаясь в каждую частичку его тела. Он не понимал почему ему так неприятно от извинений Чонгука, не понимал почему ему хотелось громко расплакаться. И это непонимание пугало. Если он не мог понять даже себя и своих чувств, то что он вообще мог?       Чонгук мягко потянул Чимина на себя, позволяя спрятаться в своих руках, скрывая от всего окружающего их мира, где за окнами всё ещё лил дождь, прохладный ветер гулял по всему помещению, наполненному запахом благовоний, а на двоих в храме взирало множество глаз духов предков, чьи именные таблички здесь были. Чонгук мог спрятать Чимина от внешнего мира, но, к сожалению, он не был в силах спрятать Чимина от самого себя, от тех чувств, что бушевали внутри, и от мыслей.       Чимин думал. За эти несколько дней он думал о других намного больше, чем за всю свою жизнь, а если его мысли и касались его самого, то теперь это было похоже на то, что каждая такая дума была подобна камню в бумажном кораблике. С каждым камнем он тонул всё глубже и глубже, через его тонкие бортики переливалось всё больше воды, но он почему-то никак не желал уходить на дно так быстро, как все остальные кораблики. Вместо этого он тонул медленно и мучительно, дожидаясь нового камня, чтобы погрузиться глубже.       За столь короткое время Чимин услышал вот уже третье искреннее извинение, теперь не от совершенно незнакомого человека, а от того, кто и раньше извинялся с такой же искренностью, как и сейчас. Теперь, разве что, в этой искренности было целое море сожалений и боли, чего не было раньше.       Уже три человека решили, что причинили Чимину неудобства и им было искренне жаль, что Чимин страдал из-за них. Но разве мог он принять эти извинения? Разве только они были причиной страданий Чимина? А если не они, то кто? Кто был виновен в том, что теперь Чимин задыхался от рыданий, стискивая одежду на груди у Чонгука?       — Почему так много людей извиняются передо мной? Зачем? — Чимин зажмурился, стараясь дышать через рот, но каждый вдох был подобен заливаемому внутрь яду. — Почему каждый раз мне так больно? — каждое извинение было связано с болью. Каждый раз, когда кто-то извинялся, Чимин задыхался в своих слезах и все его внутренности обдавало жаром и холодом одновременно. Чимин ненавидел это чувство, он ненавидел каждое из этих трёх извинений, не желая слышать ни одного из них.       Раньше, когда перед ним извинялись слуги, он насмехался над ними, чувствовал своё превосходство и наслаждение. Но теперь он едва ли мог почувствовать что-то приятное, когда его грудь горела от боли и выламываемых изнутри рёбер. Ещё неделю назад Чимин с радостью выслушивал эти лживые, неискренние извинения, что приносили ему из страха смерти, на самом деле не имея ни малейшего желания произносить эти слова. Они не были столь болезненными, потому что не были искренними, никто из из них не чувствовал своей вины перед Чимином.       Только искренние извинения могут принести столько боли.       — Чимин, — произнёс Чонгук, когда парень, наконец, перестал плакать и просто продолжал сидеть, обнимая ланши, иногда икая. Чимин отозвался тихим мычанием.       — Пожалей меня, — сипло произнёс Чимин. Пусть он сомневался, что сможет бурно отреагировать даже на конец света, но ему не хотелось услышать ещё что-то шокирующее. Ему хотелось отдохнуть и поспать.       — Я хотел предложить вернуться в дом, — беззлобно усмехнулся Чонгук. — Ты согласен? — спросил ланши, на что Чимин нашёл силы лишь кивнуть. Чонгук негромко попросил его схватиться покрепче и, просунув одну руку под коленами Чимина, второй обхватил его за талию, поднимая на руки.       Дождь на улице уже постепенно стихал, но не заканчивался полностью. Было неприятно зябко из-за крохотных капель, которые не были достаточно большими, чтобы намочить успевших высохнуть парней, однако всё равно попадали на кожу, тут же сдуваемые прохладным ветром. Люди начали постепенно выходить на улицу, кто-то приводил в порядок двор, кто-то зазывал домой своего ребёнка, чтобы тот помог по дому, а кто-то, чаще всего ребята постарше, но ещё недостаточно взрослые, чтобы создать семью, выходили просто прогуляться.       Казалось, что такой необычный вид уважаемого ланши, несущего на руках взрослого парня, должен был привлечь достаточно много внимания и Чимин готовился к этому, вот только никто на удивление не обратил на них ни малейшего внимания, продолжая заниматься своими делами так же, как занимались до этого. От такого Чимин заметно выдохнул и расслабился, покрепче ухватившись за шею Чонгука. Сейчас он не был готов к тому, чтобы на них начали показывать пальцем, смотреть и уж тем более если бы начали задавать вопросы и тормозить их, Чимин точно вспылил бы.       Конечно же, Чимин не знал, что на самом деле все смотрели на них украдкой, удивленные происходящим. У них в деревне не часто могли увидеть как кто-то носил кого-то на руках, если это не были дети. Да даже детей носили лишь пока те не умели ходить и с первыми шагами наотрез отказывались вновь брать на руки. Жители деревни смотрели на необычную картину до тех пор, пока их глаза не натыкались на грозный взгляд Чонгука, без слов говорящий о том, что лучше отвернуться и не беспокоить их. Поэтому никто не осмеливался смотреть прямо, бросая лишь мимолётные взгляды.       Чимин уже начал клевать носом, когда они подходили к дому. Каждый раз после слёз ему нестерпимо сильно хотелось спать и этот раз не был исключением. Чонгук кое-как открыл дверь, зашёл внутрь и прошёл к комнате, куда поселили Чимина, укладывая его на кровать. Парень нехотя расцепил руки, натягивая одеяло выше, до подбородка, так и не снимая свою мантию.       — Спи спокойно, — негромко проговорил Чонгук, провёл по волосам Чимина, прямо как в детстве, и улыбнулся тоскливой, грустной улыбкой, будто бы скучая по тем временам. Чимин тоже скучал. Скучал невероятно сильно по тем годам, когда в его жизни не было столько проблем и самой главной был раздражающий учитель, задающий слишком много вопросов; когда Чонгук относился к нему с теплотой и нежностью. Хотелось вернуться туда хоть на мгновение, вновь ощутить тот уют и спокойствие, знать, что завтрашний день не принесёт новых потрясений. Хотелось открыть глаза и точно быть уверенным, что этот день будет наполнен счастьем и, самое главное, спокойствием.       Как только Чонгук вышел, Чимин не сдержал своей улыбки, впервые за несколько дней собираясь уснуть с ней на губах, а не со слезами на глазах. Теперь, когда они поговорили, когда между ними больше нет недопониманий, всё точно будет хорошо. Чимин даже согласен научиться делать что-нибудь по дому, может быть убираться или готовить, а может будет присматривать за детьми, пока Чонгук вместе с Сянцзяном будут работать на полях.       А потом, может быть ближе к лету, они с Чонгуком начнут строить свой дом, чтобы переехать туда вдвоём и не занимать чужое жилое пространство. Там Чимин уж точно начнёт заниматься чем-нибудь не особо сложным, он пока не придумал чем, но обязательно придумает, у него ведь ещё есть время. Чонгук всё также будет ходить на поля и возвращаться домой уже затемно, потом обязательно благодарить Чимина за приготовленный ужин и ложиться спать уставшим, но счастливым.       Чимин, конечно, будет уставать первое время, может быть даже капризничать, но теперь, когда они всё решили, Чонгук будет терпеть его капризы так же, как раньше, снисходительно улыбаться и обязательно находить решения для всех возникших проблем. Он объяснит Чимину все тонкости жизни в деревни, может даже поможет найти друзей, с которыми Чимин сможет нескучно проводить время в отсутствие Чонгука.       Они точно заживут счастливо. Теперь обязательно всё будет хорошо.       Чимин улыбался всё шире от своих мыслей, его сердце восторженно билось в груди, впервые ускоряя свой ход не от шокирующих событий, а от чего-то столь приятного, что оно просто не могло не забиться чаще. Чимину не терпелось поскорее уснуть, чтобы проснуться может быть вечером, может быть уже утром, для Чимина не было разницы, главное было условно закончить эту ужасную череду неприятностей, забыть это как страшный сон и проснуться в уже новом, счастливом мире, где они с Чонгуком вновь невероятно близки.       Чимин перевернулся на другой бок, подложил под голову руку и закрыл глаза, представляя себе их с Чонгуком скорое будущее. Сердце не переставало счастливо биться в груди, мешая спокойно уснуть, поэтому Чимин усилием воли заставил себя перестать мечтать, уговаривая себя тем, что скоро все эти мечты воплотятся в жизнь и чем быстрее Чимин сможет уснуть, тем быстрее они станут реальностью.       Парень расслабленно выдохнул, когда его голова, наконец, опустела, сердце успокоилось и сознание готово было провалиться в беспамятство с минуты на минуту. Чимин бессмысленно вслушивался в окружающие его звуки, тем самым отвлекаясь от мыслей и убаюкивая себя, как его слух уловил чужой разговор, который, видимо, Чимин не должен был услышать. Его сердце замерло.       — Когда Вы отправляетесь? — негромко спросил Сянцзян.       — Я же просил, — беззлобно упрекнул его Чонгук, после чего ответил на вопрос. — После заката. Судя по твоей разведке, войска Киллиана прибудут к деревне уже на рассвете, — на этих словах Чимин зажмурился, мысленно повторяя мольбы о том, чтобы всё происходяшее было лишь дурным сном, чтобы он уже провалился в сон и сам не заметил этого.       — Прости, каждый раз, когда думаю о том, кто ты, так и хочется обратиться к тебе как подобает, — произнёс Сянцзян слишком серьёзно для подобных извинений. Некоторое время они помолчали, пока мужчина не решил продолжить. — Какой у тебя план?       — Я возьму с собой тканевую куклу и мантию Чимина, прикреплю это к спине, чтобы они подумали, что принц со мной. Темнота в этом случае сыграет мне на руку. Думаю, побегаю от них некоторое время, уведу подальше от деревни, а потом буду высматривать утёс, — Сянцзян шумно втянул воздух носом. — Им нужен Чимин, а если он погибнет на их глазах, то у них не будет смысла искать его.       — Как ты можешь так просто говорить об этом? — тихо спросил мужчина, его голос сделался подавленным. Чимин всей своей душой надеялся оказаться глупым в этот самый момент, чтобы его мысли оказались лишь невероятно глупыми догадками.       — С тех самых пор, как я последовал за гонцом, прибывшим в нашу деревню, я знал, что умру, защищая императора или его семью. Тем более я и так прожил дольше, чем изначально должен был. Своё я уже отжил, Чанми свой долг выполнила, теперь и мне пришло время его выполнять.       — Нет, пожалуйста, только не снова, — шёпотом взмолился Чимин, его глаза наполнились слезами, несмотря на то, что они ещё не перестали болеть после прошлого раза.       — Это был приказ императора? — спросил Сянцзян, послышался звук открываемой двери и негромкие шаги, судя по всему женские, либо детские.       — А-Лянь, иди поиграй с ребятами, — произнесла женщина спустя секундную заминку, после чего дверь закрылась уже за спиной мальчика, что беспрекословно послушался маму.       — Можно и так сказать, — наконец ответил на поставленный вопрос Чонгук, сразу поясняя. — Приказы не всегда обязательно произносить вслух. Достаточно мысленно возжелать этого и тогда ланши, связанный с императором кровью, услышит его. Перед своей смертью, император отдал чёткий приказ: защищать Чимина. Император Пак хотел, чтобы Чимин был жив и счастлив.       — Этот мальчик привязан к тебе, Чонгук, — возразила женщина. — Разве будет он счастлив, если тебя не станет?       — Он сильнее, чем кажется, я уверен, он сможет это пережить, — с тоской произнёс Чонгук и только сейчас Чимин понял. Та тоска во взгляде Чонгука не была направлена на скорбь по ушедшим годам, она была направлена в будущее, туда, где Чимин останется один, без Чонгука. Он сожалел о том, что в последний раз укладывал Чимина спать и, кажется, мысленно извинялся перед ним, что такого больше никогда не повторится. — У меня к вам будет просьба. Пожалуйста, позаботьтесь о нём. Первое время ему будет очень тяжело. Будьте рядом с ним, будьте терпеливы и поддерживайте его, — в голосе Чонгука была та самая теплота, какая была когда Чимин был ещё совсем ребёнком.       Однажды Чимин подслушал разговор Чонгука с какой-то служанкой, сбежав от учителя с очередного урока и спрятавшись от него. Тогда Чонгук проходил мимо, беседуя с девушкой как раз о нём. Кажется, Чонгук тогда отчитывал её за то, что она слишком грубо отозвалась о Чимине за его спиной и говорил, что Чимин на самом деле не плохой и к нему стоит проявить немного терпения.       Чимин судорожно всхлипнул и тут же прижал руку ко рту, заглушая все свои рыдания. Из груди рвались крики и мольбы о том, чтобы Чонгук никуда не уходил, чтобы остался в этой деревне рядом с Чимином и они жили вместе, рядом, не важно как, главное, чтобы Чимин видел его каждый день, мог пожелать доброго утра и спокойной ночи. Он хотел Чонгука в своей жизни.       — Конечно мы позаботимся о нём, в этом не сомневайся, — тем временем ответила женщина, пока Чимин прикусил большой палец, чтобы ни единого звука не донеслось до беседующих. Он хотел крикнуть, чтобы Чонгук не уходил, но что-то заставляло его лежать и тихо плакать, не двигаясь со своего места ни на цунь. — Но разве нет другого выхода?       — Я бы хотел, чтобы он был, — с сожалением негромко произнёс Чонгук. — Киллиан не просто так ищет Чимина, он хочет его убить, чтобы у престола точно не осталось наследника и никто ему не помешал. Может быть мы могли бы спрятать Чимина, но это не гарантирует то, что Киллиан его не найдёт, к тому же у нас нет времени для этого. Единственный способ обеспечить Чимину счастливую и спокойную жизнь — дать понять Киллиану, что Чимина больше нет в живых.       — Как же так, как же так, — запричитала женщина, принявшись ходить кругами. Каждый её шаг расшатывал нервы Чимина ещё сильнее, отдаваясь неприятным биением в груди.       — А если вы уйдёте из деревни? — предложил Сянцзян.       — Это обречёт Чимина на вечную жизнь в бегах. Киллиан не успокоится, пока не убедится, что Чимин мёртв, — вздохнул Чонгук, раздалось шуршание, словно он поднялся на ноги, а после шаги по направлению к комнате Чимина. Парень тут же нырнул под одеяло с головой, крепко зажмурившись. Чонгук остановился в проходе, Чимин, пусть и не видел, но чувствовал его взгляд на себе. Ему стоило огромных усилий перестать дрожать, прикусив свою губу с такой силой, что рот наполнился неприятным металлическим привкусом. — Прости, — спустя бесконечно долгое молчание, едва слышно произнёс Чонгук. Шаги, звук отворяемой двери и Чимин остался в доме один.       Снова извинения, снова боль. Чимин возненавидел, когда перед ним извиняются, он больше никогда в жизни не хотел этого слышать, ведь если кто-то извиняется, то уже произошло нечто, что невозможно было исправить, кроме как искренними извинениями и признанием своей вины. Невозможно было вернуться в прошлое и изменить его, а в настоящем людям оставалась лишь вина и боль.       Чимин замер.       Раньше все слова извинений произносились, когда уже в самом деле нельзя было что-то исправить, но не в этот раз. Чонгук извинился перед ним, ещё не совершив чего-то непоправимого, он сделал это заранее, ведь после он уже не сможет что-то сказать. Но сейчас Чонгук всё ещё был жив, он был рядом и ещё мог исправить то, за что извинялся.       Чимин подорвался с кровати, путаясь в одеяле, с грохотом падая на пол. Парень будто бы не заметил вовсе это падение, поднялся вновь и побежал на выход так быстро, как только мог. Оказавшись на улице, Чимин зажмурился от выглянувшего яркого солнца. Оно неприятно раздражало и так уставшие после стольких слёз глаза, поэтому Чимину потребовалось время, чтобы перестать жмуриться и увидеть хоть что-то вокруг.       — Принц Пак? — удивлённо спросил лекарь, стоя на пороге дома. Чимин, несколько мгновений ничего не видя, совсем не заметил рядом кого-то постороннего и потому вздрогнул, совсем не ожидав услышать чужой голос так близко. — Вы плачете? — ещё более удивлённо и обеспокоенно спросил лекарь, его глаза сделались больше в несколько раз.       Но сейчас Чимину не было дела до чужого удивления и ответов на вопросы лекаря. Он осмотрелся по сторонам в попытке найти Чонгука или кого-то ещё из семейства Чон, вот только они словно испарились. Вокруг были лишь обычные жители деревни и никого из семьи главы. Чимин даже представить не мог куда Чонгук решил пойти. Он точно ещё не покинул деревню, ведь он чётко дал понять: ему нужна мантия Чимина, которая всё ещё была при парне.       — Ты видел Чонгука? — спросил Чимин, всё же обратив внимание на лекаря.       — Чонгука? — растерянно переспросил лекарь, так же удивлённо взирая на красные и влажные от слёз глаза Чимина. Парень уже начал раздражаться, подождал пару секунд и, решив не терять больше времени, отправился в первую попавшуюся сторону, как вдруг паренёк заговорил. — А, Чонгук, да, — Чимин остановился, испытывающе смотря на лекаря. — Вы… — неуверенно начал тот, с нескрываемой надеждой смотря на Чимина. — Вы хотите спасти империю?..       Спасти?       С тех самых пор, как лекарь поведал ему легенду и рассказал о его предназначении, Чимин больше не возвращался к мыслям о героизме и спасении империи. Для него это было столь чуждо, что он сразу забыл об этом, поставив весь рассказ целителя на полку со сказками, которые иногда рассказывал ему либо отец, либо Чонгук перед сном. Это были выдумки, которые никогда не были и не станут реальностью, а значит их можно выслушать один раз, после чего забыть, никогда более не вспоминая.       Записав слова целителя в список сказок, Чимин спокойно забыл о них, даже не планируя возвращаться к ним. Он-то — возродившаяся кровь божества байхэ? Потомок героя из легенды? Всё это было так далеко от Чимина, что казалось, будто вовсе не про него. Ведь даже характер Чимина не подходил под описание прочих потомков с кровью байхэ, все они были добры, открыты, любили людей и готовы были сделать всё ради их счастья. Чимин уверен, что они бы не задумываясь стали теми самыми героями, о которых говорил лекарь.       Но Чимин не был таким.       Он не готов был пожертвовать всем, пожертвовать собой ради других, незнакомых ему людей. Он не был храбрым, добрым и открытым, нет, он был просто человеком, желающим спокойной жизни, которую он хотел провести с тем, кого любил. Чимин не хотел всех этих геройств, простой жизни фермера ему было бы достаточно, он уже даже отказался от жизни во дворце, главное, чтобы Чонгук был рядом.       Вот только сейчас Чимин встал перед выбором. Для того, чтобы жить обычной, спокойной жизнью, без боли и вечного бегства, ему нужно было отпустить Чонгука навсегда, лишиться того, кто всегда был его поддержкой и опорой. Чонгук ясно дал понять: Киллиан не отстанет от них, если Чонгук не пожертвует собой, сымитировав смерть принца и по-настоящему умерев сам.       Жизнь с Чонгуком же точно не будет простой и спокойной. Эта жизнь будет наполнена сплошной борьбой не только с противниками, но и с собой. Она будет наполнена бегством, трудностями, может голодом, усталостью. У Чимина не будет комфортных условий, вряд ли он сможет спать спокойно и удобно, а приёмы пищи будут пару раз в день, если повезёт. То, как они жили всего пару дней, пока добирались до этой деревни — вот вся будущая жизнь Чимина, если он последует за Чонгуком.       Был ли готов Чимин лишиться всех удобств только ради того, чтобы оставаться рядом с Чонгуком?       Чимин не знал.       — Принц Пак, я должен Вам кое-что поведать, — тихонько сказал лекарь, прервав череду мыслей Чимина. Парень перевёл взгляд на целителя, теперь совершенно не зная что делать. До этого момента он был уверен в двух своих желаниях: он не хотел становиться героем и хотел провести остаток жизни рядом с Чонгуком. Только вот теперь оказалось, что эти желания противоречат друг другу и не способны существовать вместе. — Помните, я Вам и господину Чону рассказывал о том, что император пару сотен лет назад призвал во дворец оставшихся в живых Бессмертных, а после их всех казнил? — Чимин кивнул, словно бездушная марионетка. Лекарь странно на него посмотрел, но всё же продолжил. — Я не рассказал всей правды.       — Почему сейчас хочешь об этом поведать? — спросил Чимин, на самом деле не желая знать ответа.       — Если Вы отправитесь в путь, то это поможет Вам найти верную тропу, а не бессмысленно всюду блуждать, — лекарь сделал неуверенный шаг поближе к Чимину, ещё сильнее понизив голос. — На самом деле не все бессмертные погибли. В данный момент на Земле всё ещё жив один, он был моим учителем долгие годы, с самого детства. Много сотен лет назад даочжан ушёл на покой, устав от мирской суеты и до этого момента никто не ведал о том, жив ли он или нет, лишь немногие его ученики знают о том, где он расположился. Но, по разумным причинам, никто из нас об этом не распространяется, мы живём как обычные бродячие заклинатели. Так что если Вы решили отправиться в путь с господином Чоном, то…       — Нет, — оборвал его Чимин. — Нет, не надо, — резко сказал парень, разворачиваясь ко входу в дом. — Я не собираюсь становиться героем, — в голосе Чимина плескалось бесконечное море страха, смешанного с болью. Целитель говорил об этом так спокойно, словно стать героем можно так легко, лишь пожелав этого, будто бы за этим не скрывалось множество испытаний, неподвластных Чимину. Он был слишком слабым для этого.       Тихое «прости» сорвалось с губ Чимина в тот момент, когда он лёг в кровать, так и не добравшись до Чонгука. Это единственное слово предназначалось именно ему, тому, кто столько раз извинялся перед Чимином в детстве и сейчас, но ни разу не слышал извинений от Пака. И теперь это простое слово, не дошедшее до ушей Чонгука, было произнесено со всей искренностью и болью, какая только могла быть в Чимине.       Чимин ненавидел это слово. Ненавидел то, какой горечью оно чувствовалось на языке и отдавало тянущей болью в груди. Он никогда не желал произносить это слово, никогда ни перед кем не чувствовал вины и, видимо, теперь всё, что он должен был чувствовать все эти годы, взорвалось внутри него неподъёмной тяжестью вины перед Чонгуком за свою слабость и страх.       Чимин не мог стать героем.       Вместо него героем станет Чонгук, пожертвовав собой ради спокойной жизни Чимина.       В голове у Чимина беспорядочным и хаотичным комом роились мысли, каждая из них попадала точно в цель — ему в сердце. За последние несколько дней он ни единой минуты не прожил спокойно, без страха или боли. Он устал от всего, что навалилось на него, но почему-то теперь отпустить всё так просто у него не получалось. Раньше он с лёгкостью мог бы переключиться и подумать о себе, мол не важно что будет с другими, главное, что сам Чимин в порядке и будет жить счастливо.       Теперь не получалось.       Его мысли бесконечно возвращались к Чонгуку и собственному будущему, в котором ланши не будет. Не будет по его вине. В этом будет виноват Чимин, из-за его трусости и слабости Чонгук закончит свою жизнь. Чонгук готов пожертвовать самым дорогим, что у него есть — своей жизнью, ради спокойствия и уюта Чимина. Но сможет ли Чимин жить спокойно, зная всё это?       Чимин не был уверен.       Он знал, что для него что-нибудь придумали бы, точно не стали бы говорить как погиб Чонгук, а может быть вовсе наврали бы о том, что его вновь призвали на службу во дворец, защищать того, кто убил отца Чимина. Может быть ему бы сказали о том, что Чонгук просто не пожелал оставаться в деревне и отправился в странствие, дабы найти покой для своей души. Но Чимин точно знал — ему бы не сказали правду.       Может быть так было бы легче, ведь, не зная правды, он бы смог жить спокойно. Не сразу, но точно смог бы отпустить Чонгука, вероятно даже возненавидел бы его за разрушенное счастливое будущее. Но теперь, зная всю правду, Чимин чувствовал что-то странное по отношению к себе от таких мыслей. Он бы, не зная, что Чонгук пожертвовал собой ради его спокойствия, ненавидел бы его.       Чимин не мог точно сказать хотел ли он не знать того, что произойдёт на самом деле. Он не желал ненавидеть того, кто относился к нему так искренне, кто готов был умереть за него, даже если Чимин тогда не знал бы всей картины произошедшего, даже если ненавидеть было бы легче. Вот только Чимин знал и не мог представить как легко ему было бы жить в неведении.       Потому что сейчас Чимину не было легко.       Прожить всю жизнь без Чонгука, не иметь возможности его отпустить и чувствовать вину за произошедшее — это не было чем-то лёгким.       Но также знать всю правду Чимину не прельщало. Ничего не зная, Чимин мог хотя бы оправдаться тем, что находился в неведении и этим смыть с себя всю тяжесть вины, ведь он на самом деле ничего не смог бы сделать, даже если бы узнал об этом спустя много лет. Он узнал бы об этом только после произошедшего, а прошлое, как всем известно, изменить нельзя. Но сейчас это ещё не произошло, так что у Чимина была возможность изменить хоть что-то. Только он ей не воспользовался. Он испугался, поджал хвост и убежал, сделав вид, будто его это не касалось.       Дверь дома отворилась. Чимин замер. Он не знал сколько так пролежал, не в силах уснуть и забыть обо всём, чтобы проснуться уже тогда, когда будет поздно. Чимин не хотел помнить тот момент, когда Чонгук уйдёт от него навсегда, не хотел застать тот момент, когда последняя возможность ускользнёт у него из рук. Он мог бы постараться и оправдать себя, что уснул, что не нашёл Чонгука и потому ничего не сделал.       Послышались шаги. Чимин закрыл красные от слёз глаза, ресницы слиплись от всё ещё не высохшей влаги. Может быть Чимину стоило заволноваться из-за того, что Чонгук мог понять, что Чимин не спал всё это время, но в комнате стоял сумрак, сквозь него различались лишь очертания, уж точно не детали. Чимин зажмурился, когда услышал, что Чонгук подошёл ближе, наверняка собираясь снять с него мантию.       Интересно, как это оправдали бы? Что Чимин сам не заметил, как снял её перед сном, а после она просто затерялась? Или может что её решили постирать, она испортилась и потому её выкинули?       В голову Чимина пробирался всякий бред, он старался думать о чём угодно, только не о руках, что с такой нежностью и аккуратностью слегка отодвигали одеяло, чтобы снять мантию. Чимину не хотелось сталкиваться со всеми этими чувствами сейчас. Осознавать зачем Чонгук это делал было невыносимо.       Чонгук потянул с Чимина мантию, но та, как назло, запуталась, обмотавшись вокруг его руки. Чимину хотелось громко разрыдаться, его сердце разрывалось.       Он не хотел отпускать Чонгука, хотел, чтобы ланши бесконечно долго разматывал эту чёртову мантию и потратил на это целую вечность. Чимин готов был провести в таком положении хоть всю оставшуюся жизнь, главное чтобы Чонгук не уходил и оставался рядом с ним. Но вот мантия была размотана, Чонгук перекинул её через руку и, не медля больше ни секунды, словно убегая от чего-то, вышел из комнаты.       Вот и всё.       Это конец.       Теперь Чимин больше никогда не увидит улыбку Чонгука, никогда не услышит его голос, они больше никогда не поссорятся и никогда не помирятся. Чимин больше никогда не почувствует на себе заботу Чонгука, не услышит собственное имя, произнесённое любимыми губами. Теперь в жизни Чимина никогда более не будет Чонгука. Чимин продолжит жить уже без него, научится жить заново, может быть под конец жизни даже отпустит его, найдёт новых друзей, может любовь, но нигде из этого Чонгук не оставит свой отпечаток.       Его больше не будет.       Чимин зажмурился, не в силах вынести разрывающую изнутри боль и тоску по человеку, которого он осознанно отпускает, отрывая от сердца живую часть, что уйдёт вместе с Чонгуком. Чимин не хотел этого. Ещё час назад ему казалось, что сделать это будет намного легче, но теперь это казалось невыносимым, словно Чимин готовился умереть вместе с Чонгуком.       И так будет всегда?       Готов ли Чимин прожить всю оставшуюся жизнь без Чонгука?       Не задумываясь больше ни секунды, пока страх вновь не охватил его тело, Чимин откинул одеяло в сторону и едва его ноги коснулись пола, он выбежал из комнаты, застав тот момент, когда Чонгук уже почти переступил порог дома, но развернулся, когда услышал странный шум и топот ног. Чимин даже не думал останавливаться, влетел в Чонгука и крепко обнял его, так сильно, как не обнимал никого и никогда в своей жизни прежде.       Чимин не был готов отпустить Чонгука. Даже если это стоило ему прожитой жизни в бегах, она будет не хуже жизни, прожитой с грузом вины и боли на сердце. Но так хотя бы рядом с Чимином будет Чонгук, они будут вместе. Пусть Чимин не будет спать в уютной кровати, будет недоедать и постоянно убегать от тех, кто желает его убить, Чимин готов был пойти на это, если это означало присутствие Чонгука в его жизни.       — Не отпущу, — прошептал Чимин, обнимая Чонгука ещё крепче.       — Чимин, мне пора идти, — он не спрашивал почему Чимин выбежал из комнаты и почему так крепко обнимал. Если он сейчас не спал, то это означать лишь одно — Чимин уже всё знал. — Попробуй подружиться с А-Лянем и А-Бао. Они неплохие ребята, — несильно обнимая Чимина в ответ, сказал Чонгук. Парень замотал головой.       — Ни с кем не буду дружить, я тут не останусь, — почувствовав, как Чонгук вздохнул, кажется, собираясь отстраниться, Чимин вцепился в него мёртвой хваткой. — Я иду с тобой.       — Ты не понимаешь о чём говоришь, Чимин…       — Понимаю, — прервал Чонгука парень. Конечно же он не понимал. Он никогда не жил вне стен дворца, а эти дни, которые он провёл в бегах и в деревне, показались ему адом, но даже это не было сравнимо с тем, что он чувствовал в ту секунду, когда осознал, что Чонгук больше никогда не вернётся. Чимин готов был привыкнуть к этому аду, готов был научиться в нём жить. — Я иду с тобой, — с большей уверенностью в голосе произнёс парень.       — Чимин…       — Принц Пак! — в дом ворвался целитель, чуть не влетев в спину Чонгука. Паренёк обогнул ланши, заметив в его руках Чимина, и на его губах появилась спокойная улыбка, словно он знал, что так и будет. — Я услышал, что господин Чон отбывает и крайне беспокоился о Вас, — целитель врал и не краснел, но Чимину сейчас было не до его вранья. — В таком случае, раз Вы избрали свой путь, то, прошу, выслушайте меня, — он выразительно взглянул на Сянцзяна, пришедшего вместе с Чонгуком, и тот поспешно покинул дом. — Даочжан всегда говорил, что если Вы найдёте его, то он должен будет рассказать Вам нечто важное. Я не знаю что это, но я уверен, что Вы должны это услышать, а также даочжан сможет указать Вам верный путь.       — У нас мало времени, — напомнил ему Чонгук, всё же мягко отстраняя от себя Чимина, который, тем не менее, всё равно цеплялся за его одежду, ясно давая понять, что ланши он от себя не отпустит.       — В ордене Синдао Мин существует снежная гора под названием Бинсинь. Она окружена множеством рек, озёр и болот, поэтому люди заходят туда не часто, но у её подножия есть город, в котором расположилось небольшое поселение заклинателей. Некоторые из них — ученики даочжана, которые не вынесли…       — Давай короче, — оборвал его Чонгук, поняв, что паренёк вновь решил пуститься в воспоминания о своём даочжане.       — Это поселение имеет название Луцзин, и из него идёт одноимённая тропа, которая и сможет привести вас к даочжану. Сначала вам может показаться, что тропа непроходима, но каждый в этом поселении хотя бы раз в год поднимается и спускается по ней, — целитель вдруг охнул и начал рыться в своём мешочке цянькунь, гремя баночками с различными мазями и шурша высохшими травами. Наконец, он выудил небольшой глиняный сосуд, похожий мешочек и пару бумаг, которые показались Чимину знакомыми, отчего он нахмурился.       — Это мешочек цянькунь, изнутри у него вышит текст специального заклинания, которое расширяет пространство. В него вы сможете положить всё необходимое, он почти бездонный, — целитель открыл мешочек, складывая туда вещи и параллельно рассказывая о том, что он клал. — Это целительная мазь, я её изготовил сегодня вечером, поэтому в ближайшие месяцы её действие будет особенно сильным — вылечит тяжёлую рану за пару дней, а мелкие царапины в считанные минуты! Как раз такой я излечил Ваши травмы, принц Пак, — улыбнулся паренёк Чимину. — И защитные талисманы, они не способны защитить вас от кого-то особо опасного, поскольку мой уровень заклительства не высок, но от мелких озлобленных духов уж точно защитят.       Целитель протянул мешочек Чонгуку и помог повязать его на поясе, а после ещё один такой же привязал на пояс Чимину. Мешочек не был особо тяжёлым и с первого взгляда казалось, словно в нём почти ничего нет, но, заглянув в свой, Чимин увидел там тёмную мантию с капюшоном, небольшой нож и ещё какие-то прямоугольные бумажки, как те, что лекарь сложил в мешочек к Чонгуку.       — Вам, принц Пак, я положил самовозгорающиеся талисманы, но я не уверен, что кто-то из вас сможет ими воспользоваться, потому что для их использования нужны хотя бы минимальные духовные силы, но вы никогда этому не обучались…       — Мы поняли, — кивнул Чонгук, также проверив и свой мешочек, переложив туда несколько вещей, прежде заткнутых за пояс.       — Почему бы тебе просто не отправиться с нами? — спросил Чимин, крепче хватаясь за одежду Чонгука, чувствуя, как его сердце ускоряло ход с каждой минутой.       — Я не могу, — качнул головой лекарь с искренним сожалением. — Я очень хочу увидеть даочжана ещё раз, но жители деревни нуждаются во мне. Я не могу их оставить без лекаря.       — Чимин, нам пора, — Чонгук потянул Чимина на улицу, солнце уже скрылось за горизонтом, погружая мир во мрак. Почему-то каждый раз они отправляются в путь лишь после захода солнца. — Нам необходимо увести свиту Киллиана от деревни, я знаю эту местность намного лучше его, поэтому после нам не составит труда скрыться. Главное покрепче схватись за коня и пригнись, обо всём остальном позабочусь я.       Они вышли из дома, где уже собралась вся семья Чон вместе с маленьким А-Бао. Он всё ещё выглядел несколько болезненным, но уже мог передвигаться сам и вести свою обычную повседневную жизнь, пусть и более вяло, чем прежде, хотя это тоже было не надолго. Сянцзян к этому моменту уже где-то нашёл лук и стрелы, отдав всё это Чонгуку. Он не спрашивал каков был план теперь, когда Чонгук отправлялся не один, но точно знал — они вряд ли вернутся в деревню, как только сядут на коня и отбудут. Они пойдут своим путём, в котором не будет места спокойной деревенской жизни.       Дафэн стоял там же, где в самом начале привязал его Чонгук, судя по всему Сянцзян успел вывести и его. Он был уже запряжён, что теперь значительно облегчит передвижение на нём и Чимину будет легче удержаться в седле, схватившись за него, а не держась за гриву бедного животного. Седло было пусть и простым, без вычурных украшений, но крепким и надёжным.       Чонгук помог Чимину забраться на коня, залез следом, прижавшись к спине парня и слегка приобняв его, чтобы убедиться, что тот точно не свалится. Чимин, усевшись удобнее, кивнул и глубоко втянул воздух носом, в последний раз осматривая деревню, их первую остановку на длинном и трудном пути. Первая остановка, которая могла бы оказаться последней, если бы Чимин принял другое решение.       — Ты уверен? — спросил Чонгук в последний раз, схватившись за поводья.       — Да, — в голосе Чимина не было уверенности в том, что он принял правильное решение. С тех пор, как он покинул дворец, он не был уверен ни в едином своём решении. Но сейчас ему не хотелось отступать и его взгляд был направлен только вперёд, оставляя позади всё своё прошлое, к которому он никогда больше не был в силах вернуться.       Если прошлое изменить нельзя, то настоящее и будущее всё ещё были у него в руках. И теперь, вместе с Чонгуком, он готов был попытаться рискнуть всем, чтобы прийти к чему-то, пусть ещё не явному, но точно иному, не тому, что было прежде. Чимин был уверен, что сам он тоже не будет прежним в конце своего пути. Но это ещё было слишком далеко, а сейчас они только начинали свой путь, пришпоривая коня и выезжая из деревни.