Обретённые

      — Ну хва-а-атит! Я всё понял, я понял! — дурнем верещит Чимин, пока Хосок выкручивает ему ухо, волоча за собой из дома омеги.       — На первых же дневных патрулированиях рассказывают о разных видах воя и объясняют, в каких случаях их следует применять. Ты же переполошил весь Лейна́р! А ну, пшёл домой, чтобы я тебя больше не видел! — в гневе рычит Хосок, отталкивая младшего альфу от себя с такой силой, что тот чуть ли не падает, споткнувшись о собственные ноги.       Но даже несмотря на то, что глаза на мокром месте, а лицо то ли от обиды, то ли от стыда — в цвет пострадавшего уха, Чимин не сдаётся: расщеперивается и начинает пререкаться со старшим, задействуя весь свой запас наглости.       Намджун же созерцает сие со стороны. Мыслями он совсем не здесь.       — Ты его в самом деле не знаешь? — спрашивает Хосок, когда всё-таки удаётся прогнать мелкого прохвоста.       — М? — Намджун промаргивается, фокусируясь взглядом на альфе.       — Он, — кивнув подбородком в сторону дома за его спиной, — назвал тебя по имени. Ты должен его знать.       — Впервые вижу, — отзывается коротко.       — Что делать будем?       — Я на восточную границу, а ты займись графиком патруля на следующие дни и донеси до всех мою волю. Омегам заповедано не покидать пределы поселения, охота и выход на патруль воспрещены. Щенков с заходом солнца из жилищ не выпускать.       — Я понял, — кивает Хосок.       Глядя на поджатые в неодобрении губы, Намджун понимает: тот думает, что он черезмерничает с охранными мерами. Благодарен, что сейчас альфа спорить с ним не решается: чувствует же через пульсирующую метку на запястье, что в душе у Намджуна сейчас бури бушуют.       — Чонгук! — басит, раздражаясь задержке сына, и поворачивается в сторону лекарского домика. Когда тот всё-таки изволит показаться в дверном проёме, не сдерживается и срывается на рычание: — Что там тебя так задержало? И что на тебе? — опускает взор вниз, вздёрнув бровь.       — Это портки.       — Действительно, — выдыхает через плотно сжатые губы, закатывая глаза. — Идёшь со мною.       Не теряя времени, Намджун превращается в волка и стремительно направляется к восточной границе. Краем глаза он замечает, что Чонгук следует за ним.       Шерсть на загривке стоит дыбом, а губы так и норовят приподняться, выставив острые клыки напоказ. Ощущение чужака на своей территории напоминает застрявшую в пальце занозу — не больно, но далеко от благости, а мысли о возможных последствиях его появления вызывают головную боль.       Вышвырнуть — простое дело, но не для Намджуна. Он не станет выгонять чужака за пределы своих территорий, как только тот очнется. Будучи здравомыслящим вожаком, Намджун выслушает всё, что тот желает ему рассказать, напоит и накормит, а потом — выпроводит. Кто бы ни был этот незнакомец, ему здесь не место.       Намджун, несмотря на многое, всё-таки не склонен к бескорыстию с теми, кто не является членом его стаи, хотя, конечно, и были исключения. Но, справедливости ради, решение о присоединении Юнги в ряды стаи давалось непросто. Здесь заключительную роль сыграло то, что омега был опытен и знаком с лекарским делом.       Одно дело — принять в свою стаю того, кто, даже желая, не сможет причинить вреда, и совсем другое, когда речь идёт об оборотне. И явно не одиночке.       Одиночки, как правило, предпочитают жить одичало, по долгу оставаясь в своей животной форме, и не теряют способность перевоплощения от бессилия. Чужак — омега, скорее всего, мальчишка ещё. Только вот покрыт кровью и вопрошает помощи у вожака.       Дело пахнет гнилью.       Более того, он знает имя Намджуна.       С одной стороны, стая Лейнар — единственная стая волков в ближайших сотнях вёрст, и включает в себя две когда-то крупнейшие стаи в лесу — Эрал и Мурин. Неудивительно, что мелкие стаи, живущие в отдалении, могли слышать его имя. Однако Намджуну необязательно было знать о тех, пока они не касались его стаи напрямую. Возможно, пора ознакомиться.       Намджун мотает головой, рыкнув про себя.       Никаких знакомств.       «Ему здесь не место», — повторяет он себе несколько раз.       Ох, размягчал! Размягчал! Раньше за шаг на границу без дозволения вожака можно было поплатиться жизнью, а сейчас что?       Неотступная мысль, зудящая в голове: «Может, стоит навестить отца, когда представится возможность?» Наслушаться его недовольств тому, во что превратил стаю, каков он, отвратительный вожак.       Ну уж нет. Не тронь улей — не укусят.       На восточной границе тишь да гладь: деревья, кроли в кустах, как и сами кусты — всё на месте. Мокрый нос дёргается, вбирая в себя воздух. Чужаков не чувствуется.       Что могло привести омегу в чужую стаю?       Возможно, жестокий муж. Но, видимо, не настолько, раз сбежал. Предстоящий брак? Изгнание? Как бы то ни было — всё плохо. В обоих случаях желающие вернуть обязательно явятся, а значит, придут и наведут шуму. В лучшем случае.       А вот если чужак был изгнан, Намджун тем более не потерпит его на своей территории.       Изгнание — одно из самых суровых наказаний в стае. Причины, по которым оборотень не может приближаться к своей стае и её территории, могут быть различными и зависеть от решения конкретного вожака. В результате изгнанник окажется вынужден жить в одиночестве в лесу или бежать в людские государства.       Во времена отца Намджуна изгнание рассматривалось за малейшее несоблюдение заповедей, неуважение и непокорность старшим по иерархии. Тем не менее, насколько он способен вспомнить, отец никогда никого не изгонял. Он стремился подчинить и исправить, а коль это было невозможно — лишал жизни. На глазах у всех членов стаи, даже щенков.       Хотя, если быть откровенным, на глазах последних — в особенности.       Намджун же установил свои собственные правила и принципы: чрезмерное насилие, предательство, поступки и действия, которые могут нанести вред как отдельному члену стаи, так и всей группе в целом — всё это является основанием для изгнания. Однако он также ввёл справедливый суд, понимая, что не всегда может быть беспристрастным.       Но есть одно маленькое «но».       Омеги не подлежат изгнанию... В основном. Всё-таки терять такой полезный ресурс или сокровище — тут каждый решает для себя сам — было бы верхом глупости.       Смешно ли, но, размышляя, что же может послужить причиной изгнания омеги, Намджун непроизвольно напрягается.       — Что-то есть? — в разум врывается голос сына.       Намджун переводит на него горящие алым глаза, замечая, как тот принимает осмотрительную позу и шумно вдыхает через нос.       — Нет, — коротко отзывается в ответ.       — Но я почувствовал…       — Неправильно почувствовал, — Намджун, мягко ступая по мягкой земле, шагает вперёд, внимательно вглядываясь в сторону нейтральных территорий, но ворчать не перестаёт. — Сколько раз я должен повторять, что запах, как и язык тела, может быть похожим, но всё же передавать разные чувства?       — Я помню, отец, но…       — Без «но». А всё потому, что твой постоянный круг общения состоит только из дурного мальца и лекаря. К слову, у тебя глаза от него не болят? — неожиданно спрашивает, остановившись и повернувшись к Чонгуку, который, так же останавливаясь, склоняет голову набок, не совсем понимая вопрос.       Хотя Юнги пребывает в стае Намджуна уже немалый срок, альфа всё ещё не может привыкнуть к нему. Особенно к тому, как лекарь облекается: необычные самодельные одежды, ленты длинные и обилие цацок делают его похожим на пёстрый ходячий цветок.       — Неважно, — брякает, понимая, что сий разговор — как волку пятая лапа. Он продолжает петлять между деревьями, поочерёдно дёргая то ухом, то носом. — Так вот. Это было любопытство, Чонгук.       — Любопытство?       — Если чужак омега…       — Он омега.       Намджун на мгновение замолкает, удивляясь, как его сын смог так уверенно определить пол мальца раньше него самого. Однако вскоре он вспоминает:       — Ах, точно, ты ж нанюхаться успел.       — Вообще-то нет, — распознав в голосе едва уловимые, но всё же оскорблённые нотки, Намджун бросает быстрый взор на сына, замечая, как Чонгук расправляет грудь и задирает морду вверх.       — Нечего стесняться, это же бесконтрольно, — насмешливо отзывается.       — Я к тому, отец, что чужак не пахнет.       — А как тогда? — хотя первый вопрос, вспыхнувший у него в голове, был «почему?», но такие вещи уж лучше спрашивать у самого лекаря.       — Юнги его прощупал.       Был бы в человеческом обличии — поморщился бы. Но сейчас лишь глубже зарывается лапами в землю.       — Неблагодарное у него занятие. Напомни мне к нему больше не захаживать.       — Ты и так к нему ни разу не ходил. Даже когда у тебя ныли клыки.       — Дотявкаешься: ухо отгрызу, — гнетуще предостерегает Намджун, подступая к сыну почти вплотную и дёргая губой: показывает — все клыки на месте.       Но тому ни в малейшей мере нет дела до сего. Ни ушей, прижатых к макушке, ни хвоста, пропущенного меж задними лапами; даже голову не склоняет, лишь лаконично отвечает:       — Понял.       Ну конечно, чего отца бояться, когда вымахал кабаниной. Волк Чонгука выше в холке, его шерсть длиннее и гуще, а цветом пошёл в Югёма — чёрный, как угольная крошка. Вид да сила доминантных феромонов сына вызывает отцовскую гордость, а характер — периодическое шумарканье.       — Я что-то не пойму, ты отца слушать вообще будешь? Я тут для кого распинаюсь? — ворчит, усаживаясь на землю, недовольно дёрнув хвостом.       Может, всё-таки стоит хоть раз в жизни зайти к лекарю? Что-то лапы от продолжительной ходьбы да бега гудят. Или это всё ещё призрачные ощущения от присутствия чужака на его территории?       Определённо второе.       — Слушаю, — отзывается сын, присаживаясь рядом.       Намджун переводит внимательный взор с очередного дерева да куста на Чонгука и прищуривает глаза. Выдерживает паузу, но, убедившись, что тот внимательно слушает, говорит:       — Так вот… а о чём была речь? Ах, точно, если чужак был изгнан, то мне стало даже интересно, что же он такого сделал, что его изгнали, а не убили. Хотя, может, имели намерение, а он удрал.       — Если не брать в расчёт, что чужак — омега, он ещё и юн. Мало какой вожак отпустил бы его.       — Именно, — кивает. — Но кто их разберёт, этих вожаков за пределами наших знаний, — замечая, что Чонгук хочет что-то сказать, но мнётся, приговаривает: — Ну, чего?       — Юнги рассказывал, что когда он изучал оборотней, их образ жизни и другие особенности, то узнал, что существуют общины оборотней других видов. Если это так, то, вероятно, там могут действовать совершенно иные законы…       — И системы наказаний в том числе, — кивает, а после, обдумав слова Чонгука, спрашивает напряженно: — Но этот-то всё же волк?       — Волк. От него не пахло только феромонами, а вот шерстью очень даже.       — Спасибо Лунеа́р хотя бы за это, — произнося сии слова, Намджун поднимает взор к ночному небосводу, отмечая неполный лик Лунного Бога. — Только представь, каким ужасом бы стало, если бы наткнулись на медведя-оборотня. Эти твари и без человеческой натуры — дрянь опасная, а если разумны…       Он передёргивается от нахлынувших видений. Его шерсть, и без того стоявшая дыбом, взъерошивается ещё сильнее.       Краем глаза Намджун замечает, что Чонгук пристально смотрит в одну точку. Он переводит взгляд с полумесяца на сына, а затем туда, куда тот вглядывается: вцепившись в широкий ствол осины, хвостом кверху, висит белка. Склонив голову набок, та внимательно наблюдает за двумя волками. Судя по её раздутой мордочке, белка плотно набила себе защёчные кармашки снедью.       — Интересно, существуют ли оборотни-белки? — задумчиво спрашивает Чонгук, не отрывая взгляда от маленького зверька.       Намджун бросает на сына косой взгляд и, издав низкий рык, заставляет белку быстро скрыться с их глаз. Он, больше не желающий тратить время на разговоры, хоть они и несколько успокаивают ворочающееся беспокойство, не отрывает взор от восточных границ нейтральных территорий.       Статус вожака определяет не только власть и ответственность, но и наделяет волка особой интуицией и усиленной чувствительностью всех органов восприятия. Обычный альфа способен услышать или ощутить приближение к границе стаи на расстоянии приблизительно полверсты, а вожак — гораздо дальше.       Лесные звуки прерываются протяжным волчьим воем, доносящимся с другой стороны границы. Это сигнал патрульных, который сообщает вожаку и всем остальным в селении, явно обеспокоенным происходящим, что всё спокойно. Намджун и Чонгук вытягивают шеи, поднимая головы и вторя своим сородичам.       Спустя краткое время Намджун, навострив треугольные уши, слышит приближающийся топот и поворачивает голову в его сторону.       — Вожак, Чонгук, — раздается голос Богома. Тот, выходя из кустов, приближается, склонив голову в знак почтения. — Хосок прислал нас, чтобы мы охраняли границу вместо вас.       Намджун кидает взгляд за его спину и кивает головой остальным подошедшим альфам: Веньяну, Киангу и Дэко.       — А мы навестим лекаря, — поднимаясь на лапы. — Все разошлись по домам?       — Да, вожак, — мгновенно и кратко отвечает Кианг.       — Отлично, — а после срывается в сторону поселения, оставляя восточную границу с лёгким сердцем.       Хороших альф прислал Хосок. Богом — один из лучших охотников, Веньян обладает богатым опытом сражений, а Дэко, хоть и юн и лишь недавно заслужил право быть участником ночных стражей, поражает своей неимоверной быстротой бега и молниеносной реакцией.       Не имея никакого желания светить муднями перед омегой и уж тем более не желая облачаться в омежьи портки, Намджун сначала направляется в свой дом. Он не раз замечал от Юнги волны неловкости; есть всё-таки то, к чему они оба не привыкли, несмотря на прошедшие года.       Приближаясь, он замечает открытые ставни и свет в окне. Толкнув дверь дома, переступает порог, оказываясь в сенях, куда тотчас же из кухни выходят незваные гости — Хосок, держащий сонно моргающего Сону на руках, и Югём, беспокойно гладящий свой живот.       — У вас так-то есть свой дом, — ворчит, подходя ближе к Хосоку, и прикасается мокрым носом к голой пятке дитяти.       Сону на это вяло хихикает, поджимая маленькие и аккуратные пальцы на своих ножках.       — А мы не к тебе. Я сына дождаться хотел! — восклицает Югём, обходя Намджуна, но не упуская возможности как бы невзначай пнуть того сбоку, и подходит к Чонгуку, чтобы потрепать его за пушистые уши, а тот и рад: подставляется под ласковые руки, утробно урча. Вот же ж, папина корзиночка. — Мой большой, красивый волчонок…       — А Чонгуку уже стоило давно переехать, нечего с отцом в таком возрасте жить, тем паче когда возможность позволяет, — тяжко вздыхает, а после направляется в свою спальню.       Намджун, обретя человеческий облик, подходит к шкафу, достает оттуда штаны и рубаху, намереваясь облачиться в них, как вдруг слышит шаги за спиной. Посмотрев за своё плечо, он встречается взглядом с Хосоком.       — Чонгук сказал, что ты к Юнги собираешься. Если у тебя ко мне более нет никаких поручений, я пойду с тобой.       — Больше нет, — проговаривает Намджун, быстро натягивая на себя одежды, а после зачёсывает пятернёй распушившиеся волосы. — Надеюсь, чужак уже очнулся. Чем быстрее всё закончится, тем лучше.       — Старейшины просили тебя навестить их. Они хотят провести обряд, им важно твоё присутствие.       Намджун не сдерживается и морщится от этих слов.       В стае Э́рал поклонение лесным духам и Лунному Богу носило менее ритуальный характер. Члены стаи возносили мысли свои к духам в тиши своих сердец: пред охотою, пред трапезою и перед сном. В стае Му́рин же проводили обряды, ритуалы, общие и церемониальные молебны.       Во дни Великого Объединения между тогдашними вожаками, отцами Намджуна и Югёма, разразились споры о том, как соединить разные правила и обычаи, в том числе священные традиции, в одно целое. Их стаи не так уж и сильно отличались, ведь были соседями близкими, но всё же различия были, как, например, говорящие с духами Старейшины. Поскольку объединение было предпринято ради спасения Му́рин, многие обычаи стаи Э́рал оставались невредимы, но вот обрядность и ритуальность переняли.       Когда Намджун взял на себя власть вожака, а влияние отцов заметно поубавилось, пред ним встал вопрос, жаждет ли он, чтобы в его стае была обрядность, ритуалы, гадания и прочее, что он считал… не бредом, отнюдь нет: он всегда был верующим, но всё же одно дело тихо молиться и поклоняться, иное — пытаться говорить с духами и приближаться к непостижимой стороне.       Высказав свои мысли Хосоку, своему верному соратнику, он услышал, что вожак сам решает, как ему поступить, но для него самого было важно сберечь уважение и сам факт бытия Старейшин.       А после поделился тем, что именно благодаря им он вообще остался жив.       Намджун слышал от Югёма, что Хосок был рождён слабым, больным; тогда от таких щенков быстро и без сожалений избавлялись. Намджуну было интересно, как Хосоку позволили жить, а ещё больше — почему, рождённый больным, он вырос в сильного телом и духом альфу. Но задевать эту тему не желал, не хотел нарушать тогда ещё хрупкий союз и оставил беседу на потом, хотя понимал, что, возможно, она никогда не состоится.       И вот, когда настало время откровений, оказалось, что именно старейшины услышали от духов, что Хосок представляет собой ценность. Какую? Духи, посланцы божьи, выражаются неясно, оставляя свои слова для произвольной интерпретации.       Веселятся ли так или даруют свободу? Или же обучают? Кто ж их ведает.       Также Хосок поделился, что именно Старейшины, не сдаваясь, раз за разом проводили множество обрядов, молебнов для того, чтобы его вылечить. Прислушиваясь к другу, ставшему братом, Намджун не стал трогать и менять традиции, касающиеся священных обрядов. Да и в знак благодарности, конечно.       Ведь Хосок… действительно ценен.       Тем не менее, Намджун предпочитает крайне редко сталкиваться со Старейшинами. Но вот статус вожака требует иного.       — Может быть, лучше ты сам сходишь к ним? — предлагает Намджун. Он с трудом подавляет желание заломить брови. Хосок скептически смотрит на него, сложив руки на груди. — Ладно, я понял, — вздыхает. — Пошли уже к Юнги.       Захватив Чонгука, успевшего также одеться, и оставив Югёма с уснувшим Сону в доме, альфы отправляются к лекарю. Ночь медленно уступает место заре, первые лучи солнца пробиваются сквозь густую зелень деревьев, падая на лицо Намджуна, из-за чего он слегка щурится.       Подходя к дому лекаря, он замечает странное зрелище: Юнги и Намсук приседают, вытянув руки над головой, а после, принимая вертикальное положение и ставя руки в боки, крутят задом.       — Чем вы здесь занимаетесь? — вопрошает он, подойдя ближе.       — Вожак, — кивает Намсук, откашливается и выпрямляется, сложив руки перед собой.       — О! Наконец-то вы пришли, — радостно улыбается Юнги, не прекращая свои непонятные движения. — Мы чуть не уснули, пока вас ждали, поэтому решили сделать гимнастику.       — Ясно, — хотя на самом деле ничего не ясно, но пусть будет так. — Что по поводу чужака?       — Ну, с середины ночи он начал скулить и ворочаться, но в целом… нормально.       — Не очнулся, я так понимаю.       — Нет, — омега наконец-то прекращает свою «гимнастику», тяжело дышит и вытирает рукавом рубахи пот со лба. — Но если вы скажете, то я могу его разбудить. У меня где-то есть экстракт полыни, который даже мёртвого поднимет.       — Как думаешь, стоит? — обращается он к Хосоку, но, не дожидаясь ответа, уточняет у лекаря: — А это не навредит его здоровью?       — Да нет, это просто та ещё зловонная гадость, — Намджун хмурится, когда замечает, как улыбка омеги спадает с лица, а сам он опускает взгляд. — Кстати, насчёт здоровья… у меня есть нехорошие новости.       — Какие? — спрашивает напряжённо.       Но не успевает Юнги ответить, как дверь домика резко распахивается, со стуком ударяясь о стену, заставив всех повернуться в сторону звука. Взору собравшихся является укутанная в одеяло фигура чужака на пороге.       Тот бегло осматривается, останавливает свой взгляд на вожаке, слегка ведет носом, а после резко преодолевает разделяющее их расстояние.       — Меня зовут Ким Тэхён, — тихо, но твёрдо звучит низкий, с хрипотцой, редко присущий омегам голос. — И я умоляю Вас спасти мою стаю и моего отца, Ким Сокджина.       И его глаза загораются чистым золотым светом, а после вожак, как и все рядом стоящие, чувствует резкий выброс сильных подавляющих феромонов.       Омега.       Доминантный.