Обретённые

      — Из еды у меня только вяленое мясо и фрукты, но если ты подождешь, я схожу в горницу. Вроде дежурные уже должны были что-то приготовить, — тараторит Юнги, стоит Тэхёну выйти из комнаты.       Омега в его одежде выглядит… по-своему прелестно.       Лиловые шорты, свободные и слегка небрежно сидящие на его фигуре, украшены изящной вышивкой — тонкими белыми цветами с солнечными жёлтыми сердцевинами. Они как будто не совсем подходят к его слегка угловатой фигуре, но при этом выгодно подчёркивают длину его ног. Рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, укорочена спереди, но слегка раздвоенным хвостиком на спине мягко обнимает его тонкую талию.       Однако общий вид омеги портит его прическа — вернее, её полное отсутствие. Юнги ещё успевает подумать, насколько уместным было бы предложить Тэхёну расчесаться, прежде чем эта мысль, как и все его робкие порывы, беспощадно разбивается о ледяной взгляд.       — Вотракс шептури, — вздыхает омега, закатывая глаза, а Юнги хмурится, не понимая, что это значит.       Этот язык ему не знаком. Хоть и чувствуется в нём что-то отдаленное от силера́нтского говора; что-то такое же одновременно рычащее и шипящее Юнги слышал от туристов, которые приезжали в столицу и не упускали возможности зайти и оценить феерию.       — Прости? — негромко спрашивает Юнги, его пальцы чуть сильнее сжимают тяван.       Боится выронить его из-за вспотевших ладоней.       Тэхён молчит. Молчит так долго, что Юнги успевает напрячься и уже прокрутить в голове ещё пару попыток разговорить его, но омега вдруг переводит взгляд на стену за его спиной и, наконец, коротко кивает. Так коротко, что движение кажется случайным.       — Я перекусил, — лаконично. — Не нужно.       Юнги поворачивает голову по направлению его взгляда и, зацепившись за фруктовую корзинку, замечает пропавшее с вершинки яблоко.       — Ладно, — его нос слегка морщится.       Оно же было несвежим, да ещё и червивым. Юнги хотел выбросить его в компостную яму, да забыл; сначала он был занят подготовкой к празднику, потом был сам праздник, вой…       Воспоминания о том, что он уже больше суток не спал, вызывают у него желание сладко и протяжно зевнуть. И Юнги бы с удовольствием сделал это, но когда к нему приближается Тэхён, о желании вмиг забывает.       Омега берёт пиалу из его рук, медленно подносит её к носу, обнюхивает снадобье, будто проверяя. Его лицо чуть морщится, снова появляется этот цепкий взгляд. А после Тэхён откидывает голову назад и выпивает содержимое залпом, быстро, резким движением.       — Спасибо, — ровное, сдержанное, без лишних эмоций.       Юнги кивает, пытаясь улыбнуться, когда Тэхён возвращает ему теперь пустую тяван, но из-за резко навалившейся усталости у него лишь слегка приподнимаются уголки губ. Однако они тотчас опускаются под пристальным, изучающим взглядом омеги.       — Что? — спрашивает Юнги хрипло, почти шёпотом.       — Запах, — Тэхён отвечает коротко. Лицо его непроницаемо, но в голосе звучит лукавая насмешка. — Я больше чувствую его в доме, чем на тебе. От тебя же, — он шумно втягивает воздух, — несёт по́том.       Юнги мгновенно вспыхивает румянцем негодования.       Он вообще-то переоделся и немного обтёрся! Мыться уж у него времени не было! И, конечно, он вспотел, когда на празднике активно танцевал, а потом так же активно обрабатывал раны этого… Этого!       Юнги хочет высказать всё, что думает о его манерах и о том, что он так-то старше, насколько — это ещё надо уточнить, но сам факт! Только не может произнести ни слова, лишь сопит и надувается, словно жаба.       — Но дело даже не в этом… — Тэхён или не замечает его реакции или попросту игнорирует её, продолжая, как ни в чём не бывало: — Он слаб.       Юнги чувствует, как клыки против воли удлиняются, как и запах феромонов начинает выделяться сильнее, выдавая кисло-горькими нотками его чувства. Он уже открывает рот, чтобы ответить хоть что-то очередному несносному мальчишке в своей жизни, как тут же закрывает, когда Тэхён делает один шаг вперед, оказываясь близко.       Слишком близко.       Юнги хочет отступить, оттолкнуть, но не может пошевелиться. Сладковато-горький аромат омеги окутывает его, словно тяжёлое одеяло.       — Ладно, оставим это на потом, — рассеянно отмахивается Тэхён, а его взгляд из цепкого враз перевоплощается в скучающе-незаинтересованный.       Когда омега разворачивается и уходит, Юнги облегчённо выдыхает и прикрывает глаза. Рука всё ещё сжимает пустую пиалу, а вторая машинально прикрывает грудь, где заполошно бьётся сердце.       Что это было?       — Что я могу из этого обуть?       Юнги вздрагивает от нетерпеливого тона, мгновенно открывает глаза и видит Тэхёна, стоящего в сенях, уперевшего руки в бока и критически разглядывающего аккуратно расставленную обувь.       Пробормотав что-то нечленораздельное себе под нос, Юнги откладывает тяван на стол и покорно направляется к омеге, бросая взгляд на его босые ступни. Навскидку, размеры их ног почти одинаковые, хотя у Тэхёна немного длиннее свод. Хорошо, что обувку Юнги всегда выбирает на полразмера больше — такая привычка оказалась полезной.       — Можешь выбрать любые, какие больше нравятся, — отвечает, пожимая плечами.       — Вора-а-а-ка, — протяжно, но тихо стонет Тэхён, нагибаясь и беря в руки поношенные хлопанцы.       Юнги досадливо поджимает губы, думая о том, что под одежду, которую он выделил омеге, больше подошли бы жёлтые чуни. Почему оборотни напрочь лишены эстетического вкуса?       Быстро обувшись, Тэхён хватается за ручку двери, распахивает её наполовину и нетерпеливо выходит на крыльцо, кинув:       — Теперь-то мы можем продолжить разговор?       Юнги, чуть выглядывая из-за тонкой и хрупкой фигуры омеги, подтягивается к дверному проёму, чтобы придержать дверь, которая грозила вернуться обратно. Его взгляд невольно уводится в сторону Намджуна, когда тот, прокряхтев что-то про себя, встаёт и оборачивается.       «Что-то тут нечисто», — мелькает в голове, когда он улавливает взгляд вожака, устремлённый на Тэхёна.       Взгляд Намджуна такой… словно он смотрит не на омегу, а сквозь. Или же представляет себе что-то другое. Далёкое и недосягаемое.       — Сначала я отведу тебя кое-куда, — отвечает Намджун, когда Тэхён показательно откашливается, привлекая к себе внимание вожака.       — Хорошо, — устало соглашается омега, быстро спускаясь с крыльца, видимо, не желая тратить лишнее время на выяснение деталей.       — Ты молодец, — Юнги вздрагивает, когда понимает, что слова Намджуна предназначаются ему.       Он поднимает глаза на вожака, отмечая, что взгляд того изменился. Вновь обрёл ясность и серьёзность.       Юнги склоняет голову в безмолвном знаке благодарности и чувствует, как начинает припекать щёки.       Намджун всегда хвалит его, когда речь заходит о врачевании, но он не может никак к этому привыкнуть. Ведь Юнги первый и единственный лекарь в Лейнаре, потому вожак просто не имеет представления о том, как настоящий лекарь должен выполнять свои обязанности.       — Мы идём или как? — раздаётся громкое от Тэхёна.       Намджун выдыхает едва заметно, разворачивается и энергичным шагом направляется следом за омегой вниз по ступенькам, коротко бросая:       — Идём.       Оставшись в одиночестве, Юнги ощущает сильную слабость. Но не ту, которую он ощутил, когда осознал, что провёл на ногах больше суток.       Нет, это другое.       Чувство, словно канат, натянутый под куполом цирка, вдруг обрывается — тот самый канат, на котором ты держался всем телом, осторожно балансируя, пока взгляды зрителей прожигали тебя насквозь. И вот, в одно мгновение, он исчезает, и ты летишь в пустоту.       Неужели всему виной Тэхён? Ведь рядом с ним Юнги чувствует себя… Он даже не знает, как точно обозвать то, что испытывает.       Когда он впервые увидел омегу, тот был без сознания и очень слаб. В тот момент он показался ему беззащитным. А когда выбежал из его дома, умоляя вожака о спасении, выглядел совершенно сломленным и нуждающимся в помощи. И в душе Юнги созрело желание помочь, хотя он и понимал: он мало что может сделать.       Тэхён…       Он оказался другим. Его положение очевидно: омега попал в беду и вряд ли очутился бы здесь, если бы не попытка спасти остатки своей стаи и родителя — с этим всё просто и понятно. Однако в этом мальчишке есть то, что никак не укладывается в рамки понятий Юнги.       Как минимум перед его глазами до сих пор стоит сцена со спадающим одеялом. Омега, несмотря ни на что, слабым не был.       Даже юный возраст и утомлённость не способны были полностью скрыть ту внутреннюю силу, которая бурлила где-то под поверхностью. Его взгляд… Он мог испепелить, и Юнги до сих пор не уверен, что ему просто показалось.       Вопрос лишь в том, какой аспект тому виной. Может, он такой из-за особенностей своего происхождения? Доминантные омеги — мысль об этом сопровождается зудящим чувством любопытства — это не то, с чем Юнги имел дело прежде. Впрочем, правда ли это? Может, Тэхён просто отчаянно цепляется за идею быть сильным?       Имеет ли вообще всё это смысл? Что бы это ни было, желание помочь от этого не ослабевает; наоборот, оно всё сильнее пускает корни в его сердце и разум. Юнги видит, сколько трудностей предстоит омеге в новой, незнакомой стае, где нет ни одного лица, которое могло бы дать хотя бы слабую тень утешения. Он знает, насколько это тяжело.       Потому что сам когда-то был таким.       В голове вспыхивают воспоминания: первые дни в Лейнаре, когда Юнги, то ли опустошённый, то ли настороженный, на пороге другого мира — чужого, сложного, не принимающего без усилий. У него, правда, в отличие от Тэхёна, была возможность взвесить всё заранее, даже поверить, что он готов к новому началу.       И у него был Хосок. Всего лишь смутный знакомец с рынка, предложивший помощь — не особо близкий и даже не особо щедрый, но всё же хоть кто-то.       А у Тэхёна нет даже этого. Лишь чужая ему стая, взгляды и ожидания, от оплошки которых зависит его жизнь. И не только его.       Они похожи и одновременно совсем разные. Ведь Тэхён, несмотря ни на что, держится крепче, чем Юнги когда-либо мог бы.       Он жмурится, сжимает в кулак полы рубахи и пытается перевести мысли в другое русло, но вместо этого его беспокойный ум начинает только сильнее вошкаться.       Что же их всех ждёт? Зачем вожак велел собрать всю стаю на площади? Плохое предчувствие неприятно царапает мысли.       Юнги несколько раз резко трясёт головой, надеясь отогнать навязчивые догадки. Вдруг его взгляд застревает на лежащих на самом краю крыльца штанах.       «И как они там оказались?» — его брови сходятся на переносице.       Он подходит ближе и присаживается на корточки, после чего его лицо кривится.       От них несёт альфой. Конкретным альфой.       — Ну спасибо, — цедит он сквозь зубы, — что хотя бы в клочья не разорвал при обращении.       Юнги осторожно берёт штаны кончиками двух пальцев и возвращается в дом. Благо, это не его любимые. Осознание того, что альфьи муди были в его штанах без всяких нижних одежд, заставляет его лицо скривиться ещё сильнее.       Выкидывать жалко, а заставить Чонгука стирать — муторно, но что с этим теперь делать?       Проходя мимо корзины с рукодельными принадлежностями, Юнги бессознательно притормаживает. Взгляд цепляется за яркие клубки и сверкающие пуговицы, и он чувствует то самое едва ощутимое тепло, которое всегда сопровождало его, когда он садился за своё маленькое хобби.       Его тихое убежище.       Закусив губу, Юнги подумывает отвлечь себя привычным ритуалом. Может, поможет унять беспокойство? Не в силах устоять, он садится на пол рядом с корзиной и откидывает штаны в сторону. Основательно порывшись, он находит всё необходимое: пяльцы, нитки и несколько мелочей для украшений.       Аккуратно, стараясь не задевать руками опороченное место, зажимает низ штанины в пяльцах и приступает к созданию рисунка — чёрного волчонка. Сделав пару пробных стежков, Юнги улыбается сам себе. Тонкая игла уверенно прошивает ткань, превращая ворох мыслей во что-то более структурное и поддающееся контролю.       Стежок за стежком узор начинает обретать очертания, но уставшее тело даёт о себе знать: позвоночник затвердевает от неудобной позы, шея ноет, а подушечки пальцев который раз протестующе дёргаются от уколов иглы. Юнги фыркает, сам на себя раздражается, когда мизинец снова оказывается под ударом, из-за чего игла выскальзывает и глухо цокает об пол.       Завершающие штрихи: маленькая пуговка вместо носа. Сделав последнее движение, он замирает. Моргать становится слишком тяжело и долго, веки будто наливаются свинцом. Рывком силы воли Юнги пытается поднять голову, поправить осанку, но реальность уже начинает ускользать из-под ног. Глубокая тишина сливается с ровным дыханием, успокаивая до самых кончиков пальцев. Пяльцы остаются в одной руке, нитка с иглой — в другой. Он обмякает.       Когда Юнги в следующий раз открывает глаза, то обнаруживает себя в своей уютной кровати, окутанный приятным теплом. На миг его разум цепляется за вопрос: «Когда я успел перелечь?», но мысль оказывается слишком хрупкой, чтобы задержаться в голове. Особенно когда тепло перерастает в жар, позволяя его сознанию снова ускользнуть в мир снов, где нет ни забот, ни тяжести.       Лишь бескрайний покой.

***

      Отказ от еды в пользу одного-единственного яблочка был худшим решением, которое Тэхён принял за последнее время.       Как минимум потому, что яблоко — продукт быстро перевариваемый, а если оно ещё и с гнильцой, то эффект удваивается. Такое яблочко не просто прошло по его пищеварению, а промчалось галопом, влекя за собой настоящий хаос.       Его живот не урчит, не бурчит — он натурально ревёт, как раненый медведь, которому на лапу наступили, причём несколько раз подряд.       В это время сам Тэхён стоит по колено в прохладной речке, с силой сжимая ягодицы, и нервными, небрежными движениями отмывает испачканные волосы.       Мокрые полы шорт неприятно липнут к коже, когда он вновь и вновь наклоняется, черпая воду пригоршнями и проливая её на спутанные пряди. Красные капли, стекая с его волос, падают в воду и мгновенно растворяются в быстром речном течении, уходя куда-то вдаль.       А всё потому, что старался соблюсти указание Намджуна: «Не стоит пугать стаю тем, что я привёл омегу с окровавленной головой, иначе меня подозревать начнут невесть в чём».       — Если тебе… — звучит голос альфы под аккомпанемент представлениям кишечника Тэхёна, заставляя его кинуть в свою сторону взгляд, — требуется по нужде, то не стоит терпеть, — заканчивает обескураживающе спокойно, а сам стоит рядом на берегу, сложив руки на груди, как будто наблюдает за живописным пейзажем.       Тэхён замирает, как и руки в волосах, а его глаз дёргается. Он бросает быстрый взгляд на округу — они в лесу, в самой его чаще. Глубже и тише только лисьи норы. Ну и куда он ему предлагает? Вон там, за кустами? Или прямо здесь, сразу в реку? А сам факт, что Намджун вообще заводит разговор на эту тему, пробирает Тэхёна до костей.       «Совсем о приличиях позабыл, видать? Старость, конечно, не радость, но всё же»       Ещё бы выдал что-то типа: «Удобри же почву, омега, чего добру пропадать?»       — Спасибо, — выдавливает Тэхён, натягивая на лицо выражение максимальной невозмутимости. — Я дотерплю.       — Зачем? — уточняет Намджун, нахмурившись, будто всерьёз задумывается.       — Затем, что для этого есть… — Тэхён опускает руки и хмурится. — Я не знаю, как на вашем языке будет то самое место, — он машет рукой в неопределенном жесте, имея в виду туалет. — Короче! Я не собираюсь ходить посреди леса. И уж тем более при вас. Нет уж, спасибо огромное.       — Это называется отхожее место, — просвещает его Намджун, а затем пожимает плечами с таким видом, словно обсуждает самое обыденное дело. — И нечего тут стесняться. Я отвернусь.       Сказано — сделано.       Альфа моментально отворачивается, причём даже руками показательно прикрывает глаза, наверное, чтобы Тэхён не посчитал его подглядывающим.       Нет, это уже ни в какие ворота!       Тэхёну с самого детства только мёртвые не постеснялись сказать, что он ужасно невоспитанный, не имеет рамок, прямой как палка, простой как три песо. Он уже и сам полностью уверовался, что это истинная правда. Но, видимо, всему есть предел!       Ибо краснеет он сейчас так, как с ним не случалось чуть ли не с младенчества.       — Я дотерплю! — вскрикивает и порывается шустро выйти из реки и зашагать обратно в поселение.       Правда, на негнущихся ногах и всё ещё судорожно сжимая ягодицы шустро совсем не выходит.       — Всё в порядке? — заботливо спрашивает Намджун, стоит ему появиться из-за кустов.       Тэхён кидает взгляд на альфу, очень надеясь, что передаст им весь спектр своих эмоций, как и каждым мускулом лица — недвусмысленный сигнал: «Заткнись».       Намджун, вероятно, понимает это, и какое-то время они идут в полном молчании. Звуки шагов иногда заглушаются пением птиц и шелестом листьев на лёгком ветру. Однако природа Тэхёна — любопытная и слегка язвительная — даёт о себе знать.       Он не может удержаться от вопроса:       — Как же так получилось, что Вы позволили моему отцу, которого так любили, покинуть стаю?       Слова «был и всегда будет дорог» звучат в голове Тэхёна набатом с тех пор, как они покинули дом. И только на несколько минут его мысли прервало спешно переваренное яблоко.       Тэхён осознаёт, что не слышит шагов рядом. Он останавливается и оборачивается, чтобы увидеть Намджуна, который стоит, словно прирос к земле, а его широкие плечи слегка подрагивают.       — Что ты сейчас сказал? — спрашивает альфа, и голос его звенит от странного, не до конца понятного Тэхёну чувства.       Некая смесь удивления и страха.       «А что я такого сказал?» — думает, приподняв бровь и устремив взгляд на тяжёлые ветки деревьев. Его губы изгибаются в лёгкой усмешке. — «Может быть, его шишкой пришибло?»       Тэхён опускает глаза на Намджуна, когда его осеняет, и произносит с презрительным укором:       — Не говорите, что вы сами этого не поняли за столько лет.       — Мы были друзьями, — резкий упрямый ответ, хотя в голосе всё же слышны едва уловимые нотки сомнений.       Или неверия в собственную ложь.       — Давайте обойдёмся без недомолвок, лжи и прочих ухищрений, — со вздохом говорит Тэхён. Он подходит к Намджуну почти вплотную, поднимает подбородок и смотрит ему прямо в глаза. — Папе было нелегко в стае. Он презирал её и её членов. Но, узнав, насколько он может быть верным и преданным, несмотря ни на что, я понял: он бы не ушёл, если бы у него был хотя бы один настоящий друг.       Голос Тэхёна на последнем слове предательски ломается, но он быстро берёт себя в руки. Пауза затягивается, его взгляд медленно скользит по лицу Намджуна, стараясь уловить мельком что-то, за что можно зацепиться.       — А он ушёл. Значит, вы не были друзьями. Но вы любили его.       Всего на секунду, но всё же альфа теряется. Он прочищает горло, собираясь что-то сказать, но так и не находит слов. Его лицо темнеет, брови сходятся на переносице.       — И допустили. Почему? Что произошло?       — Ответов на твои вопросы у меня нет, — резко прерывает Намджун, делает шаг назад, но недостаточно далеко, и снова начинает движение, задевая Тэхёна плечом. — Для меня Сокджин просто исчез в один день, оставив после себя лишь пустой дом да записку, — бормочет себе под нос.       — Что в ней было? — спрашивает Тэхён, за несколько стремительных шагов поравнявшись с альфой.       — «Меня здесь никогда ничего не держало… Кроме страха изменить свою жизнь. Но страха больше нет. Я отправляюсь на поиски своей судьбы. Прощай».       Голос Намджуна звучит так, будто слова даются ему с трудом, срываются с уст неохотно. То ли из-за того, что он не хочет отвечать, то ли воспоминания сжимают горло на каждом.       — И всё? Больше ничего?       Намджун отрицательно качает головой, коротко, молчаливо. Тэхён усмехается:       — Узнаю папу. Немногословно и по делу. Но всё же…       Почувствовав жалящий укус на плече, он резко бьет по нему раскрытой ладонью, убивая посягателя на его кровушку. Брезгливо отряхивая руку от жижи, что осталась от бзыка, продолжает:       — Насколько я помню из рассказов, в вашей стае разрешения у омег не спрашивают. Альфы просто берут тех, чей запах им по нраву. Почему тогда же Вы не взяли его своей парой?       — Так было в минувшие времена, — припечатывает Намджун, делая шире шаг.       Тэхён невольно хмурится, подстраиваясь под новый ритм.       «В минувшие»? А что-то изменилось? Но не успевает открыть рот, чтобы задать уточняющий вопрос, как альфу прорывает:       — Ты знаешь о значении имени Сокджина. Я же… я наследник статуса. У меня были обязанности, обещания, которые я не имел права нарушать. Слушай…       Намджун останавливается, заставляя и Тэхёна спешно притормозить. Голос альфы начинает звучать глухо, а лицо быстро сменяет сразу несколько выражений: стыд, боль и, возможно, проскальзывающее презрение. К самому себе?       — Говорить об этом с тобою… Неправильно. Не находишь?       — Почему? — Тэхён закатывает глаза, пожимая плечами, и возобновляет шаг.       Лучше бы альфа так сильно переживал, когда речь заходила о туалете.       В самом деле, что такого особенного в их разговоре? Намджун, по-видимому, свободен, раз в его запахе нет оттенка омеги. Или нет, но у них не принято метить друг друга, потираясь? Хотя, даже если и так, то он бы в любом случае присутствовал, будь у альфы близость. А почему бы ей не быть? Тэхён мог бы назвать Намджуна старым, но всё же не настолько. Да и, вспоминая, что тот примерно одного возраста с его папой, он всё же не может отнести альфу в категорию немощных.       — Правильно или нет, но мне интересно. Папа хоть и вдавался в рассказы, но вот что касаемо ответов на прямые вопросы: шиш да кукиш. Так что, — Тэхён усмехается, решая «вернуть шпильку», — не стесняйтесь.       — Ты же понимаешь, что чужаки, напавшие на вашу стаю, по всей вероятности, пощадили лишь омег?       Тэхён резко останавливается.       В голове разом вспыхивают имена альф стаи Туракса́н: Куан, Винх, Юонг, Гуанг… и множество других, в том числе и детей. И все они убиты. Не нужно иметь стайную связь, чтобы это понять.       Тэхён знает. Знает, что захватчики убивают альф, милуя лишь омег, чтобы те стали их законной добычей на завоёванной территории. Именно по этой причине он был отправлен сюда. Кто, как не доминантный омега, является лучшей наградой?       Осознание правоты папы даётся ему с трудом, ведь всё же Тэхён выбрал бы умереть, сражаясь…       Однако Сокджин доходчиво объяснил, почему нет.       — Ты хоть знаешь, что с тобой будет, если тебя схватят? — родной, натянутый напряжением голос из воспоминаний звучит будто наяву. — Тебя будут брать силой. И не один альфа, а целая толпа. И не факт, что по очереди. Одновременно.       — Не посмеют… мои феромоны…       — Которые ты даже контролировать не умеешь? Слушай меня сюда, Тэхён…       Гнев на Намджуна за то, что он напомнил об утрате, которая и так неустанно даёт о себе знать ноющей пустотой, переплетается с безнадёжной мукой от попыток убежать от нахлынувшего морока. Эти чувства скручиваются в тугой узел, причиняя невыносимую боль. Она заставляет сжать челюсти, закрыть глаза, а феромоны — забурлить и сгуститься в воздухе.       — Как это связано?       Тэхён изо всех сил старается говорить ровно и спокойно. Если он снова поддастся эмоциям, они никогда не дойдут до поселения. К тому же, нет смысла ставить альфу на колени во второй раз. Чувствуется, что карт-бланш строго ограничен.       — Твой… Твой отец мёртв, — голос Намджуна звучит натянуто, как если бы каждое слово вырывалось изнутри с боем.       Тэхён с горечью выдыхает, открывая глаза. В тот же миг перед ним появляется едва различимый силуэт высокого и статного альфы. Его лицо, испещрённое глубокими морщинами, излучает тепло, а глаза смотрят на Тэхёна с любовью и сожалением. И под этим взглядом бунтующие феромоны развеиваются в воздухе, как при сильном порыве ветра.       Теперь понятно, почему неправильно. Намджун не хочет говорить о своих чувствах, чтобы не ранить его сыновьи.       «Как благородно», — думает, чуть сощурив глаза.       Тэхён, конечно, слукавит, если скажет, что его совсем не задевает разговор о том, что какой-то альфач, пусть даже этот сильный, красивый вожак, испытывает к его папе отнюдь не платоническую привязанность. Однако, если его любовь настолько сильна, что её отголоски способны жить даже спустя больше, чем двадцать пять лет и давать громкие обещания, то Тэхён готов принять её.       Пусть забирает папу себе и живёт с ним долго и счастливо.       Главное, сначала пусть вернёт его ему.       — Да, мёртв.       Иллюзорный силуэт мгновенно исчезает, а сам Тэхён кидает на Намджуна взгляд поверх плеча. Для альфы, опустившего плечи и смотрящего невидящим взглядом куда-то в сторону, его голос звучит неожиданно холодно, из-за чего тот мимолётно вздрагивает.       — Но умер он задолго до нападения… так что не переживайте.       Не желая больше говорить и, тем более, слушать, Тэхён отворачивается и идёт вперёд.       Хватит с них откровений.

***

      — Сону, перестань издеваться над братом, — строго говорит папа, отвлекаясь от разговора с Хосоком, который они ведут шёпотом на кухне.       Очевидно, наказ не достигает цели, потому что Сону продолжает своё занятие с прежним воодушевлением: одной маленькой и весьма цепкой рукой он тянет за щёку Чонгука, растягивает её, из-за чего рот того приоткрывается. Вторая рука тем временем методично дёргает за волосы, каждый раз вырывая по несколько прядей.       — Папа, ему нравится, — хихикает Сону, подпрыгивая на чужом животе и заставляя мышцы непроизвольно напрягаться.       Чонгуку не нравится.       Но он не реагирует, полностью отдаваясь во власть брату, лёжа на полу гостиной, раскинув руки и ноги в стороны. Медленно, глубоко вдыхая, он старается сосредоточиться на запахах дома, таких привычных и тёплых. Успокаивающих. Но где-то глубоко в себе Чонгук всё ещё отсчитывает минуты до полудня, проклиная это тягучее ожидание.       — Почему папа кричит? — тихо лепечет Сону, бодая лбом его подбородок.       — Он шепчет, а не кричит, — вяло отвечает, морща нос от попавших в ноздри буйных волос.       — Если так шептать в лесу — кролики попрячутся, — омежка перестаёт бодаться и поднимает лицо так, чтобы Чонгук, безотрывно смотрящий в потолок, смог увидеть его нахмуренное личико. — Это поэтому папа не ходит на охоту, да? Он не умеет быть тихим?       — Он на неё никогда и не ходил.       — Почему? — склоняет голову набок.       — Потому что омега.       — Я тоже омега, но я хожу на охоту.       — То, что твой отец ловит кроликов, а после выпускает их в загоне, чтобы ты их поймал, ещё не охота.       — Какой ты противный! — восклицает Сону, шлёпая раскрытой ладонью Чонгука по носу, заставив его вжать голову в плечи и зажмурить глаза. — Но другие омеги-то ходят! И я буду, когда вырасту!       — Мы с тобой, Хосок, обязаны всем, что имеем, именно этому Сокджину, — крикливый шёпот прорывается, и игнорировать его, когда звучит это имя, становится невозможно. Чонгук хмурится, поворачивая голову и прислушиваясь, даже Сону затихает и прижимается к его груди. — Ты всё ещё думаешь, что ничего плохого не произойдёт? Не стоит переживать?       — Клыкастик…       — Замолчи, — раздаётся грозный рык, за которым следует звонкий шлепок.       Вероятно, Хосок, как всегда, попытался успокоить разгневанного носящего омегу, нежными касаниями, но, как обычно, безрезультатно.       — Он даже не посоветовался с тобой, не рассказал, что собирается объявить.       — Намджун не обязан, — голос Хосока становится суровым, — он вожак.       — А ты сариана́р!       Резкий и громкий возглас, сопровождаемый звуком громко упавшей на пол посуды, пугает Сону. Омежка невольно сжимается от испуга, его тонкие пальцы цепляются в плечо Чонгука, а носик забивается в изгиб его шеи.       Чонгук одной рукой зарывается ему в волосы, а другой подхватывает под попу и резко садится, чтобы затем встать на ноги. Ощущая влагу на своей коже от тихого плача, он концентрируется, дабы выпустить успокаивающие феромоны.       Шагая к выходу из дома и проходя мимо кухни, он замечает, как папа стоит, обнимая живот руками и отвернувшись спиной от Хосока, чьё лицо мрачно и задумчиво. Чувствуя на себе взгляд Чонгука, Хосок поднимает глаза.       Затяжной взгляд продолжается до тех пор, пока между ними не оказывается стена.       — Куда мы идём? — шмыгает Сону, не поднимая головы, как только дверь дома закрывается за спиной Чонгука.       — К Юнги.       — Почему они ругаются? — мокрый нос елозит, размазывая водянистые сопли, а голос брата звучит глухо и неуверенно. — Наму что-то сделал? Или это из-за чужака?       При упоминании омеги в сознании Чонгука мгновенно возникают образы воспоминаний: мечущееся от дерева к дереву тело, кровь, холод голой кожи, а затем…       В носу свербит, будто вновь чувствует горько-сладкий запах доминантного омеги. Собственные феромоны предательски меняют оттенок.       — Апчхи! — громкий писклявый чих прямо в ухо заставляет Чонгука вздрогнуть.       — Не бери в голову, — морщится от ощущения, что теперь не только шея, но и вся правая сторона лица в слезах да соплях. — Ты же знаешь: папа чуть поворчит да перестанет.       Улицы поселения выглядят удивительно безжизненными, хотя обычно в это время здесь царит неугомонная суета: взрослые, наслаждаясь свежим воздухом, занимаются выделенной им работой, а щенки беззаботно играют, в полной мере ощущая прелесть летней погоды.       Однако сейчас все замерли в своих домах, погрузившись в состояние нервного ожидания и активных пересудов. Все шепчутся о том, что в стаю пришел чужак, и не какой-то, а именно налори.       Как только на горизонте появляется дом Юнги, Сону, отошедший от плача, вновь пускается в слёзы.       — Что случилось? — нахмурившись, спрашивает Чонгук, резко останавливаясь.       Он слегка подкидывает брата, дабы взять его поудобнее — руки уже начали затекать. Пусть Сону и маленький, но весит он совсем не по-детски.       — Там… там же чужак! Я не хочу туда-а! — капризничает омежка, размазывая слёзы по и без того красному лицу. Кулаки яростно трут глаза, отчего те опухают ещё больше.       — Не говори глупостей, — строго парирует, продолжая путь. — Я с тобой и в обиду не дам.       — Тем более не хочу-у, — всхлипывает Сону и начинает извиваться у брата в руках. Теперь голос его звучит не жалобно, а истерично. — Ты ведь не умеешь драться! Я сам видел, как Чим-Чим победил тебя в схватке!       — Он напал на меня, когда я спал. Это не считается за схватку, — резкий, болезненный укус в ухо заставляет спокойный тон его голоса преобразоваться в шипение: — Успокойся, нет там чужака, он ушёл с моим отцом в лес.       — Правда? — Сону мгновенно замирает.       — Да. Я видел, когда ходил с твоим к лейна́ри. Тем более… Он налори.       — Омега?       Голос Сону за доли секунды меняет интонацию. Его маленькие ладони тут же хватают лицо Чонгука, притягивая его ближе, из-за чего он видит перед собой только один огромный, полный яркого восторга глаз.       — Омега.       — Как в сказке?       — Как в сказке, — с усталым вздохом.       — Ва-а-у. Я хочу с ним познакомиться, — и, дрыгая ножками, отпускает лицо брата, укладывая голову на плечо.       Какие быстрые смены настроений…       Чонгук поджимает губы, поднимаясь по ступенькам, ведущим на крыльцо дома Юнги, ощущая, что в глубине души клубок сомнений вяло, но ворочается.       Он же не соврал только что брату?       Тэхён… Тэхён же ведь правда как из сказки? Доминантный омега — поцелованный лунным богом, посланный в земное царство, дабы нести защиту всем омегам мира?       У Чонгука не было возможности увидеть этого омегу по-настоящему: понять, почувствовать и определить, где правда, а где придуманная легенда.       Но то, как Тэхён предлагал себя… его голос, исполненный решимости, жертвенности, когда он умолял спасти свою стаю…       Поражает. Восхищает.       Вот он — тот, кто несёт свой дар судьбы без сожалений.       Подойдя к двери, Чонгук с силой толкает её локтем и, переступив порог, сразу же хмурится.       — Чим-Чим? — спрашивает Сону, видимо, также уловив стойкий запах альфы.       В доме тишина. Чонгук напрягает слух: из спальни Юнги доносится шумное сопение. И не одно.       Он мягкой поступью приближается к спальне, а после осторожно заходит, продолжая крепко держать брата на руках, как его взору предстаёт любопытная картина: Чимин, лёжа на боку, крепко обнимает Юнги, уткнувшегося ему в грудь, и оба безмятежно спят.       Сону не может сдержать улыбку и весёлый хихик. Мягко махнув рукой, омежка просит Чонгука отпустить его, и он выполняет просьбу, осторожно ставя того на пол. Затем опирается плечом о дверной проём и наблюдает за происходящим.       Омежка на цыпочках подкрадывается к кровати, осторожно забирается на неё, садится на бок альфы и, набрав побольше воздуха, громко шепчет ему на ухо:       — Попался!       Чимин дёргается, распахивая глаза, взбрыкивает, чудом не свалив громко хохочущего Сону. Тот в целом сам быстро скатывается, спрыгивает с кровати и, не теряя времени, сразу же бежит к Чонгуку, вцепляется в его ноги, как будто это единственное безопасное место, в то время как смех продолжает вырываться из его груди, раздаваясь эхом в комнате.       Юнги, которого всегда было трудно добудиться, ибо слишком привычен к громким звукам, лениво переворачивается на спину и тихо что-то бормочет. На его губах появляется лёгкая улыбка, словно он видит что-то приятное во сне.       — Я чуть не умер… — хрипит Чимин, садясь на кровати и вытаскивая руку из-под тела омеги. — А ведь я ещё так молод…       — Ты что тут забыл? — спрашивает Чонгук, вздёрнув бровь.       Если не знать все тонкости их взаимоотношений можно было подумать, что они возлегли вместе, что произошло внезапное потепление. Однако Чонгук хорошо знает Юнги и понимает, что для этого нужно нечто значительное, способное снести судорожно вознесённые преграды. А значит, альфа здесь не на законных основаниях.       — А?       Чимин, кажется, только сейчас начинает осознавать, где он находится. Это осознание отражается на его лице: оно краснеет до самых ушей, а глаза становятся огромными, как две плошки, когда он переводит взгляд на омегу, который всё ещё что-то сам себе мычит.       — Ой-ой, — одновременно произносят альфа и Сону, когда Юнги, наконец, просыпается и, вяло моргая, открывает глаза.       Уставившись на Чимина, который всё ещё остаётся красным и сбитым с толку своей глупостью, он хмурит брови, затем делает глубокий вдох, наполненный ярким запахом феромонов альфы, и, внезапно вскочив на кровати, восклицает:       — Ты что тут делаешь?!       Сону весело взвизгивает, прячась всем телом за Чонгуком, заставляя омегу поднять на них взгляд.       — А ты что тут делаешь?!       — Юн-и, я прихожу к тебе, а ты спишь на полу, — начинает Чимин, медленно сползая с кровати, — дай, думаю, перенесу, а после посторожу твой сон…       — И сам уснул? — хихикая спрашивает Сону, опять выглядывая из-за Чонгука.       — И сам уснул…       — Убью! — верещит Юнги, хватая подушку и кидая её в даже не уворачивающегося альфу.       — От тебя я всё приму! — в сердцах восклицает, смиренно уронив голову на грудь.       Услышав это напыщенное заявление, омега застывает с высоко поднятой рукой, в которой зажат очередной снаряд. Он издает утробный рык, а затем устало вздыхает и опускает руку. Подушка с глухим стуком падает на перину.       — Мы хоть не проспали сбор? — еле ворочая языком, спрашивает Юнги, потирая пальцами глаза.       — Ох! «Мы»! Как же сладко это звучит из твоих уст… — Чимин закатывает глаза, хватается за сердце и слегка покачивается, как будто вот-вот потеряет сознание, за что получает осуждающе-испепеляющий взгляд от омеги.       Сону фыркает, тоже не впечатлённый альфьей попыткой в признательные речи. Выходя из своего укрытия, он быстро семенит ногами, запрыгивает на кровать и кидается на Юнги. Тот тут же подхватывает его хрупкое маленькое тело, обнимает бережно, и зарывается лицом в копну волос.       — Нет, не проспали, — с задержкой отвечает Чонгук.       Приподнятый уголок его губ опускается. По внутренним подсчетам до полудня осталось меньше получаса.       — А где, кстати, чужак? — интересуется Чимин, пытаясь сесть на кровать.       Однако рычание — одно предупреждающее, другое неумелое — заставляет его поникнуть и вернуться на прежнее место.       — Тебе-то что? — язвительное от Юнги.       — У меня так-то миссия! — важно сообщает альфа, расправив грудь колесом.       Он поворачивается к Чонгуку и смотрит на него так, будто он может это подтвердить. Только он знать не знает, о чём тот говорит, а потому лишь скрещивает руки на груди и склоняет голову на бок.       — Хосок нажаловался на меня дедушке! — обиженно произносит Чимин, не дождавшись поддержки. И, не теряя времени, начинает торопливо рассказывать: — Дед так загрузил меня работой, что я смог вырваться к вам только утром, когда он уснул. Но после Хосок снова меня оттащил и снова нажаловался! К счастью, дедушке важнее сплетни, поэтому он отпустил меня, чтобы я принёс ему всё самое свежее и интересное. А когда я пришёл, то обнаружил, что мой омега спит на полу.       — Я свой, — Юнги горделиво вздёргивает подбородок, прищурив глаза.       — Да-да, он свой! — поддакивает Сону, вытягивая руку и грозя пальчиком.       — Конечно, конечно, — кивает часто-часто Чимин.       Чонгук слегка качает головой, замечая на его лице едва заметную ухмылку, по которой легко можно прочитать: «Это пройдёт».       — Ну и где же чужак? — снова спрашивает, садясь на пол и прислоняясь спиной к стене.       — Его зовут Тэхён, — Юнги поджимает губы.       — Тэ-э-хён… — Сону задумчиво тянет и, улыбнувшись, добавляет: — Красивое имя.       — Вожак сказал, что хочет отвести его куда-то, — промычав, говорит Юнги и игриво чмокает омежку в щёку.       Сону на это тихо пищит и дёргает ножками.       — Куда, интересно? — спрашивает Чимин, вытягивая ноги и устраиваясь поудобнее на твёрдом полу.       — Гук-и видел, как они вошли в лес, — говорит Сону, прежде чем протяжно зевнуть. Он медленно моргает, а затем накрывает себя руками Юнги, словно одеялом.       Глядя на это, Чонгук хмурится. Даже для щенка бессонная ночь не прошла бесследно. Они очень остро чувствуют настроение окружающих, и, хотя в перерывах между событиями Сону всё же немного дремал, полноценный отдых не представляется возможным, пока всё не уляжется.       А уляжется, походу, не скоро.       Чонгук тоже чувствует усталость. Его шея невыносимо болит, словно она стала тонкой нитью, которая вот-вот оборвётся, и голова безвольно упадёт вниз.       Оторвавшись от дверного проёма, он подходит к кровати. Не обращая внимания на взгляд Чимина, спокойно садится на неё и бережно берёт брата из уютных объятий Юнги, аккуратно перемещая его сонное тело к себе на колени.       Несмотря на слабые шевеления и несколько тихих протестов, малыш быстро успокаивается. Лёгкие покачивания из стороны в сторону и тихое мычание Чонгука оказывают благотворное воздействие, и Сону быстро засыпает.       — Они пошли в проклятый дом, — тихо шепчет Чонгук, не поднимая глаз от расслабленного личика брата.       — Серьезно?! — вскрикивает Чимин, и Чонгук краем глаза замечает, как тому прилетает подушка прямо в лицо.       — Тише ты! — шипит Юнги.       Подбородок Чонгука оказывается в плену омежьих пальцев, которые осторожно тянут его на себя. Это заставляет Чонгука оторвать взгляд от брата и посмотреть в глаза Юнги, полные тревоги.       — Погоди, погоди. Проклятый дом? — шепчет он, и его голос то затихает, то снова становится громче. — Тот самый, в котором обитают злобные духи прошлого, и к которому нельзя даже приближаться, не говоря уже о том, чтобы войти внутрь? Тот самый проклятый дом?       — Да.       Чонгук осторожно высвобождается из пальцев омеги, замечая, как взгляд Чимина, который прячет подушку за спину, меняется с обиженного: в этом взгляде смешиваются любопытство и злость.       — Но почему? Откуда такая уверенность? — спрашивает Юнги, присаживаясь ближе.       — Я не уверен, но других предположений у меня нет. Имя «Сокджин» натолкнуло меня на эту мысль.       — Папа Тэхёна… — шепчет Юнги и, получив утвердительный кивок в ответ, вскакивает с кровати и принимается ходить из стороны в сторону за спиной Чонгука. — Я ничего не понимаю… Хозяин дома был проклят, и даже после его смерти проклятие продолжало действовать на дом… Но какое отношение к этому имеет папа Тэхёна? И если твои догадки верны, зачем вожак повел его туда?       — Хозяин не умер, это заблуждение, — отвечает Чонгук, вздыхая.       — Сооук джи, — хмурится Чимин. — Это устаревшие слова на э́ралском языке. Они вышли из употребления задолго до объединения и означают «проклятое дитя».       Чонгук лишь молча кивает, соглашаясь со словами альфы. Он вновь переводит взгляд на Сону, и в этот момент омежка начинает ворочаться: переворачивается и утыкается носом ему в живот.       — Откуда ты знаешь? — спрашивает Юнги, видимо, прекратив мельтешить, ибо звук шагов резко прекращается.       — Мой дедушка, — пожимает плечами Чимин. — Он много чего знает. Правда, половина из этого — сплетни. Но, кажется, на этот раз он прав. Получается, Сокджин — папа чуж… — резко замолкает и поспешно исправляется: — Тэхёна, и именно он является хозяином этого дома? Но я тоже слышал, что он умер.       — Вы же знаете моего деда, — говорит Чонгук, и при упоминании бывшего вожака Чимин передёргивается всем телом, издавая тихое «бр-р-р». — Он был оскорблён, поэтому ему было проще сказать, что он умер.       — Оскорблён? Чем? — кровать за его спиной прогибается, когда Юнги садится на неё.       — Существует поверье, что омеги повторяют судьбу своих предков-омег, — Чонгук зарывается пальцами в волосы брата, мягко перебирая вьющиеся прядки. — Сокджин рождён в стае Э́рал. Мой дед дал ему имя «проклятого дитя» в наказание и… как предзнаменование.       — В наказание?       — Папа Сокджина убил своего мужа, оставил своего щенка без имени и исчез. Куда — никто не знал, но он был одержим людьми. Скорее всего, туда он и отправился. А после… Сокджин повторил его судьбу.       — Убил своего мужа? — охает Чимин.       — Нет, — Чонгук закатывает глаза на этот домысел. — Он исчез незадолго до объединения. Предположительно, к людям.       — Откуда ты всё знаешь? — задает вопрос Юнги, толкнув его в плечо и перебираясь на четвереньках так, чтобы Чонгук мог увидеть его недовольное лицо. — Сколько я ни спрашивал об этом доме, ты никогда не говорил ничего подобного. Почему?       — Почему сейчас или почему молчал? — уточняет, ощущая кисловатый привкус во рту.       Чонгук ненавидит врать. Умолчать — не соврать, но тяжесть вины всё же давит. А может, всё потому, что, несмотря на то, что Юнги дорог Чонгуку, количество недомолвок с его стороны слишком велико?       Он бы с радостью рассказал омеге всё. Но только начнёшь вываливать одно, как за тем последует другое — то, что Чонгук предпочел бы забыть навсегда.       Есть тайны, которые должны оставаться запертыми там, где их единственные свидетели — тишина и прошлое.       — И то, и другое, — голос Юнги дрожит от смеси нетерпения и обиды.       — Потому что… — начинает, но его слова прерывает громкий звук шофара, который заставляет Сону на его на руках жалостливо захныкать. — Обсудим это позже. Время пришло.

***

      Тураксан был небольшой стаей на окраине Эльдвердского леса, едва насчитывающей шесть десятков голов, включая стариков и детей. Её размер был мал не только с точки зрения численности, но и территории, ограниченной густыми чащами и извилистыми тропами. С самого её основания в стае почему-то всегда было больше омег, чем альф, хотя никто не мог объяснить, почему так сложилось. Да и мало кто задавался этим вопросом — так было всегда, и к этому привыкли.       Тэхён, родившийся и выросший в Тураксане, считал такое положение дел вполне естественным. Но когда он, следуя за Намджуном, выходит из подлеска в поселение, то с трудом сдерживается, чтобы не разинуть рот.       Дом лекаря находился будто бы на углу, с его крыльца открывался вид на соседствующий чуть в отдалении дом да какие-то строения, предназначение которых Тэхён не мог с первого смазанного взгляда как-то обозначить.       Но с того места, где он стоит, будто вкопанный, ощущая зудящее покалывание в кончиках пальцев, открывается вид на целое поселение, поражающее своей масштабностью. Дома располагаются не так плотно, как в Тураксане: здесь больше пространства между строениями, широкие тропы и открытые площади.       Однако не простор поселения вызывает у Тэхёна трепет. Широту территории Намджуна он успел оценить во время прогулки по лесу, но то, что он видит сейчас, по-настоящему будоражит: на главной площади, которую было видно с его места, толпится столько альф и омег, что, кажется, жёлудю негде упасть. В воздухе витает насыщенный запах феромонов, и Тэхён безошибочно определяет — альф здесь больше.       Значительно.       Иметь в стае избранника богини Тэлана́р считалось высшим благословением, но обладать доминантным омегой было воистину величайшим даром. Такие союзы почитались даже больше, чем благосклонность богов, ведь они не только обеспечивали потомство с невероятной силой, но и возносили статус стаи на совершенно иной уровень. По меркам любого оборотня это было величием в его самой чистой, неподвластной сомнению форме.       Поэтому тот момент, когда новорождённый Тэхён впервые закричал, а в воздухе повис едва ощутимый намёк на его будущие феромоны, которые должны были расцвести с первой течкой, стал определяющим. Решение было принято сразу.       Тэхён — будущая пара вожака.       Но для него это никогда не было бременем или чем-то навязанным. Конечно, Сокджин часто говорил ему о том, что у него всегда есть выбор. О том, что он — доминантный омега, и никто не сможет заставить его, насильно пометить; о том, что жизнь с тем, кого любишь всем сердцем, всегда лучше, чем договорной брак.       Папа много чего говорил, пока в какой-то момент не понял главного.       Тэхён желал этого.       Желал сильно и безоговорочно и считал дни до момента, когда сможет занять предназначенный ему по праву рождения статус.       Однако судьба имеет свои планы на жизнь.       Тэхён осознал это уже давно, но не мог принять. Ещё тогда, когда судьба, послушница Богов, отняла у него того, кого он любил всем сердцем.       Отца.       А теперь ещё стаю, жениха, его мечту о жизни и уже нацелила свои длинные загребущие руки на последнего любимого оборотня — папу.       Пытается добиться его принятия? Смирения?       Возможно, у неё бы получилось. Возможно.       Но никто никогда не узнает, потому что даже если на это и были намёки, они исчезают.       Исчезают безвозвратно, пока Тэхён бегает по толпе взглядом, полным чувства, которое сильнее ярости.       Жажда.