Ask

Боль оказывается терпимой. Тянущей в ране и отдающей колким ощущением где-то под дёргающимся в нервных порывах сердцем, проливающим ещё больше крови на клинок из лапы какого-то громадного жука под каждый удар. На корне языка вяжет, мысли гадко путаются и Слова не складываются, только стучат в висках драконьим языком, меняя местами буквы. Тело пробирает холодной дрожью, тлеющей где-то в костях рёбер, и становится противно, как при лихорадке, когда жар привязывает к влажным простыням и давит изнутри и снаружи, мешая дышать, осознавать и жить. Это было глупо с его стороны. Позорно даже, так подставиться, не заметить и не успеть хотя бы увернуться, чтобы выскочивший откуда-то сверху фалмер лишился жизни прежде, чем обнажить клинок. Гадкая дрянь, которая в бою не представляет для него никакой опасности, подкралась оттуда, откуда её не ждали, и вместо боя, по-фалмерски скрытно решила пырнуть его мечом в бок, едва не утопив весь клинок по гарду в его теле, пробив относительно крепкие чешуйки и вмяв их остатки в обнажённое мясо. — Мир! — фалмеру сносит ровно половину головы, и клинок под мёртвой тягой своего владельца выскальзывает из раны и дерёт мясные края крошечными зубчиками, будто не хочет покидать тёплое тело в холодной пещере под маяком. Ему тоже не хочется покидать тепло среди мороза, но жар в венах тает, медленно и мелко, отчего его бросает в дрожь. Даже растущий гнев, клубящийся где-то в горле, не помогает удержаться. — Как будто я дам тебе умереть, — слышится непонятный шорох, холод обжигает лицо и к губам прикасается прохладное стекло. — Противоядие. Пей, — Мираку приходится сделать пару глотков сводящего скулы от кислого вкуса зелья, а затем сжать зубы, когда в ране ощущается тепло, а в ушах слышится повторяющийся речитатив заклинания. Разобрать, что это за заклинание и почему Рей его использует не удаётся. Туман в голове наползает глубоко в мысли и за глаза, превращая каждую попытку моргнуть в тягучую борьбу в попытке не потерять сознание. Это будет жалко, он будет жалким, если позволит себе такую слабость — потерять сознание от атаки простого фалмера, безглазой и ничтожной твари, которая не может, не должна вредить такому, как он. Щеки касается тёплый от магии даэдрик, аккуратно вынуждающий открыть глаза. — Противоядие подействует не сразу, да и ране нужно настоящее лечение, магия не справляется, — вампир без маски. Что-то должно в этом быть, но бывший драконий жрец не может понять, что. — Но ты будешь в порядке, — черты лица у Рея по-эльфийски острые, но мягкие в движении, когда губы сдвигаются в улыбке. Глаза загораются изнутри красным цветом драконьего пламени, пульсирующим в такт сердца внутри груди Мирака, и он засматривается. — У тебя красивые глаза. — О-о, нет, — смех у Рея тоже красивый. Нервный какой-то, но... — Не теряй сознание, Мир. Пожалуйста. Это будет крайне неловко, особенно для тебя и твоей гордыни. Пещера темнеет по краям зрения, а затем и вовсе утопает во мгле. В ней хорошо, пусто, без лишнего шума и недалёкого шелеста сотен тысяч щупалец и щёлкающих клешней, жаждущих утащить его в мутные воды и бесконечные книжные залы, пялящиеся множеством глаз из темноты полок, отсветов фонарей и корешков книг, стирающих чернила под его взглядом наперёд, отнимая знания и обманывая новыми. В первый раз Мора был великодушен, любопытство превалировало над даэдрической гневливостью. Второго же раза никто не даст — Хермеус Мора, несмотря на свою кажущуюся слабость и ничтожность, сильнейший из сильнейших, и он умеет ждать. Обманывать. Забирать то, что, по его мнению, положено в коллекцию Апокрифа и никуда более. И Мирак одна из таких безделушек, которая встала Принцу поперёк горла. И он ни за что не вернётся обратно, даже если это решение будет стоить ему жизни. Тьма расходится тихим шелестом, спокойным репетитивом, ощутимым теплом у щеки и на уровне раны и мягкостью бинта, но глаза он не открывает, вслушиваясь в собственное дыхание и спокойное биение сердца. За висками ноет головная боль и свербит в месте удара меча, но могло быть и хуже. У мертвецов ничего не болит, а раз что-то болит, то ты выжил и, возможно, победил. Проиграть жалкому слепому подобию эльфа было бы также мерзко, как стать подобным. В следующий раз он будет внимательнее, в разы внимательнее ко всем этим стенам и подземельям, прорытым зверьём и двемерами. Мирак поворачивает голову, утыкается носом в тёплую ткань и на проверку задерживает вдох. В голове не начинает ныть сильнее и никакой тяги потерять сознание вновь не появляется. Вместо этих противных чувств появляется ладонь, чуть нажимающая на вену на шее. — Ты не мёртв, Мир, — бывший драконий жрец открывает левый глаз, глядя на нависнувшего над ним улыбающегося Рея. Они в палатке, наверняка вне ледяных пещер и достаточно далеко от фалмеров. — Добрый, — он выпрямляется смотрит куда-то вдаль, за пределы полога, а затем сгибается вновь, — вечер. — Сколько я пролежал без сознания? — голос хриплый, но это больше ото сна, чем от жажды. — Часа четыре? — Мирак шипит, когда вторая рука Рея соскальзывает под забинтованную рану и жечь начинает уже там. — Прости, но мне нужно ускорить заживление швов. Будет крайне обидно, если твои внутренности станут наружностями, едва ты дёрнешься. Дёргаться, кстати, не советую, — вампир почти нежно проводит по чешуе на шее, — то, что ты так рано очнулся — это чудо. Будь ты помельче и послабее, то мне бы пришлось тебя хоронить, а не лечить всё это время. Яд... оказался противнее, чем я рассчитывал. — Что это был за яд? — Смесь какая-то. Точно не знаю. Всё было бы хорошо, если бы он не разжижал кровь и в нём не было бы паралитика, но даже такое я могу исправить. Исправляю. Сейчас. — Сейчас? Рей кивает: — Противоядие слабо работает против смеси ядов. К тому моменту, как мы добрались до лагеря, ты уже начинал переставать дышать. Я на всякий случай продолжаю удерживать яд подальше от жизненно важных органов: лёгких, сердца и печени. И пытаюсь залечивать рану магией. Я всё же целитель, а не лекарь, навыка накладывать швы не имею и не уверен, что они достаточно крепкие. — Ты тратишь ману. — А ещё я поддерживаю восемь мертвецов, которые сейчас зачищают пещеры, — Рей фыркает. — Я многозадачен. Пока что можешь не беспокоиться, у нас есть ещё часов шесть, пока у меня не кончится мана. Потом придётся менять на неё жизненные силы, если потребуется. — Дурак, — констатирует бывший драконий жрец. — Нам ещё повезло, что я не человек. В ином случае мы бы оба потеряли бы сознание в этих пещерах и нас бы сожрали фалмеры, — Мирак замечает тонкую, красную от воспаления полоску на горле эльфа, и пытается потянуться к ней, но его руку перехватывают и прижимают обратно к груди, едва не вжимая в чешую. — Почти снесли голову. Бывает. — Бывает?.. — Не обращай внимания. Моё сердце не качает отраву по всему телу и выпавшие внутренности едва ли представляют для меня угрозу... Потеря головы ещё, может быть, способна меня остановить, но это ещё надо успеть попасть по ней. Вампир ухмыляется, довольно, и малозаметно морщится, когда Мирак всё же сдвигается, уложив голову ровно на чужих бёдрах. — Благодарю, — Мирак принимает помощь с гордо поднятой головой. Выглядит это, правда, ни разу не гордо, потому как он лежит полуобнажённый с головой на чужих ногах, неспособный встать или хоть сколько много двигаться из-за раны, но Рей и не разрешает. Длинные, тонкие пальцы многозначительно лежат под раной и на плече, медленно разминая мышцы у ключицы. — Рад думать, что, окажись я в такой ситуации, ты бы мне помог. — Да, — на ответ Рей наклоняется чуть ниже, смотрит пристально, будто выискивая ложь, и в красноте глаз пульсирует драконье пламя. Вот так просто. «Да». В благодарность за проявленное милосердие вопреки здравому смыслу, за компанию и за сопровождение в новом, бывшем некогда старым мире. Не путешествуй они вместе так долго, не знай Мирак, что за «Последним Драконорождённым» скрывается не только владелец такой же драконьей сути под человеческой плотью, но и живое — почти, — существо, которое разделяет его взгляды и внутри души похожее на самого Мирака создание, обладающее странным шармом и добротой в ответ на нужду... то Мирак непримянул бы воткнуть меч ему чуть ниже горла, между ключиц, чтобы лишить его возможности Кричать, и убить его. Не говоря уже о том, что помогать своему врагу он не решился бы никогда, даже если бы его жизнь была под угрозой. Это упрямство. Драконье, почти схожее с человеческим, но всё же благороднее. Бороться или тем более убивать Рея ему не хочется. Всё его естество держит эту мысль в золотых когтях и не отпускает, перебивая даже драконью жажду уничтожать, убивать и покорять. Он может это делать, но только не один. Ему не нужно больше быть одному или терпеть отвратительную компанию, которой он не мог избегать долгое время. Заплетённые в косу волосы сваливаются с плеча вампира, падают вниз и щекочут мелкие чешуйки кончиками, но Мирак не отрывает взгляда. В отражении он видит себя, ту абоминацию, выбравшуюся из Апокрифа и оставшуюся неизменной с тех самых пор, как щупальца спаивали его плоть своими проклятыми методами. Но Рей по какой-то странной причине смотрит на него без страха и омерзения, будто так и должно быть, будто вся эта чешуя — норма для Драконорождённого. И тонкие иглы зрачков у него, почему-то, вновь становятся блюдцами, заволакивающими красноту и вжимающими её по краям бездонной черноты, когда он чуть наклоняет голову в сторону. — Ты помнишь, что ты говорил перед тем, как потерять сознание? — Помню. А ты помнишь, что полтора месяца назад ты задолжал мне одно желание победителя? — Помню, — Рей склоняется критически низко, до тихого треска привыкших к одному положению позвонков. — Хочешь его использовать? — Да, я хочу. Поцелуй меня. Рей долго выдыхает, ждёт несколько ударов сердца, чтобы удостоверится в намерениях, и аккуратно целует бывшего драконьего жреца в лоб, на который после укладывает прохладную ладонь с шеи. Привычный жар расходится неестественным холодом, и Мирак морщится, когда ладонь сползает на глаза. Вампир противно — скорее, противненько, — смеётся, но резко останавливается и прислушивается к чему-то снаружи. Напрягается всем телом, как пружинный механизм двемерской ловушки, и хмурится. — Что? — Что-то... или кто-то перебил мои трупы, — он цокает недовольно, и убирает ладонь, беря с ковра рядом с собой маску, которую со всей силы швыряет за пределы палатки, бросая вслед заклинание, сбивающее магию исцеления. Вне палатки раздаётся шелест гнилой плоти и истлевшей одежды, к которому добавляется громкая, хриплая и булькающая пародия на дыхание. — Уничтожить всех живых. Обратно не возвращаться, пока это не будет исполнено, — в голосе Рея звенит драконья мощь, полная злобы к неизвестному противнику, и возрождённый жрец Вокун уходит исполнять приказ повелителя. — Ауч, — вампир трёт свободной рукой глаза, растирая кровавые дорожки в углах. — Переборщил. — Прекращай, Рей, — Мирак пытается сесть. Сильная ладонь, упирающаяся в живот, не даёт ему этого сделать. — Всё в порядке. Просто... как бы это сказать?.. Отдача из Обливиона. Чем больше мёртвых я поднимаю, тем сильнее мне напоминают, что я всё ещё относительно-смертное создание, и у моего тела всё ещё есть ограничения. Могло быть хуже. Так что расслабься и лежи. Готов даже по-настоящему тебя поцеловать, лишь бы ты не дёргался. В ответ бывший драконий жрец, выпростав руку из чужой хватки, обхватывает вампира за шею, заставив согнуться, и впивается голодным поцелуем в чужой рот, едва не порезавшись языком о клыки. Рей стонет от ощущения, тянется неудобно и слабо царапает плечи Мирака. Попытку сесть, встать, сделать хоть что-то, его тело воспринимает в штыки, пробивая едкой болью внутренности и вгрызаясь в низ позвоночника, и вампир обеспокоенно трогает возле раны, стараясь не задеть бинты, совсем немного и не дотрагиваясь до зашитой крепкой нитью бока. Лишь убедившись, что крови нет, и рана не раскрылась, ладонь отступает назад, гладит по развитым мышцам, умудряясь не зацепиться подушечками пальцев за крепкие чешуйки. — Мир, — шепчет Рей, прерывая поцелуй. — Мир. Как на драконьем будет «я давно хотел сделать кое-что глупое»? — Zu'u lost laan wah dreh atruk, — Мирак начинает догадываться, — hinzaal fah lingrah tiid. — А «могу я тебя поцеловать»? — Aal Zu'u vesey hi, — подсказывает бывший драконий жрец. Рей улыбается, беззвучно двигает губами, повторяя про себя слова, а затем произносит уверенное: — Zu'u lost laan wah dreh atruk hinzaal fah lingrah tiid, — произношение несколько хромает, но для первого полноценного предложения — это даже слишком хорошо. — Aal Zu'u vesey hi? — Geh. Мирак понимает, что улыбается. Не слишком понятна причина такой реальности, но ему хорошо. Драконьей сути, живущей у него вместо души, тоже. И Рею, осторожно целующему и неудобно согнувшемуся — более чем. Если бы не рана, Мирак бы избавил вампира от этой осторожности, сгрёб бы эти белые волосы в кулак и целовал бы так, чтобы Рей забыл о том, что подобные голодные, жаркие поцелуи опасны. Но она есть. И время, всё время этого крошечного и жалобного мирка, тоже есть. И только глупец не воспользуется подобным для исполнения своих эгоистичных желаний. — Так давно хотел это сделать, — урчит Рей между поцелуями. Ведёт ладонью по особо грубой чешуе под челюстью, рисует невидимые узоры кончиками пальцев, заводя ладони назад, за уши, прослеживая неприродный рисунок до кромки роста волос на затылке. — Как давно? — С самой первой встречи? — мягкий звук застревает где-то в горле Рея и исчезает с мягким выдохом. — Какая-то извращённая часть меня влюбилась в тебя тут же, как ты поставил меня на колени. Первый мужчина в моей жизни, который смог сотворить подобное. Это глупо? — Возможно, — Мирак гладит вампира по щекам, и внутреннее древнее чудовище, вложенное когда-то Кин, оказывается довольно. — Но не забывай, что мы оба глупцы. — Ах, — Рей удивляется, но затем улыбается. — Да, точно. Не стыдно признавать, что ты не такой умный, как тебе кажется? Бывший драконий жрец фыркает, и это действие оседает нытьём в ране. — Не стыдно признавать, что ты на самом деле не такой благородный герой, коим притворяешься? — Подловил, — Рей отворачивается к лежащей недалеко сумке, недолго чем-то в ней звенит и достаёт бурдюк. — Пара глотков, и попытайся поспать пару часов. Рекомендации некроманта. В бурдюке оказывается чуть тёплый лавандовый чай, который приходится выпить, чуть приподнявшись с помощью Рея, который после вновь начинает читать заклинание, сбившись в начале пару раз, прежде чем ладони окутывает уверенный тёплый свет. Для некроманта подобная магия ненормальна и крайне сложна— школы восстановления и колдовства всегда шли порознь, стараясь не пересекаться из-за своей противоположности стихий: свет и лечение от восстановления и тьма и воскрешение от некромантии. Особенно больно должно быть из-за неприемлемости магии лечения для вампиров, но Рей в порядке. Заклинание не плавит плоть и кожа не слезает до костей от присутствия святости, подаренной Меридией. — Меня учили, что школа восстановления одна из главных школ магии, которая нужна всем, и только полные идиоты смеются над ней. Такие в Коллегии были, видели в исцелении только средство от похмелья и способ залечить царапины от бумаги. Пока одному из таких идиотов неудачный призыв атронаха едва не оторвал ноги, — Рей усмехается, будто воспоминание приносит ему какое-то удовлетворение. — Из лазарета он ушёл на своих двоих. К сожалению. В магии он был жалок, даже слабенькое пламя у него едва держалось десять секунд, не говоря уже о заклинаниях посложнее. Зато меня пытался высмеивать, потому что на уроках колдовства я не мог призвать и вшивую крысу, — он замолкает ненадолго. — Нельзя же было показывать, что я могу поднять десяток мертвецов по щелчку пальцев и собрать из косточек скелет за секунды. В Алиноре подобное... осуждается. Не то чтобы мне было до этого дело и кому-то было дело до меня. Рей прижимает ладонь ко лбу Мирака, ласково гладит между бровей, разглаживая невидимую складку, и улыбается, вслушиваясь в спокойное дыхание бывшего драконьего жреца. — ...Такое они тоже осуждают. Глупцы.