Обретённые

      Осознание того, что не заметил, как кто-то подслушивал их с Намджуном разговор, сильно задевает самолюбие Тэхёна. Однако он утешает себя тем, что, находясь в состоянии сильного физического и эмоционального напряжения, концентрируется исключительно на важном.       И он всё ещё голый!       «Кто бы ни был этот Юнги, слушайся вожака и иди одевай меня!» — думает Тэхён, притопывая босой ступнёй по деревянному полу.       — Что по поводу моей стаи? — вырывается, когда тот замечает, как Намджун, развернувшись к нему спиной, собирается покинуть дом.       Куда это он? Разговор ещё не окончен!       — Поговорим после, — альфа кидает непроницаемый взгляд на Тэхёна из-за плеча. — Я буду ждать снаружи, — и оставляет его одного, мягко прикрыв дверь.       Сдавленно рыкнув из-за возникшего послевкусия неопределённости, он отворачивает голову, замечая скамью. Присев и закинув ногу на ногу, Тэхён возится слегка, прикрывая срамные места, и старается устроиться поудобнее в ожидании.       А что ещё ему остаётся? Вступать в открытый спор с Намджуном, который, как и его невысказанные решения, пока что остаётся единственным якорем, удерживающим Тэхёна на плаву и помогающим не совершать необдуманных и отчаянных поступков — проигрышная тактика.       Незаинтересованный взгляд омеги блуждает по дому, то и дело спотыкается о какие-то вычурные элементы декора, заставляя кривить губы, или о пучки трав, всякие баночки, скляночки, вызывая свербение в грудной клетке.       Когда глаза цепляются за даже с виду мягкое яблоко, которое лежит на вершине фруктовой горки в корзине на столе, Тэхён чувствует, как вязкая слюна мгновенно наполняет рот, а желудок скручивается в тугой узел.       Вскочив на ноги, он быстро, насколько позволяет его тело, гудящее после всех испытаний (течки, её насильственного завершения и более суток непрерывного бега), подходит к яблоку. Схватив его, с жадностью откусывает почти половину. Тэхён мычит, прикрыв глаза, ощущая яркий сладкий вкус на языке.       Правда, слегка отдающий гнильцой.       Ещё один укус, и фрукта как не бывало. Вытирая краешком одеяла мокрый от яблочного сока подбородок, Тэхён выбрасывает огрызок в окно и вновь присаживается на скамью.       «Боги, это что за скоморох? Только колпака с бубенчиком не хватает», — думает, когда дверь дома приоткрывается и впускает внутрь, вероятно, Юнги, одетого непойми во что.       Широкие брюки, доходящие до середины голени, нелепо перевязаны лентами всех цветов радуги; как и рубаха, изрядно большая для худощавого тела, расшита сложными, а местами даже чрезмерно вычурными узорами всех оттенков пёстрых нитей.       Ветерок, доносящийся с улицы, приносит Тэхёну аромат феромонов, такой же, каким пропитан весь дом.       Правда, слабый, будто у ребёнка.       «Больной, что ли?»       — Эм… Я Юнги, — звучит мягкий голос.       «Ну, я так-то уже понял», — мысленно фыркает Тэхён, продолжая рассматривать мнущегося омегу, который чешет ногу об ногу.       Чёрные, как смоль, волосы ниспадают на плечи, а передние пряди, заколотые какими-то палочками, торчат вверх. Это напоминает ему…       Как же называется этот странный фрукт, который особо довольные пациенты дарили его папе?       Ах да, точно! Ананас!       — Как себя чувствуешь? — спрашивает Юнги, делая неуверенный шаг ближе.       — Нормально, — отвечая, хмурится сильнее.       Ещё странность: речь Юнги… звучит с лёгким акцентом. Тэхён это замечает, даже несмотря на то, что привычен к местному языку, прежде слыша его только из одних единственных уст. У него самого есть проблемы с произношением согласных в некоторых словах, но это простительно, ведь он редко говорит на этом языке, предпочитая всё же использовать свой родной.       — Позволишь мне тебя осмотреть? — ещё один робкий шаг вперёд.       — А может, сначала одежду?       Тэхён не склонен грубить омегам: солидарность и прочее. Однако ему не терпится вернуться к разговору с вожаком. Чтобы смягчить резкость своей фразы, он пытается улыбнуться. Но, кажется, делает только хуже: Юнги поникает, опускает плечи, коротко кивает и уходит в комнату, которая находится рядом с той, что выделили Тэхёну.       «Какой чувствительный», — меланхоличное и мимолетное.       Мимолетное, ибо все его мысли опять переносятся к предстоящему разговору.       Шансы на благоприятный исход кажутся весьма высокими. Всплеск эмоций, исходящий от Намджуна — его ауры, запаха — был слишком очевиден, чтобы Тэхён его проигнорировал. Сначала он ошибочно принял это за реакцию на свои феромоны, но теперь понимает: дело явно в чём-то другом. Расслабляться пока рано.       Тайна, связывающая, а точнее, продолжающая связывать Сокджина с вожаком его бывшей стаи, из которой он так стремительно бежал, если безоговорочно верить словам папы, провоцирует природное любопытство Тэхёна активно трепыхаться.       Обездвижить и задушить оное не составит особого труда. Всё же, что бы это ни было, если поможет заставить Намджуна действовать в его, Тэхёна, пользу — просто превосходно. Хотя, если узнать все подробности и тонко надавить…       Размышления прерывает возвращение Юнги. Тот входит на кухню смурной тучей, неся стопку с одеждой. Взгляд Тэхёна падает на неё, и его глаз дергается, а желание продолжить ходить в то́ге из одеяла возрастает чуть ли не до небес. У Юнги, что, нет ничего поприличней? Почему он даже для него выбирает что-то цветное?       Тут ни у кого, случаем, не появляется желание зажмуриться, когда они его видят? Или свыклись?       От мысли, что в стае все такие, хочется скривиться. Всё-таки увидеть других членов стаи Тэхён ещё не успел. Помеченный альфа, как и два других, остались в его воспоминаниях лишь смутными силуэтами. Хотя вот вожак…       — Но всё же я хочу тебя осмотреть! — восклицает Юнги, резко остановившись посреди пути. — Я хочу помочь! Ты незнамо сколько бежал по лесу в человеческой форме. Когда тебя привели ко мне, все ступни были в крови, мышцы на ногах были — а я уверен, что и остаются — просто каменные. Я сделаю массаж, посмотрю, как всё зажило, и отпущу тебя!       Тэхён даже перестаёт контролировать мимику: он расширившимися в удивлении глазами смотрит на нахохлившегося и тяжело дышащего от отповеди омегу.       Юнги хоть и странный, но всё же не отталкивающий, а пробуждающий интерес. Напоминает кролика на ловле, с которым обычно Тэхён предпочитает поиграть, прежде чем вонзить клыки в тонкую, хрупкую шейку.       — Хорошо, — проговаривает и вытягивает обе ноги вперед, задрав свой тканевый кокон.       — Отлично, — срывается облегчённое с искусанных губ.       Юнги выпрямляет спину, широко улыбается, обнажая дёсны, и уверенно идёт к Тэхёну. Оставив стопку яркой жути на скамейке, он опускается на корточки перед ним и протягивает руки к его ногам.       Почувствовав сильные, но при этом нежные массирующие движения на икрах, Тэхён непроизвольно отгоняет мысли прочь и не может сдержать вздох облегчения. Только сейчас он в полной мере осознаёт, насколько напряжены были его мышцы. На мгновение он даже закрывает глаза, позволяя себе немного забыться.       — Регенерация восстановилась, — Юнги подаёт голос спустя пару минут, и Тэхён, слушая того в пол уха, лишь мычит в ответ, наслаждаясь приятным давлением, которое дарят омежьи руки. — На ступнях остались слегка красноватые царапины, на бёдрах уже почти побелевшие, но это пройдет. Даже шрамов не будет, — вкрадчиво проговаривает тот, когда заканчивает делать массаж и осмотр.       — Спасибо, — коротко, но искренне благодарит Тэхён, открывая глаза.       Юнги кивает довольно и поднимается, опираясь ладонями о бёдра.       — Я дам тебе одно снадобье. Оно поможет телу восстановиться, а сознанию успокоиться.       Тэхён встаёт со скамьи, передёргивает плечами, возвращая себе твёрдый настрой, да угукает согласно.       Снадобье так снадобье. Не помешает.       Он хочет потянуться и взять одежду, но застывает, замечая, что Юнги не двигается с места, продолжая как-то странно на него смотреть вместо того, чтобы искать или готовить лекарство.       — Что? — резко и нетерпеливо спрашивает он, вздёрнув бровь.       — Я… сожалею, — тихо произносит омега, опуская взгляд вниз. — Не знаю, что с тобой случилось, но… сожалею.       В груди вспыхивает, но Тэхён тушит искру, протяжно выдыхая через нос. Поджимая губы, он отворачивается от жалостливого взгляда и хватает стопку с вещами, уходит в комнату, не произнеся ни слова в ответ.

***

      Сокджин. Сокджин. Сокджин.       Всего лишь одно имя, но сколько же в нём силы! Оно сжимает сердце Намджуна до такого состояния, что кажется, оно вот-вот треснет от боли, как хрупкое зёрнышко в ступе.       Сколько лет прошло, как он слышал это имя из уст других? Сколько раз он сам произносил его про себя, прокручивая в голове?       За этим именем прячутся целые миры — невысказанные признания, скрытые желания, муки сожалений. А сколько поступков было совершено в угоду этому имени! Увы, многие из них несвоевременны.       Сколько Намджун мечтал, что когда-то Лунеар смилостивится над ним, и лесные духи шепнут ему о том, что, где и как с омегой. Но в это же время вожак трусливо боялся подойти и близко к Старейшинам, вдруг они произнесут слова, что заставят его душу потерять всяческий смысл? Или, наоборот, скажут что-то, что подтолкнет её к чему-то крайнему и разрушительному.       Сокджин…       Это имя звучит как эхо настоящей боли, которую Намджун испытывал от осознания, что омега, давно покинувший стаю, где-то далеко строит свою судьбу. Но эта боль странным образом переплеталась с надеждой — надеждой, что омега жив, здоров и, наконец-то, получает шанс на счастье.       Наконец-то.       А что же ныне творится? В настоящем Намджун осознаёт — омега в смертельной опасности. Это знание обжигает его грудь, заставляя сердце биться с яростью, вызывая в душе смятение и тревогу.       Решение о том, что предпринять далее, к Намджуну пришло непреложным. Оно возникло ещё до того, как Тэхён поведал о случившемся, и даже до того, как дверь жилища лекаря закрылась за его спиной.       Решение созрело, едва он уловил два слова в одной фразе: «спасти» и «Сокджин».       — Вожак… простите, мы не хотели подслушивать, — слышит Намджун, когда выходит на улицу.       Он бессознательно отмечает, что остальных соглядатаев и след простыл. Только Чонгук остался. Стоит каменным изваянием за спиной Юнги, лицом не выражая никакого стыда. В отличие от самого лекаря, который взирает на него блестящими и жалобными глазищами.       Намджун отмахивается рукой в ответ на лепет, мол, не стоит, и опускается на ступени, подняв взор на омегу.       — Ты сказал, что у тебя есть нехорошие новости. Выкладывай.       — О. У чужака отсутствовал запах, — альфа кивает: да, он слышал об этом. — Я пытался найти причину и обнаружил, что у него синий язык. Ни одно природное варево не способно на такое. Это возможно только в… не знаю, есть ли такое слово на лейнарском, — Юнги хмурится, блуждая взором, изыскивая слова.       — Ближе к сути, — поторапливает нетерпеливо.       — Это людское лекарство, вожак, — выдыхает омега, заламывая руки. — Его применяют, когда нужно остановить начавшуюся течку или когда необходимо быстро и надолго облегчить боль при серьёзных ранениях. Для его создания требуются особые условия.       Намджун хмурится. Людское? Впрочем, неудивительно. Сие означает, что у Сокджина осуществилось всё то, о чём тот мечтал. Альфа кидает взгляд на закрытую дверь поверх своего плеча.       «И даже больше…» — пролетает мысль у него в голове.       — Одень его, осмотри, лучше вообще накорми, — отдаёт краткие приказания, возвращая взор на Юнги. Тот кивает, а затем стремглав исчезает в недрах дома.       — Отец, — мрачно начинает сын, — зачем всем лейнари собираться на площади? Что ты задумал?       — Узнаешь с остальными, — вздыхает Намджун, опуская взгляд на свои руки.       Он был готов к тому, что первым делом на него с расспросами накинется Хосок. Но тот, на удивление, исчез, поспешив выполнить приказ. И вновь Намджун проникается благодарностью к альфе. Задерживая взгляд на шраме на запястье, где остался след от укуса, он концентрируется, пытаясь ощутить переживания Хосока. Но тщетно.       Собственные эмоции столь сильны, что заслоняют всё остальное.       — Я чувствую, что грядёт буря, — Чонгук сжимает руки в кулаки и подходит к нему ближе. — Мне не нравится.       — Что поделать, — Намджун меланхолично пожимает плечами. — Терпи.       — Отец, не смешно. Что происходит? — в голос сына прорываются рычащие нотки.       В воздухе сгущается запах подавляющих феромонов, от которых сдавливает грудь и пульсируют виски. Сколько ещё за сегодня Намджуна обдадут ими?       — Не время и не место для показа своей доминантности, — рявкает он, вскочив на ноги. Подходит к сыну, вглядываясь тому в глаза. — Я сказал: узнаешь вместе со всеми. Вместо того, чтобы донимать меня своими расспросами, займись хоть чем-то полезным или проваливай на своё поле.       Запах сына мгновенно теряет свою силу под хлёсткими словами. Его взгляд, доселе настойчивый, становится пустым. Намджун поджимает досадливо губы, но забирать слова обратно не собирается. Не щенок уже, переживёт.       — Хорошо, — безэмоционально отзывается Чонгук, а после разворачивается и уходит прочь.       Намджун непроизвольно дёргает рукой в желании остановить, задержать, обнять. Но поздно; остаётся лишь выдохнуть протяжно, сжать вытянутую ладонь в кулак и вновь усесться на ступенях.

***

      — Куда мы идём? — напряженным голосом спрашивает Тэхён, очень надеясь, что у Намджуна лопатки сводит от ощущения его взгляда на своей спине.       — Дойдём и узнаешь, — коротко отвечает тот, продолжая шагать по лесной тропинке.       Тэхён протяжно и шумно выдыхает через нос.       Ему не нравится, что альфа ведёт его куда-то в глубь леса, а обещал так-то поговорить. И нет, он не боится Намджуна.       По крайней мере, сила феромонов на его стороне. Однако у альфы возраст, а значит, и опыт. Кроме того, он высок и широкоплеч, а его руки налиты мышцами даже в расслабленном состоянии. Если что-то произойдёт, придётся сильно постараться. Но это бессмысленно, ведь даже с сильными доминантными феромонами Тэхёну не одолеть всю стаю, которая точно разозлится из-за знатно подранного вожака.       Но дело не в этом. Тэхён Намджуну, главе чуждой ему стаи, которая, по словам папы, сильно отличается от той, в которой родился и вырос сам омега, верит. Не сказать, что всецело и безоговорочно, но верит.       Тэхён хорошо помнит одну вещь с детства; это были не конкретные слова или истории, а ощущение диссонанса, которое возникало у него каждый раз, когда родитель уходил в рассказы.       Голос Сокджина звучал ровно и, можно сказать, безэмоционально всегда и для всех: пациентов, членов стаи, друзей и знакомых. Он никогда не повышал тон, не делал ненужных пауз, а его слова были нейтральными и корректными. Да и в целом, папа был немногословен, говорил кротко и по существу.       Однако для Тэхёна всё было иначе. Он всё понимал и распознавал. Короткие слова и фразы указывали о желании поскорее закончить разговор; твёрдый, осознанный взгляд — о намерении не возвращаться в прошлое даже через воспоминания; а едва заметные складочки на переносице свидетельствовали о презрении.       Но когда речь заходила о Намджуне…       Всё было иначе: морщинки-лучики вокруг глаз становились заметнее, взгляд уплывал куда-то вдаль, а интонация вибрировала, но не так, как от злости и напряжения, а приятнее, как мурчание уличных котов, когда их гладят под подбородком.       Полагаться на восприятие даже самого близкого и любимого члена семьи — это, по правде говоря, глупо. Всегда нужно иметь собственное суждение. Но и прибегать к грязным, хоть и нелепым манипуляциям — вариант откровенно так себе. Но что делать, когда время отчаянно поджимает, а понять, с кем имеешь дело лично, жизненно необходимо?       Осознание того, что где-то там, далеко, папа и остальные выжившие находятся в когтях врагов, сжимает сердце Тэхёна тисками, заставляя искривить губы в оскале.       Хреновый из Юнги лекарь.       Снадобье, которое он дал, конечно, действует, но не в полной мере, как тот описал: боль и напряжение в теле отступает, но вот пожар внутри тушиться не собирается.       «Может, стоит провести с ним пару уроков?»       Тэхён и не является экспертом в области медицины или травологии, у него есть некоторые знания. В детстве, находясь под папиной лапой, он часто наблюдал, как тот сушил, растирал, перемешивал и варил различные ингредиенты. Возможно, Тэхён всё-таки да сможет что-то показать явному дилетанту.       Нет, серьёзно, куда Намджун его ведёт? Тэхён вертит головой, но ничего примечательного не видит. Деревья, ещё деревья, кусты — если Намджун решил устроить ему экскурсию, то она явно не удалась.       «Верните мзду, я ухожу».       — Почти пришли, — звучит от альфы, отчего Тэхён фыркает.       И не зря. Ибо «почти пришли» в переводе с языка Намджуна — ещё минут так десять.       Глядя на убогое строение из говна и палок, которое, по всей видимости, и было конечной целью их похода, Тэхён снова думает о том, что из альфы экскурсовод, как из него…       Кхм, даже трудно подобрать сравнение. Тэхён всегда был и остаётся во всём хорош, в отличие от Намджуна, который, приподняв бровь, смотрит на него, придерживая хлипкую дверь.       «О небеса, он предлагает мне войти? Жуткая жуть».       Ладно, Тэхён преувеличивает.       Дом, порог которого он переступает, в целом сойдёт. Не нора — и на том спасибо. Хотя странно, что он тут вообще делает; поселение-то такими постройками не обладает. Взять, к примеру, жилище лекаря: из цельного сруба, обработанного дёгтем. Правда, одноэтажное и без стёкол; вместо тех ставни, которые он, ещё не до конца проснувшись, принял за ворота.       Но вот то, где Тэхён сейчас находится, уступает по всем параметрам. В худшую сторону. На первый взгляд, стены дома…       «О нет, ничего я не преувеличил. И правда из говна и палок», — думает, смотря на стены из торфа.       А крыша, что и пол, кстати, вообще из соломы. Внутренняя обстановка оставляет желать лучшего: весь дом напоминает одну большую комнату, разделённую на небольшие зоны. Низкая койка служит спальней, стол и табурет — столовой, маленькая печка — кухней, а средних размеров бочка — купальней.       — Не хочу проявить неуважение к Вам, Намджун, — только тон голоса Тэхёна говорит об обратном, как и взгляд, который он переводит на альфу, всё это время стоящего у входной двери. — Но что мы тут делаем?       — Это дом Сокджина.       «Что?» — проносится в голове, когда он резко поворачивает голову и заново, но уже жадно разглядывает каждый уголок окружающего его пространства.       И как по волшебству глаза Тэхёна находят такие значимые детали.       Разномастные деревянные горшочки, сложенные около печки, в которых, возможно, что-то выращивалось, а может, вместо пищи готовились какие-то снадобья; потрёпанная временем накидка из шкуры для стройного, аккуратного тела, комом сваленная у изголовья, словно её обладатель ушёл, но собирался вернуться; гребень для волос, старый, потрескавшийся, потерявший несколько зубцов, словно его использовали до последнего, оберегали; рядом на столе — стопка исписанного неразборчивым почерком пергамента, поверх которой рассыпался кусочек угля; засохшие, чудом не рассыпавшиеся пучки трав…       Клыки впиваются в нижнюю губу, глаза застилает пелена. Дыхание. Надо думать о дыхании, удерживать контроль. Но чем дольше Тэхён смотрит, тем сложнее подавить накатывающиеся эмоции.       Ох, как же он надеется, что в те времена, когда папа жил здесь, так жили все. Потому что если нет… Если это не так…       Тэхён грозит разрушить всё, что видит.       Испепелить.       — Сохранили дом проклятого дитя? — рычит, сжимая кулаки. Когти впиваются в ладони, и кровь алыми каплями падает на пол, впитываясь в истоптанную солому. — И зачем же? Боялись каких-то неведомых последствий от духов?       Запах феромонов доминантного омеги густеет, нагло и бесцеремонно вытесняя весь свежий воздух.       Лицо Намджуна искажается от безоговорочного поражения, когда он падает на колени перед Тэхёном.       — Угадал, — хриплый, натуженный ответ коленопреклонённого вожака заставляет его откровенно оскалиться тому в лицо. — Именно эту причину знают все в стае. Я лично озвучил её каждому. Но истина иная…       — Мне плевать на истину, — резко перебивает Тэхён.       Он жмурится до боли в глазах, с трудом отступая на шаг назад. Зарывается пальцами в волосы, пачкая их окровавленными ладонями, и оттягивает в жалкой попытке вернуть себе подобие обладания.       — Зачем, зачем… Вы привели меня сюда?       — Я сохранил этот дом… — шепчет Намджун, продолжая стоять на коленях.       — Мне плевать! Плевать!       Тэхён мечется по дому, как в клетке. Его руки трясутся и дёргаются, как в лихорадке, а в голове одно желание — разорвать когтями и клыками всё, что попадается на глаза. В доме стоит звенящий треск, когда суставы ломаются, готовя омежье тело к обращению в волчью ипостась.       — Я сохранил этот дом, потому что Сокджин мне дорог. Был и всегда будет.       Тэхён останавливается, опускает руки вдоль тела, медленно поворачиваясь к альфе. Его ярость мгновенно исчезает, уступая место самому сладкому чувству…       Победы.       — Это значит… — его голос дрожит от нетерпения.       — Я спасу его. Любой ценой, — обещанное шёпотом.       Тэхён медленной поступью приближается к Намджуну, смотря на него сверху вниз. Поза сломленного, уголки губ опущены, брови изогнуты, как при вырвавшейся на свободу долго потаённой горечи. Однако взгляд… полон отчаянной решимости.       — Вы спасёте каждого, — срывается с уст Тэхёна твёрдое и непреклонное.       И он протягивает альфе руку.