Обретённые

      Сон был тревожным и наполненным переживаниями, хотя и без ярких сновидений или кошмаров. Тэхён метался в постели, издавая болезненные стоны, и даже сквозь завесу сна ощущал сильную ломоту во всём теле.       С первой же течки он начал испытывать отвращение к своему телу в этот период. Вместо того, чтобы сгорать от вожделения, Тэхён испытывал лишь ад алой боли.       Агонию, разрывающую его на части.       Каждый цикл был для него настоящим испытанием, к которому он не мог привыкнуть или подготовиться заранее. Только когда болезненный этап заканчивался, измученный Тэхён погружался в забытье, надеясь хотя бы на мгновение обрести покой. Но даже в эти моменты его тело напоминало о перенесённых страданиях, словно каждая клетка хранила память о боли.       Так же, как сейчас…       Было непонятно, является ли это личным везением Тэхёна или же все доминантные омеги сталкиваются с подобными трудностями. А спросить об этом-то и не у кого.       Ещё не до конца проснувшись, он принюхивается, пытаясь определить, дома ли его папа, чтобы попросить того сделать обезболивающий отвар. Только вот в нос забиваются незнакомые, чуждые ему запахи.       Распахнув глаза и вскочив на кровати, Тэхён судорожно оглядывается вокруг и обнаруживает себя окружённым незнакомыми стенами.       «Боги, это что за…» — проносится в голове, когда его осоловелый взгляд цепляется за окно, откуда льётся мягкий утренний свет. — «Почему нет стёкол? Что за ворота на окнах?»       Непроизвольный глубокий вдох через приоткрытый рот наполняет лёгкие; в воздухе витает насыщенный аромат трав, смешанный с горько-кислыми нотками дыма от сгоревших дров, запахом пчелиного воска и едва уловимым сладко-пряным оттенком феромонов.       Взгляд Тэхёна резко переводится на закрытую в комнату дверь. Он напрягает слух, задерживая дыхание и прикрывая глаза, но не слышит ничего, что бы указывало на то, что за ней кто-то есть. Это позволяет ему выдохнуть протяжно и уже не судорожно, а более внимательно осмотреться.       Правда, смотреть особо не на что. Комната, в которой он оказался, узкая, минимум мебели — лишь кровать, на которой он лежит, да тумбочка рядом. На последней он замечает глиняный кувшин и, не в силах сдержаться, хватает его трясущимися руками. Сначала он принюхивается, а затем жадно осушает сосуд до дна, наслаждаясь тем, как вода смывает жжение и сухость в горле.       Поставив глиняную посуду на место, он морщится и хмурится. Мысли бурлят, словно речные пороги, когда Тэхён, стараясь игнорировать боль во всём теле, судорожно пытается понять, где он и как сюда попал.       Так. Он собирался на ловлю. Проснулся хоть и рано, но родителя уже не было дома, а потому не стал принимать пищу. На голодный желудок ловля всегда проходила более плодотворно и удачно, как бы не бурчал Сокджин о важности завтраков. Что дальше?       Спина Тэхёна округляется, когда он утыкается лбом в колени, накрытые одеялами. Он сдавливает пальцами виски в жалкой попытке сконцентрироваться на воспоминаниях.       «Природа… жестокая ты тварь! Как же задрала меня эта течка!»       Точно! Течка!       Тэхён выпрямляется, да так резко, что раздаётся смачный хруст.       По дороге на ловлю он неожиданно почувствовал сильное головокружение и невыносимые боли внизу живота. Кое-как добравшись до дома, он свернулся калачиком на кровати в своей комнате и стал ждать папу, который мог бы облегчить его состояние. Но, обессиленный от мучительных спазмов, уснул.       Вдруг голову Тэхёна пронзает вспышка, и череда воспоминаний всплывает картинками, сменяющими друг друга. Он впутывает пальцы в волосы, оттягивая, и жмурит веки так сильно, как только может.       — Поднимайся, тебе надо выпить это! — открыв глаза, Тэхён расфокусированным взглядом смотрит на папу, что растолкал его.       Боль и слабость тела мешают отчётливо мыслить, но сведённые к переносице брови и поджатые в линию губы старшего омеги не остаются незамеченными. Тэхён, делая усилие над собой, выпивает принесённый отвар, надеясь, что тот поможет ему чувствовать себя лучше.       — Молодец, давай, давай, — приговаривает Сокджин, помогая пить. — Теперь вставай, нам нужно выдвигаться.       Не понимая, зачем и куда им нужно идти, особенно когда течка ещё не прошла, но полагаясь на папу безоговорочно, он поддаётся настойчивым рукам, что пытаются стащить его с кровати.       Выйдя из дома через дверь, ведущую на задний двор, они отправляются вглубь леса, проходя через маленький сад, где Сокджин выращивает свои лекарственные травы. Дойдя до лесостепи, за которой заканчивается территория их стаи, Тэхён чувствует, что усталость и боль постепенно уступают место ясности сознания.       — Куда мы идем? — его хриплый голос разбивает молчание.       Сокджин, всё ещё обнимая за талию, разворачивает его лицом к себе.       — Слушай внимательно, — произносит он, смотря прямо в глаза Тэхёна. — Ты должен убежать как можно дальше отсюда. Моя бывшая стая находится в той стороне, — он указывает направление взмахом руки. — Два дня пути, старайся не задерживаться. Я дал тебе калмистру, она поможет справиться с болью и симптомами течки.       Папа говорит торопливо, будто боится, что его прервут, а Тэхён, оглушённый стуком своего резко ускорившего ритм сердца, не понимает, что тот имеет в виду. Какая ещё стая? Зачем бежать? Эти вопросы кружатся в голове, окутывая давно не испытываемым чувством.       — На нас напали чужаки, Тэхён, — тихо поясняет Сокджин, произнося эти слова с таким усилием, словно они сами по себе не хотят покидать его горло.       — Что? — срывается с уст омеги.       Тэхён, оглушённый словами, отступает на пару шагов назад, вырываясь из хватки нежных рук.       Как напали? Такого не может быть! Так ведь?       Он жмурится, концентрируясь на стайной связи, но ничего не ощущает. Это ведь просто потому что Сокджин накачал его сильным отваром? Почему… почему так пусто?       Тэхён распахивает глаза, поворачивая голову в сторону поселения, будто надеясь увидеть, что же там происходит, и делает шаг вперед, сжимая руки в кулаки.       — Нужно им помочь…       — Нет! — вскрикивает Сокджин, хватая сына за запястье и дёргая на себя. — Послушай, — шепчет спешно, опасливо оглядываясь по сторонам. — Если мы не выстоим, они уведут всех омег и детей, заберут их как трофеи. Слышишь? Они не должны о тебе узнать, поэтому надо бежать.       — Мы одна стая! Семья! Мы должны бороться друг за друга до самой смерти, а ты хочешь, чтобы мы бросили их? — голос Тэхёна переходит то на крик, то на шипение.       Как папа смеет такое говорить? Какое, к духам, бегство? Он — доминантный омега! Будущая пара вожака! Он обязан быть защитой для всех членов стаи!       Но ответ на его вопрос оказывается не просто неожиданным, он подобен острым клыкам, вонзающимся в горло и моментально лишающим жизни.       — Я останусь, но не ты.       Воспоминания подкашивают Тэхёна, и он валится спиной на кровать, кусая губы до крови.       Значит, скорее всего, он в стае Намджуна…       Быстрым движением руки Тэхён вытирает алую струйку, побежавшую по подбородку. Нужно срочно поговорить с вожаком. Только духи знают, сколько он был в отключке, сколько потерял времени. Тэхён садится на кровати и откидывает одеяла, только сейчас замечая, что он полностью нагой.       М-да… Разговаривать в таком виде с вожаком и чего-то требовать — не лучший вариант. Хотя, если выдать себя за слабую омежку в беде…       Тэхён горько усмехается: он и есть омежка в беде. Отвращение к самому себе отдаётся кислым привкусом на языке. Нет, нет, с такой тактикой он не добьётся ничего, кроме как жалости и возможности получить кров и еду. Но и переть напролом — значит задавить его цель в зародыше, и тогда о спасении его стаи не может быть и речи.       Точнее… тех, кто остался в живых.       Пустота внутри, что так ясно сейчас ощущается, означает лишь одно: вожак мёртв. А значит, его стая — Туракса́н — потерпела крах. Его ногти удлиняются, превращаясь в острые когти, и он сжимает руки, покоящиеся на перине, в кулаки. Тишина в комнате прерывается треском ткани и рычанием, вырывающимся из его глотки.       «Соберись! Сначала дело, а потом уже эмоции!» — повторяет он себе, глубоко вдыхая и выдыхая.       Тэхён резко дёргает головой в сторону, уловив обострённым слухом чьи-то голоса. Он хмурится и сосредотачивается, но слова остаются неразборчивыми. Опустив ноги с постели на деревянный пол и укутавшись в одно из одеял, пытается встать, но тело протестует: ноет и гудит. Мышцы устало сопротивляются, требуя, чтобы их размяли.       Первая попытка заканчивается неудачей, и Тэхён падает обратно на кровать. Сжав крепче ткань в кулаке, он со стоном вновь порывается подняться. Превозмогая боль, ему всё же это удаётся, только голова кружится и заставляет его на несколько секунд замереть в неподвижности.       Когда перед глазами перестаёт мелькать, он осторожно выходит из комнаты и оказывается на кухне. Не имея ни времени, ни желания осматриваться, Тэхён направляется к выходу из дома, но, на мгновение обернувшись, замирает.       Обстановка на кухне до боли знакома: почти как у них с папой в доме. Интересно…       Сокджин не раз упоминал в рассказах, что в его прежней стае отроду не было ни лекарей, ни травников. Просто не признавали нужды, а при серьёзных ранах полагались лишь на волю Богов.       Голоса снаружи становятся всё громче, и, отбросив все мысли, Тэхён быстро направляется в сени. Остановившись у закрытой входной двери дома, он затаивает дыхание и, почти прислонив ухо к деревянным доскам, прислушивается к разговору, доносящемуся из-за неё.       Это так странно…       Язык, который Тэхён раньше слышал только от папы, когда тот хотел сказать в толпе что-то важное, но предназначающееся только ему. Язык, который они использовали для тайных бесед и насказов, теперь звучит из чужих уст. И уже не ощущается чем-то родным и прекрасным. Более грубый и резкий, но всё равно вызывает щемящее чувство в груди.       — Не очнулся, я так понимаю, — Тэхён вздрагивает, когда его ушей достигает низкий, пропитанный статью и властью голос.       Вожак. Он-то Тэхёну и нужен.       Слушая обрывки фраз вполуха, он делает пару глубоких вдохов и выдохов, внутренне подготавливая себя к непростому разговору. А после толкает дверь плечом и тут же оказывается как на ладони под взором пяти пар глаз. По всей видимости, остальные отмалчивались.       Бегло оглядывая толпу и непроизвольно принюхиваясь, Тэхён с лёгкостью распознаёт Намджуна. Лишь те, кто стоят во главе, могут так гордо держать спину, выпячивая грудь вперёд, и не выдавать взглядом никаких эмоций.       Он по опыту знает, что лучшая защита — нападение. Поэтому, не теряя времени и не желая ждать, пока его поприветствуют или начнут расспрашивать, он стремительно сокращает расстояние, отделяющее его от вожака.       — Меня зовут Ким Тэхён, — с трудом выговаривает, глядя в глаза альфе, напрягает челюсть, стараясь сдержать желание поморщиться от боли в горле из-за долгого молчания. — Я умоляю Вас спасти мою стаю и моего отца, Ким Сокджина.       «Дерьмо! Какое «умоляю»?! И всё же ты — драная омежка в беде!» — гнев на самого себя за непроизвольно проявленную слабость перед чужаками вспыхивает в нём мгновенно.       Намджун расширяет глаза и отходит на шаг назад.       Нахмурившись, Тэхён кидает короткий взгляд на остальных, замечая и у них подобную реакцию, и сильнее кутается в одеяло.       — Так… — Тэхён переводит взгляд на альфу, подавшего голос. Тот дёрганными движениями чешет запястье, из-за чего он непроизвольно опускает глаза, замечая след полумесяца от укуса. Метка? — Тэхён… Я думаю, нам следует войти в дом да обсудить всё, коль это дело… серьёзное.       Он хмурится, вновь обращая внимание на говорящего альфу и прикидывая, а не ошибся ли, и подошёл именно к Намджуну? Но, замечая, как альфа кидает быстрые и нервные взгляды на того, к кому ранее Тэхён спешно подбежал, понимает, что нет. А чего ж тогда тот как воды в рот набрал и уставился на него, как на духа?       «Ах, феромоны! О духи, я уже и забыл, как реагируют неведущие!» — вспыхивает в голове Тэхёна, и он, кивнув, разворачивается и шустро направляется обратно в дом.       Как только эмоции омеги утихают, а действие феромонов прекращается, Намджун, по-видимому, приходит в чувство.       — Всем оставаться на месте.       Тэхён замирает от хриплого голоса позади, одной ногой ступая на порог, и оборачивается. Вожак вновь принимает статную позу: расправляет плечи, хмурит брови. Его взгляд становится цепким и пронзительным. Удивительно, что тот, кто заговорил с Тэхёном, способен выдержать воздействие его феромонов, а Намджун не совсем.       Хотя благодаря папе и его чудо-средству феромоны Тэхёна сейчас ослаблены. Их запах едва уловим, но всё же в нём ощущается лёгкая нотка сладкой горечи. В прошлом, когда он позволял своим феромонам вырываться на свободу, даже самые сильные альфы не могли устоять на ногах.       — Я один с ним поговорю, — произносит Намджун, не отрывая взгляда от омеги, а после делает шаг вперёд.       — Нам…       — Отец…       Но возражения альф, хотя точнее будет сказать — жалкие попытки, быстро прерываются под тяжестью взгляда вожака.       «Один»?       Эта перспектива не радует Тэхёна. Он склоняет голову чуть ниже, исподлобья смотрит на приближающегося вожака и напрягается, как перед атакой. Его тело, и без того ноющее, не говорит за это спасибо и откликается волной боли.       «Он не посмеет меня тронуть. А если и посмеет, то ради стаи я должен терпеть! Или сделать так, чтобы всё было на моих условиях», — с этими мыслями Тэхён, повернувшись к вожаку спиной, заходит внутрь дома.

***

      Наблюдая, как дверь его жилища с протяжным скрипом закрывается, Юнги всё ещё ощущает странное послевкусие после чужих феромонов. И здесь дело вовсе не в запахе, а в силе и давлении, от которых виски его пульсируют, заставляя немного жмурится.       — Мне не нравится то, что он пошел один. Не к добру, — произносит Хосок напряжённым голосом, не прекращая скоблить ногтями метку на запястье чуть ли не до крови.       — Согласен.       Юнги переводит взгляд на Чонгука, замечая, что и тот темнее тучи. Да уж… Приплыли.       Кинув ещё один взгляд на закрытую дверь, в голове омеги проносится: «И что теперь мне делать? Хотя, что ещё остается, кроме того, чтобы ждать? Дом-то отобрали. Хоть и временно».       Юнги не мог не заметить, что не один он ощутил сшибающее влияние запаха омеги. А потому, приближаясь к Намсуку, лицо которого выражает крайнюю задумчивость, тихо спрашивает:       — Что это было?       — На́лори, — отвечает альфа, но, видимо, понимая, что Юнги не ведает значения слова, поясняет: — Доминантная особь.       — Доминантная? — оторопело повторяет. Он бросает быстрый взгляд на альф в стороне, которые переговариваются друг с другом короткими фразами. — Как Чонгук что ли? — брякает, когда до него доходит.       В мире людей не существует понятия доминантных и рецессивных альф и омег. Поэтому, когда Юнги перебрался жить в Лейнар и познакомился с сыном вожака, он был очень удивлён, узнав о таких различиях.       И что, оказывается, именно поэтому волк Чонгука, в отличие от прочих, так огромен. А он-то думал, что того в детстве знатно перекормили. Но не только размер волчьего обличия является признаком доминантности, а ещё и сила ауры, исходящая от его запаха.       Однако за три года, проведённых вместе, он так ни разу и не почувствовал на себе их силу. А про омег Юнги и вовсе не удосужился поинтересоваться.       — Ну… не совсем. Скорее, почти: если альфы встречаются в каждом поколении, то омеги… Они крайне редки. И несравнимо сильнее.       Юнги, словно зачарованный, обхватывает пальцами плечо Намсука. Слова «редки» и «сильны» вызывают у него смешанные чувства как восхищения, так и страха. Его воображение рисует картины исчезающих видов.       — Насколько редки? — уточняет он заворожённым шепотом.       — Думаю, что за время всего существования Э́рал и Му́рин не было ни одного.       Юнги издаёт звук, похожий на смесь «ох» и «вау», и вновь обращает взор на закрытую дверь. Он напрягает слух, желая уловить хоть что-то, но слышит только бормотание Хосока и Чонгука, стоящих чуть в стороне от него.       — Ты слышишь, что там творится? — спрашивает он Намсука, но тот, покачав головой, отвечает отрицательно.       — Эй! — издали раздаётся крикливый шёпот, Юнги выглядывает из-за Намсука и замечает мелкого паршивца, точнее, его лохматую макушку и два глаза-щёлочки, выглядывающие из-за угла его дома. Откуда он тут взялся? — Идите сюда, — Чимин машет ладонью, подзывая к себе.       Юнги быстро пересекает расстояние, что разделяет его и младшего альфу, сидящего на корточках, стремясь схватить того за ухо, только вот застывает с протянутой рукой, когда слышится голос вожака из приоткрытых ставен окна:       — Ты знаешь, кто это был? И сколько их было?       Он резко присаживается рядом с Чимином, непроизвольно схватившись за его коленку.       — Я что, заслужил твою милость? — шепчет альфа, и Юнги вскидывает на него взгляд, замечая широкую довольную улыбку.       — Не дождёшься, — шипят ему в ответ, а затем, прикрыв болтливый рот ладонью, продолжают внимательно вслушиваться в звуки, доносящиеся из собственного жилища.       — Я не знаю, — проговаривает омега, — как там его? Тэхён? — вздохнув. — У меня информации ровно столько, сколько я уже сказал.       — Что вы вытворяете? — раздается сзади голос Хосока.       Юнги вздрагивает, отдёргивая руку от лица Чимина, чтобы вскоре схватить Хосока за запястье и притянуть к себе; другой рукой, махнув ладонью, он зовёт Чонгука и Намсука присесть рядом. Альфы, переглянувшись, поддаются его порыву, и теперь их сборище напоминает редьки, высаженные на грядке под окном.       — Плохо, — судя по гулким скрипящим звукам, Намджун шагает из стороны в сторону.       — Сколько… сколько я был без сознания?       — Замечательно. Я, конечно, хотел знать суть разговора, но подслушивать… — тихое ворчание Хосока быстро пресекается дружным «ш-ш-ш», прозвучавшим от Юнги и Чимина.       — Тебя обнаружили ночью. Сейчас лишь рассвет. Уж сколько ты пробыл в пути, один только Лунеар знает, — отвечает на вопрос омеги Намджун.       — Спасибо, конечно, вашему Богу, но я и сам знаю. Я бежал почти не останавливаясь, так что вместо двух дней, как говорил папа, я добрался чуть больше чем за один.       Юнги закусывает губу. Тон голоса омеги, несмотря на явно тяжкий для него разговор, ровен, а ещё отдаёт некой уверенностью и, к тому же, дерзостью. Он невольно вспоминает свою первую встречу с Намджуном, когда страх приковал к месту, заставив забыть, как говорить и даже дышать.       — Легенды гласят, что налори, а тем паче омеги, более тонко чувствуют семейные узы. Ты… ты ощущаешь? Сокджин всё ещё жив?       — Жив, — отвечает тот, сопровождая свой ответ низким рычанием, от которого Юнги вздрагивает, чуть не потеряв равновесие и не свалившись на задницу.       И тут же ощущает на своей талии чужую руку. Он хмурится и, поджав губы, резко поворачивает голову. На морде мелкого паршивца играет невинное выражение, будто он тут вот вообще не причём.       — Руку отгрызу, — предостерегает, рыкнув.       — Понял.       Лапища исчезает, оставляя после себя жар на омежьем теле, словно после клейма.       Настала очередь Хосока приказывать быть тише протяжным «тс-с».       — Слушайте, я осознаю, что первостепенная обязанность вожака — защищать свою стаю, — говорит Тэхён, и его голос эхом раздаётся в тишине, нарушаемой лишь звуком босых ног, ступающих по деревянному полу. — И также, что за всё надо платить. Я, как вы уже поняли, доминантный. Я мог бы… Не знаю, у вас есть сын-альфа или, может, у вас самого нет омеги?       Юнги наклоняется чуть вбок и переводит взгляд широко распахнутых глаз на Чонгука, который от услышанных слов слегка подскакивает и заглядывает в окно.       Впрочем, через секунду это делают уже все, и перед их глазами происходит следующая картина: Тэхён, укутанный почти до носа в одеяло, из-под которого виднеются только голые омежьи щиколотки, стоит вплотную к Намджуну, замершему, скорее всего, от услышанного. Омега, не дождавшись какой-либо реакции, разжимает кулак, удерживающий одеяло, которое начинает спадать и оголять его тело.       Не успевает Юнги охнуть, как вожак, молниеносно реагируя, протягивает руку и сдерживает падение плотной ткани.       — Не стоит, — от голоса Намджуна, который звучит так холодно, по телу Юнги пробегает дрожь.       Обычно такой тон не сулит ничего хорошего. Вожак Лейнара хоть и справедлив, он также может быть суровым, а иногда и жестоким.       Но больше всего Юнги поражает другое: Тэхён не тупит стыдливо взгляд или не начинает дрожать от страха. Он усмехается. А после опять натягивает одеяло чуть ли не на макушку, проговаривая:       — Папа был прав, когда называл вас хорошим.       Намджун от фразы дёргается, как от удара.       Всемилостивые, что тут происходит?       Юнги не мог бы назвать жизнь в Лейнаре за все три года скучной. Но она и не сравнится по количеству происходящего с жизнью в столице Айхайри, а тем более в самой популярной и шумной труппе цирка. Но сейчас… Сейчас Юнги вновь испытывает сумасшедший калейдоскоп эмоций, какие обычно испытывал дома.       — Так, — Намджун возвращает себе обладание и прокашливается. — Юнги, — резкий поворот головы вожака заставляет их недоделанную компанию лазутчиков резко нырнуть обратно под окно, а самого Юнги вскрикнуть от испуга, — одень его, ради всего святого. Хосок, все лейнари должны быть на площади к полудню.