Обретённые

      Тэхён следует за Намджуном в самую гущу толпы. Толпа из альф и омег шумно и хаотично расходится, будто расступившиеся воды, чтобы образовать пред двумя живой коридор. Он идёт, расправив плечи, держит голову прямо, и в то же время его глаза мазками скользят по лицам, мелькающим в толпе.       От взглядов, которыми его одаривают, по коже Тэхёна бегут приятные мурашки, словно наперегонки, начиная с загривка и достигая самых пят: в них ни подозрительности, ни настороженности, ни липкой, унижающей цепкости.       Исключительно благоговение.       Несмотря на внешнее спокойствие, его пальцы всё ещё едва заметно дрожат. Количество оборотней вокруг ошеломляет: такое число он даже не мог себе представить. Казалось, здесь их больше не только по сравнению с Тураксаном, но и даже с людьми в тихом Боллуре — небольшом городке, соседствующем с его стаей, где долгие годы работал его папа.       Это же целая армия…       Сколько стай было захвачено, чтобы присвоить обширные территории? Сколько жертв и потерянных жизней было положено на алтарь, чтобы заполучить такое множество оборотней?       Жажда, жадность всё ещё плещется в нём, но, прикусив до боли язык, Тэхён ведёт внутренний бой. Как бы он ни принимал и ни прощал себе свои грехи, поддаваясь им снова и снова, сейчас не время и не место.       — Это он? Тот самый налори? — раздается приглушённый шёпот из толпы.       — Он так молод…       — Почему на его одежде кровь?       Тэхён ощущает, как от услышанного губы сжимаются в тонкую линию, чтобы скрыть невольный смешок.       «Прости, Намджун, но, видимо, всё-таки о тебе подумают невесть что».       Тем временем вожак выходит вперёд, в самое начало толпы. Тэхён замечает небольшой подмосток — простой деревянный настил, грубый, но достаточно высокий, чтобы говорящий мог быть виден даже с дальних рядов. На этом возвышении уже стоят двое: один — отмеченный альфа, и второй, Тэхёну не знакомый. Судя по округлому животу, который облегает кубового цвета рубаха, омега, беременный, заметно нервничающий, с дрожащими пальцами, которые он то и дело пытается заломить.       Намджун медленно, но уверенно поднимается к ним, бросая короткий взгляд на толпу, и, приблизившись, склоняется для тихого, едва уловимого перешёптывания.       Напрягая слух, Тэхён пытается уловить хоть что-то, но всё тщетно. Он делает шаг, намереваясь подойти ближе, но перед ним, словно из воздуха, вырастает маленькая фигурка.       — Привет! — выкрикивает мальчик с широкой улыбкой на лице. — Я Сону!       Тэхён слегка склоняет голову, прищуриваясь, чтобы внимательнее рассмотреть неожиданного собеседника. Совсем кроха, на вид ему не больше четырёх, может, пяти лет. Веки ребенка опухшие и чутка покрасневшие, словно он недавно плакал. На нём полотняные штаны и белоснежная рубаха, украшенная бахромой по краям рукавов и вырезу горловины, а вставка на груди, расшитая мелким бисером, мягко вспыхивает в лучах света, переливаясь радужными бликами.       Нос Тэхёна чуть дёргается, безошибочно улавливая, кто перед ним. Омежка.       А глаза того… В них будто звезды горят, так они светятся.       — Я Тэхён, — отзывается запоздало, лишь когда замечает, как бровки ребёнка обиженно подрагивают.       — Сону! А ну иди сюда! — резкий выкрик заставляет Тэхёна отвлечься на кричащего.       Омега на подмостках хмурит брови, сверля взглядом так, словно пытается прожечь насквозь. Кудрявые волосы, растрёпанные и немного встопорщенные, напоминают вздыбившуюся шерсть.       «Вот и первый флёр недружелюбия. Папа, наверное? Боги… Ну не съем же я дитя».       — Ну па-а-ап, — ноет омежка, обернувшись и махнув рукой, а потом снова переключается на Тэхёна: — Мне уже сказали, как тебя зовут, — восторженный, едва слышный шёпот, наполненный восхищением. — Ты красивый!       «А ты мне нравишься», — на этот раз Тэхён не удерживается от ухмылки.       — От красивого омеги слышу, — мягко бросает в ответ, тут же наблюдая за интересной реакцией: ребёнок краснеет и начинает слегка подпрыгивать на месте, переминаясь с ноги на ногу.       Периферийным зрением Тэхён замечает, как беременный омега делает шаг вперёд, очевидно собираясь спуститься и утащить своего сына подальше. Но Намджун, ловко схватив его за запястье, едва заметно качает головой, останавливая.       — Давай дружить? — неожиданно предлагает Сону, но не дождавшись ответа, глубоко вдыхает воздух в грудь и выкрикивает: — Гуки! Подними меня!       Тэхён слегка дергает бровью в непонимании. До него доходит смысл слов лишь тогда, когда к ним подходит крупный альфа и, без лишних вопросов, ловко берет на руки Сону.       «Гуки? Ну и имечко».       Омежка сразу же удобно устраивается на руках, словно в мягком кресле. Тэхён с интересом разглядывает альфу, думая: неужели это отец ребёнка? Они похожи: у обоих крупный нос, который, впрочем, не портит их лица. Однако альфа слишком молод, чтобы быть парой того беременного омеги. И в запахе нет особой сладости.       «Здесь какой-то особый культ воздержания?»       Хотя сам запах в целом сложно уловить, потому что от альфы слишком сильно пахнет ребёнком.       — Ты получил разрешение, Сону? — мысли прерывает глубокий, низкий голос, вызывающий у Тэхёна странное ощущение дежавю — что-то знакомое, но пока неуловимое.       — Ой... Так будем?       Тэхён в ответ коротко дёргает подбородком вниз. Ну не обижать же ребёнка отказом? Альфа подходит ближе, и Сону в его руках немного подаётся вперёд, из-за чего Тэхён машинально делает шаг назад.       — Что он делает? — тихо спрашивает, обратившись к альфе скорее интуитивно, чем осознанно.       — Он хочет тебя обнюхать и поделиться запахом. Так делают все щенки, — голос альфы звучит спокойно, как если бы это был какой-нибудь очевидный факт.       Тэхён с трудом сдерживает себя, чтобы не закатить глаза и не цокнуть языком.       — Ты не хочешь? — хнычет Сону, его глаза вспыхивают той самой детской жалобной мольбой.       — Э… да мне не жалко, — непроизвольно извиняющимся тоном отзывается Тэхён, наконец делая шаг вперед. И чуть вздрагивает, когда нос омежки касается его шеи.       Щекотно.       Взгляд Тэхёна невольно поднимается на альфу, и в глазах того он видит нечто одновременно и похожее, и противоположное глазам Сону. Никаких звёзд: лишь темнота необъятного пустого неба.       — Вы называете детей щенками? Серьёзно? — шепчет, пока его шумно обнюхивают, схватившись цепкими пальчиками за ворот рубашки.       Странные тут «знакомства». Почему простого кивка для заключения пакта дружбы недостаточно?       — А как ещё? — альфа смотрит на него, лишь чуть приподняв одну бровь.       — Э… ну… детьми? — отвечает Тэхён, думая, что, походу, с этим Гуки каши не сваришь.       Ну и больно надо.       — Ты вкусный, правда, слегка горчишь, — лепечет ребёнок, наконец отрываясь от его шеи.       «Ох, сплошные комплименты. Так недолго стать самовлюблённым».       — Я голодный, — выдает Тэхён первое, что приходит в голову.       Говорить ребёнку, что в его запахе теперь навсегда запечатлены горькие нотки, кажется ему глупым и бессмысленным. В таком юном возрасте осознание потери, даже чужой, может быть слишком…       Отягощающим.       — На-а-аму! А почему налори не накормили?! Я тоже хочу кушать! Когда мы пойдём кушать?       «Наму — это Намджун?» — думает Тэхён, не замечая, как мягкая улыбка лёгкой зыбью проявляется на лице. — «Я тоже строил вожака, когда был в его возрасте. Хорош!»       Почувствовавший мнимое ощущение теплоты, что-то очень-очень отдалённое от спокойствия, Тэхён тут же приходит в себя от слов Намджуна:       — Скоро, Сону. Только дай мне высказать объявление.       Тэхён только сейчас осознаёт, что живой коридор, созданный толпой, сомкнулся за его спиной. Собравшиеся стоят плотной стеной, внимательно наблюдая за каждым движением омеги. Ни единого звука, ни шёпота — всё будто застыло, превращаясь в напряжённую, почти осязаемую тишину.       Лишь Сону, недовольный, что-то бормочет себе под нос и кидает на Тэхёна грустные взгляды, пока Гуки уводит его в сторону. Проследив за ними, Тэхён замечает Юнги.       Омега с неясным скуксившимся выражением лица слушает оживлённую, но тихую болтовню какого-то молодого альфы. Тэхён бегло осматривает его, но, не найдя ничего интересного, снова обращает всё своё внимание на Намджуна.       Тот стоит на подмостках, за его спиной всё те же двое — помеченный альфа и беременный омега. Он выпрямляется, расправляет плечи, обводит взглядом толпу уже не коротко; Намджун будто заглядывает в лицо каждого из собравшихся. Излучая спокойную, строгую силу, альфа начинает говорить.       Громко. Твёрдо. Решительно.       — Лейна́ри! Я собрал вас здесь сегодня не для праздных, не для облегчающих речей. Сегодня я собрал вас для того, чтобы просить.       Шёпоты, приглушённые возгласы, раздающиеся по разным сторонам, заставляют Тэхёна вертеть головой. Кто-то не выдерживает и резко спрашивает: «О чём ты просишь?». В голосе дрожь: удивление напополам с негодованием.       Намджун вместо ответа подходит к самому краю деревянного настила и смотрит вниз, прямо на Тэхёна.       Их взгляды встречаются. Альфа протягивает руку без слов, но с молчаливой, невыраженной настойчивостью. Тэхён кивает мелко и принимает её. Дотянувшись до грубой, шершавой ладони, он забирается на подмосток.       Перед тем как встать рядом с Намджуном, он успевает заметить, как беременный омега смотрит на него пристально, в упор, глаза горят смесью злости и презрения. Но исходящий запах подсказывает Тэхёну иное: омега напуган.       Не имея ни сил, ни желания обращать на это внимания, задумываться о причинах, Тэхён встаёт подле Намджуна, сохраняя прямоту спины и чуть вздёрнутый подбородок.       С такого ракурса, стоя на деревянном подмостке, что прогибается под ногами с еле слышным поскрипыванием, картинка ещё более захватывающая: толпа, заполнившая центральную площадь, будто живое озеро. Угловатые деревянные дома, словно берег, окружают его полукругом, пытаясь удержать в своих границах.       — Уже ни для кого не тайна, — Намджун понижает голос, но его сила не ослабевает. Он всё такой же уверенный, вибрирует мощью, — что на нашу землю ступил налори. Доминантный омега.       Альфа немного медлит, но продолжает неотрывно всматриваться в лица каждого.       — Ступил — слабое и не передающее истину слово. Омега прибежал. Пробежал сотни вёрст, а всё потому, что в его стае случилась беда. Нападение жестокое и уносящее жизни.       Толпа шумит. Не так тихо, как раньше, а с гулом и тревогой. Голоса и даже рычание сливаются в нарастающую волну, которая оглушает. Тэхён ощущает это физически — она давит на виски и гремит в ушах.       — Ужас!       — …Как посмели.       Кто-то на краю толпы шагает вперёд, его седые волосы ловят отблески полуденного солнца. До слуха Тэхёна доносится взволнованный голос:       — Скажи, сынок… сколько тебе лет?       Тэхён ощущал многое, направленное на него со стороны других: зависть, жадность, алчность, презрение. Были, разумеется, и другие чувства, те, что согревают: любовь, уважение, признание, восхищение.       Но жалость…       Жалость он испытал лишь однажды и только по одному поводу. Липкая, тягучая — она была мерзкой. Неуместной. Пыталась пробраться под кожу, чтобы задушить гордость.       И тогда, глядя на холодный свет Полярной звезды, могущественной богини Тэлана́р, взирающей с высоты небес, он поклялся. Поклялся больше никогда не давать повода для жалости. Не позволить никому — ни друзьям, ни врагам, ни даже себе — видеть в нём того, кого можно пожалеть.       Но теперь, глядя в морщинистые глаза, над которыми нависли сивые, изломанные брови, Тэхён отвечает. Тихо, сдержанно, почти шёпотом; выдавливает через силу, вырывая из себя:       — Шестнадцать.       — Такой нежный возраст… — губы старика дрожат, он пятится назад, обратно в толпу. — Жизни ещё не знал…       Намджун выходит вперёд, а его голос обрушивает на собравшихся новую волну слов:       — Я раб Лунеа́р! Я не смею закрыть на это глаза или подать жалкие крохи помощи. Я отправлюсь во спасение тех, кто остался, а если спасать будет некого... Я отомщу!       Толпа громко ликует, сперва разрозненно, а затем единым порывом. Порывом, захватывающим Тэхёна, заставляющим его сердце заколотиться чаще, а дыхание — сбиться.       — Но путь этот будет опасен, и вероятность неудачи велика, а потому… Потому я сниму с себя статус вашего вожака и передам его тому, кто рождён для того, чтобы вести вас, оберегать, защищать.       Всё погружается в безмолвие. Даже лес будто замирает, не издавая ни звука: ни шелеста листвы, ни пения птиц. Лишь жалобный писк Сону нарушает эту тишину:       — Гуки, мне больно.       Тэхён тут же резко поворачивает голову, пытаясь найти глазами омежку. А когда находит, замечает, как альфа, всё ещё держащий того на руках, быстро мотает головой из стороны в сторону. Он жмурится и судорожно опускает ребёнка, которого слишком крепко прижимал к себе, на землю.       Все, кто находится рядом с ним, опускают головы. Их ноздри раздуваются, вены на висках вздуваются, выдавая крайнее напряжение. Юнги, к ногам которого прижимается Сону, пятится подальше и выглядит слишком потрясённым.       — Своему единственному сыну, Чонгуку. Доминантному альфе.       «Доминантному?»       И вновь в груди Тэхёна поднимается шквал ненасытного и неуёмного; союз доминантных…       Он испытывает непреодолимое желание содрогнуться всем телом и заломить руки, но вместо этого лишь сжимает кулаки и поджимает пальцы ног. Тэхён усилием воли отрывает взгляд от альфы обратно на толпу, а после вовсе жмурится и переносится в свой дом.       Дом, где он точит кухонные ножи об оселок, пока папа смешивает порошки, чтобы потом сформировать из них маленькие пилюли. Сокджин то и дело закидывает за спину свою длинную толстую косу, которая так и норовит спасть с плеча на грудь.       Когда Намджун вновь подаёт голос, Тэхён открывает глаза. Внутри уже штиль.       Призрачный, временный. Но сейчас необходимый.       — Я прошу вас, лейна́ри! Кто из вас готов отправиться со мною? Кто готов исполнить миссию, угодную Лунеа́ру?       Толпа колеблется меньше, чем ожидалось; сначала вперёд выходит один, потом второй. За ними — третий и четвёртый. Всё больше и больше выходят из рядов, присоединяясь к добровольцам. Тэхён пытается следить, считать, но сбивается уже после двадцати.       — Вернись на место! — раздаётся звонкий вскрик.       Молодой альфа, ранее донимавший Юнги, направляется к добровольцам. А старик, схвативший того за ухо, тащит обратно в толпу со словами:       — Ты, глупец, погибнешь, а я останусь один!       Заметив движение сбоку от себя, Тэхён поворачивает голову, смотрит поверх своего плеча и видит, как помеченный альфа подходит к беременному омеге. Глаза того устремлены в деревянный настил, губы поджаты, а пальцы на руках слабо подрагивают.       Альфа нежно проводит рукой по округлому животу, шепчет тихое, но наполненное горькой искренностью:       — Прости.       А после спрыгивает вниз с подмостков и встаёт в один ряд с остальными добровольцами.       Почувствовав резкий, терпкий привкус горечи, Тэхён поворачивает голову к Намджуну. Его лицо выражает суровость и раздражение. Он сжимает руки в кулаки, и только сейчас, как это ни глупо, Тэхён замечает, что у него тоже есть метка на запястье.       Вопросы, вспыхнувшие в его голове, любопытство, царапающее грудную клетку изнутри, сводит тело судорогой. Но не успевает Тэхён потонуть в этих ощущениях, как Намджун резко гремит:       — Достаточно.       Пятьдесят два добровольца, не считая самого Намджуна. Пятьдесят два, не считая Тэхёна, было численностью стаи Тураксан. Это то ли совпадение, то ли насмешка откуда-то свыше печёт глаза.       Тэхён не замечает, как Намджун открывает рот, чтобы что-то сказать. Он сам выходит вперёд и спрыгивает с подмостков. Проходя вдоль ряда добровольцев, он вглядывается в их лица, полные решимости и уверенности, и произносит:       — Я искренне благодарю вас, альфы. Лунеар, — имя чужого бога царапает горло, — не забудет вашей доброты и вашей смелости.       В ответ — лишь тишина и склоненные головы. В этом жесте одномоментно соединяются смирение и сдержанная мощь. Тэхён судорожно выдыхает, ощущая прерывистый шум в ушах и приятную сладкую дрожь, вызванную этим проявлением почтения.       И в этот самый миг за его спиной звучит голос Намджуна, взвешенный, спокойный, но несущий с собой что-то непоколебимое:       — И вашей верности.

***

      Намджун медленно подносит к губам ложку риса с сухофруктами и орехами, вяло пережёвывает, чувствуя, как вспышки боли от каждого движения челюсти отдаются в самом центре черепа. Голова кружится от усталости, веки тяжелы, и всё существо кричит о том, что ему нужен отдых — глубокий, долгий сон.       Особенно сейчас, перед обрядом и тяжёлой дорогой, как бы ни хотелось сорваться и помчаться вот прямо сейчас; без оглядки, не замечая ни боли, ни препятствий, так, чтобы лапы даже не касались земли.       Однако Югём и Хосок молчаливо принесли горшки из столовой, неторопливо накрыли на стол и уселись.       Намджун понимает — поговорить хотят, да только…       Молчание — гнетущее и тягостное, как предчувствие грозы. Лица затянуты тенью, мрачные; брови насуплены; жуют так яростно, что кажется, будто представляют его в своих клыках. Лишь щенок довольно стучит своим хвостом по деревянному полу, с хрустом покусывая маленькими клычками кость голяшки, еле касаясь её когтистой лапой. Нет бы поесть нормально — ему всё играться, хотя недавно казался самым голодным из всех, лаял что есть сил, еды требовал.       Запах в доме стоит тяжёлый, густой, как дым после слишком долгого горения дров в жаровне. Средоточие чужого негодования раздражает. Чонгук совсем распоясался: фонит феромонами, не стесняясь.       Намджун давно подозревал это. Подозревал, что сыну чужд сам факт его будущей роли. Мысль о том, чтобы стать вожаком, всегда вызывала у Чонгука сопротивление, но часть Намджуна всё же надеялась: тот смирится, найдёт в себе достаточно зрелости, чтобы принять это — даже не как дар, а как данность. Однако этого так не случилось, для сына это не благословение; это клеймо, бремя.       Осторожно опуская ложку в плошку, Намджун тянется к стакану. Янтарная жидкость колышется внутри, пока он медленно подносит его к губам и делает тягучий глоток. Густая, терпкая сладость компота скользит по горлу, мелкие ягоды брусники едва ощутимо перекатываются на языке, а глаза Намджуна тем временем пристально изучают лицо сына.       Боги… могли ли они ошибиться? Слишком дерзкий вопрос как для волка, покорного их воле. Но разве природа не бывает непогрешимой? Дар — столь редкий, такой значимый — разве может он быть ложным? Или, быть может, это шутка судьбы?       Стоит лишь подумать об этом, как пред взором встаёт образ Тэхёна.       Тэхёна с глазами, сверкающими, как закатное солнце в последний момент, прежде чем день сдастся ночи; его запах — густой, тяжёлый, разъедающий лёгкие, лишающий сил даже тех, кто стоит на ногах твёрдо.       Легенды гласят, что налори, а именно омеги, преисполненные благословением богов, подобны им самим — по сути, их дети. Полубоги, наследники величия. И силы.       Сокджин… подарил этому миру настоящего налори, нечто уникальное и замечательное. Подстать себе.       Тэхён, правда, молодой ещё, с неосторожной щенячьей вспыльчивостью, что мешает раскрыть дар в полной его мере, но умён, а дух его — крепок.       Слишком крепок.       — На заре совершим мы обряд, а после тем же часом устремимся в путь… — гласит Намджун, натягивая голос до такой степени, чтобы слышны были его слова всем собравшимся. — Омеги: папы, сари́и, братья, соберите по мешку всего нужного для своих альф. Будьте опорой и явите им своё благословение!       Лейнари оживляются, шумят, волнуются, но все без исключения склоняют головы в знак согласия.       — Дежурные на кухне остаются; прочие — освободитесь от дел своих и готовьтесь к обряду, — добавляет в последний миг, прежде чем народ начнёт расходиться, а сам он спустится на землю.       Намджун замечает, как Хосок и Чонгук собираются приблизиться к нему, но их обгоняет Тэхён. Встаёт напротив, выглядя решительно, подбородок высоко приподнят.       — А раньше никак? — провоцирующим тоном вопрошает он.       — Никак, — отвечает Намджун, пытаясь обойти омегу, но тот преграждает ему путь.       — Хорошо, я понимаю, — голос Тэхёна становится мягче, хотя в глазах всё ещё сверкает упрямство и желание возразить. — На заре так на заре, но когда мы обсудим тактику и детали?       — Я всё это обсужу с альфами по пути. Сколько дней, ты говоришь, до территории твоей стаи? Два?       — Да… — Тэхён отвечает, и на его лице читается полная растерянность. — Что значит «я с альфами»? А как же я?       — А что — ты? — Намджун скрещивает руки на груди, предвосхищая, к чему всё идёт.       Клыки, хоть и не полностью удлинившиеся, проступают из-за губ омеги, искривлённых в подобии усмешки.       — Не говорите, что намерены оставить меня здесь. Я пойду с вами, и это не обсуждается.       — Исключено.       Пока Тэхён в недоумении поднимает брови и раскрывает рот, Намджун обходит его и направляется к своему дому. У него полно дел.       Лейнари расходятся: кто-то, чтобы подготовить хитоны и прочие ритуальные атрибуты, а кто-то, чтобы собрать своих отважных воинов. Хосока и Югёма уже и след простыл, даже Чонгука куда-то увели. Впрочем, Намджун не удивится, если узнает, что тот сам сбежал.       Уже подходя к своему жилищу, взбираясь по ступеням, Намджун чувствует колыхание воздуха: сзади на него стремительно несутся. В следующий момент его запястье оказывается в крепком захвате, и резкий рывок заставляет замереть. Обернувшись, он встречает взор, горящий золотой яростью, и чувствует запах: вновь давящий, от которого хочется закашлять, но всё же недостаточно сильный, чтобы вынудить пасть на колени.       Малец совсем не умеет контролировать свои феромоны. По напряженному лицу видно, что пытается подчинить, сломить, как тогда, в доме; но у него ничего не выходит.       Намджун… готов прощать омеге многое лишь за то, что в его жилах течёт кровь того, кто когда-то давно забрал его сердце, заполнил то собою и яростно разбил. Однако одно дело — отступить, когда их сталкивает судьба наедине, где никто не видит, где слабости растворяются в тени, совсем другое — позволить подобное на глазах ещё не ушедших членов стаи.       Он потратил долгие годы, чтобы избавиться от страха, внушённого прежней тиранией вожаков; от того липкого трепета, который возникал при каждом косом взгляде, каждом нечаянно брошенном слове. И Намджун изо всех сил старался построить такую стаю, где лейнари могли уважать своего вожака, видеть в нём настоящее равновесие силы и уверенности.       Но какое уважение можно заслужить, если позволить кому-то, даже налори, так открыто хватать себя, безропотно принимать давление?       Не успевает Тэхён хоть что-то сказать, Намджун проворачивает кисть, чтобы схватиться за тонкое запястье самому, и дёргает, буквально затаскивая дезориентированного омегу в дом, чтобы после прижать его к закрытой двери, ухватившись за горло.       — Ты думал, что если единожды я закрыл глаза на твою наглость, то сделаю это снова? — рычит он, глядя прямо в это раскалённое золотом безумие.       Его пальцы сжимаются сильнее, ярче проступая на бледной коже, из подушечек вырываются когти. Они царапают тонкую, нежную кожу, оставляя тонкие красные полосы, но не ранят её достаточно, чтобы пустить кровь.       — Не совсем, но… я рассчитывал ещё на пару попыток, — хрипит Тэхён.       К неожиданному удивлению Намджуна, омега не пытается вырваться, а стоит смиренно, опустив руки вдоль тела.       — Ты останешься здесь, — произносит он твёрдо, наблюдая, как в глазах омеги мерцает золото.       Доминантные феромоны давят на плечи, но Намджун остаётся невозмутимым, продолжая держать Тэхёна за горло.       — Назовите хотя бы одну причину, по которой я Вас должен слушаться, — шипит омега, его голос укутан в еле уловимую насмешку, хриплым эхом отзываясь в воздухе. — Всё равно Вы собираетесь отправиться в бой, Вам ведь не отказаться от слов, сказанных перед всей стаей. Тем более, Вы сами хотите спасти Сокджина.       — Тэхён, — голос Намджуна звучит тише, но всё ещё наполнен непреклонностью. — Ты понимаешь, что это будет не просто бой? Кровавая резня. Мы идём против врага, чья сила и численность нам неизвестны. Если мы потерпим поражение, всех остальных убьют, а тебя оставят. Ты для любого…       — Лучшая награда, — голос омеги звучит устало.       Золото в глазах блёкнет, уступая карему, более спокойному и тусклому. Его губы слабо кривятся, но не от презрения или усмешки — это грусть.       — Я… Я не могу остаться и просто… ждать. Не могу… — выдыхает Тэхён горестно, глаза прикрывает.       Намджун ослабляет хватку на горле и аккуратно обнимает лицо омеги своими ладонями.       — Уход пятидесяти двух альф — это не то, что останется незамеченным. Это значительно ослабит мою стаю. Омег ослабит. Будь их поддержкой.       — Я? — глаза, скрытые под сомкнутыми веками, приоткрываются, открывая взор, полный маловерия. — У них будет новый вожак. Пусть он их и поддерживает.       Намджун дёргает уголком губ. Чонгуку с ролью вожака тоже понадобится поддержка, но об этом он решает умолчать.       — Да, будет. Но для них ты — воплощение божества, тот, кого они никогда не думали встретить в своей жизни, — Намджун выпускает лицо омеги из ладоней и отступает на шаг назад. — Если мы потерпим неудачу, а это может произойти, ведь мы движемся вслепую, то, глядя на тебя, они будут думать: не напрасно.       — Вы шутите? — брови Тэхёна взлетают вверх. — Они возненавидят меня.       — А ты постарайся меньше яриться.       Тэхён закатывает глаза, громко щёлкает языком и несколько раз качает головой, из-за чего спутанные светлые пряди падают на лоб.       — Ты защитник омег. Так защити моих. А я, клянусь, позабочусь о твоих. Идёт?       — Я этим не ограничусь, — звучит предупредительное.       Намджун вздыхает, на мгновение закрывая глаза. Он так и знал, что быстро и легко не получится. Омега со своей спесивостью, проявляющейся в позе, тоне голоса и постоянном вздёрнутом кверху носе, одновременно поражает и утомляет.       — Ну?       — Я хочу Вашего сына.       — Сону, — голос Югёма возвращает Намджуна к реальности. Он замечает, что плошки на столе пусты, компот из кринки высушен, а все собравшиеся сидят в напряжении. — Иди к нам домой, мы с отцом скоро придём.       Вот и наступает время для разговора.       Намджун откидывается на спинку стула; руки его, что покоятся на столе, сжимаются в кулаки.       Щенок хрипло рычит что-то на недовольном, но послушно встаёт на лапы, а после, цокая когтями по деревянному полу, выходит из кухни. Раздаётся скрип входной двери, и тут Югём разрывается хоть и сдержанной, но всё же гневной отповедью:       — Один считает, что переворачивать всё с лап на уши, не посоветовавшись, — хорошая затея. Другой — повторюшка, серый брат, что ты воешь всем подряд?       — Ты это к чему? — напряжённо вопрошает Хосок, поджав губы.       — А третий что? — не обращая внимание на своего альфу, Югём продолжает: — Что, кстати, Чонгук, ты там считаешь? — названный вскидывается, плечами поводит от хмурого взгляда и ядовитого елейного голоса. — Не хочешь просветить папу? А то, если узнаю во время или после, моего сердца может не хватить, и уйду я в мир духов заблаговременно.       — Не неси чепуху, — басит Хосок, но тушуется под прищуренным взором. — Клыкастик… ты должен понимать, почему я…       — Я-то всё прекрасно понимаю, Хосок, — отрезает Югём, а после поворачивает голову к Намджуну, командуя: — Прикажи ему остаться.       — Не понял…       — Он же не послушает, всё равно пойдёт.       Намджуну самому претит мысль, что Хосок намеревается следовать за ним.       Во-первых, в Лейнаре почти никого не останется, кому он мог бы всей душой довериться, дабы быть уверенным, что стая будет в безопасности. А что, если отец, узрев, что Намджун покинул стаю, оставив её на Чонгука, решит вновь захватить власть? К счастью, его-то на площади не было, Хосок сообразил не звать.       Нет, всё же кто-то должен следить за ситуацией. Неужто придётся положиться на шестнадцатилетнего мальца, который, как он сам признался, имеет виды не только на его сына, но и на всю стаю в целом? Воспоминания об этом до сих пор живот сводят.       Во-вторых, если с Хосоком что-либо стрясётся, Сону, а также два ещё не родившихся волчонка останутся без отца, Югём — без сари́и, а Намджун — без сариана́ра. Но, зная Хосока и уровень его преданности, Намджун осознаёт, что, сколько бы он ни повелевал, тот всё равно поступит по-своему.       Куда носом ни ткни, дело пахнет гнилью.       — Потому что дурак безмозглый и благодарный спустя столько лет.       — Вообще-то я всё слышу! — негодует Хосок, переводя глаза, полные возмущения, с Югёма на Намджуна и обратно.       — Благодарный? — вопрошает Намджун, вскинув брови. — В каком плане?       — А ты что, не догадываешься? — на вопрос омеги он лишь пуще хмурится: это Намджун должен быть благодарным Хосоку за годы службы. — За то, что подарил мне свободу, избавив от оков нашего брака.       — Югём!       — Что «Югём», что «Югём»?! Я ли не прав?       — Не важно, прав ты или нет, но некоторые тайны следует беречь при себе, — вздыхает Хосок, ёрзая на стуле и опустив взгляд в стол.       — Хосок… — с глубоким вздохом произносит Намджун, костяшками указательных пальцев надавливая на уголки глаз, — не дури и оставайся с семьёй…       — Я всё придумал, — подаёт голос Чонгук, до этого хранивший молчание. — Давайте Хосок станет вожаком, ну или просто на законных основаниях сариана́ра будет следить за стаей. А я пойду с тобой, отец, и добровольцами в спасительный поход?       Намджун, Югём и Хосок оторопело смотрят на лицо, полное надежды, и хором отвечают:       — Исключено.       Чонгук, недовольно сложив руки на груди, поджимает губы и отворачивается. Как только Намджун открывает рот с целью поскорее закончить разговор и наконец-то отправиться спать, дом сотрясает резкий, гулкий стук в дверь. Скрип ножек стула по полу раздаётся следом, когда он, вздыхая и разочарованно поджимая губы, с неохотой отодвигается и поднимается на ноги.       Шагая к двери, Намджун в душе благодарит Лунеара за то, что не все незваные гости врываются так бесцеремонно, как в свои собственные хоромы; хоть постучались — уже благо.       Когда его рука ложится на шершавую дверную ручку, едва заметный запах, доносящийся извне, проникает в нос. Чуть сморщив лоб, Намджун на миг замирает.       «Только не он».       Входная дверь с тихим щелчком распахивается и являет ему высокую и стройную фигуру. Омега стоит на пороге, жеманно сложив руки на груди, глаза его сверкают упрёком, а веснушчатый нос сморщен. Намджун тяжело сглатывает, ощущая, как пальцы, всё ещё сжимающие ручку, дёргаются.       — Я недоволен, — голос омеги звенит холодом. — Ты смел проигнорировать меня.       Краем глаза Намджун замечает, как Чонгук, только услыхав омежий голос, вскакивает со стула и, стараясь не привлекать внимания, чуть ли не вдоль стен пробирается к заднему выходу из дома.       — Глава Старейшин, — глухо произносит Намджун, устало вздохнув и медленно склонив голову вниз в знак почтения.

***

      — Я хочу вашего сына, — произносит Тэхён, едва сдерживая ухмылку. — Я соблазню его, он станет моей парой, и я буду управлять им, заставляя слушаться каждого моего слова. Я сделаю так, что с этого момента омега окажется выше по иерархии. Это полностью изменит здесь всё.       «Ну же, давай! Ни одному вожаку, даже тому, кто добровольно отказался от власти, не понравится, когда ему открытым текстом говорят о готовящемся перевороте».       Тэхён с нетерпением, волнением, покалывающим на кончиках пальцев, следит за растерянным лицом Намджуна, ожидая, что тот не только передумает и не станет препятствовать его походу с ними и добровольцами, а и сам с радостью его поволочёт. Но вместо ожидаемой реакции альфа откидывает голову назад, открывая вид на крепкую шею, и дом заполняет громкий басистый хохот.       Шок и непонимание так сильно бьют по Тэхёну, что он с запозданием начинает злиться за то, что над ним натурально насмехаются. Никто! Никто и никогда не смел и не смеет над ним смеяться!       Тэхён рычит, скаля клыки, феромоны взбрыкивают, но, видимо, недостаточно, ибо Намджуну хоть бы хны, он только пуще прежнего разрывается и чуть ли не пополам складывается.       «Дурная стая. Дурная! А рыба тухнет с головы, не зря папа так всегда говорил. И не зря сбежал! Ох не зря».       — Батюшки… — сипит альфа, утирая выступившую в уголках глаз влагу — Нервы ни к богу, честно слово.       — Я… — Тэхён даже не успевает произнести что-либо, как лицо Намджуна вновь принимает серьёзное выражение, и тот прерывает его строгим тоном:       — Сокджин не просто так отправил тебя сюда, и он явно не звал на помощь. Верно?       Тэхёну кажется, что пол под ногами перестаёт быть твёрдым, будто превращается в нечто зыбкое. Он чувствует, как кожа холодеет, а пальцы рук нервно сжимаются в непроизвольный кулак. Тэхён хмурится, стараясь собраться с мыслями, но слова упорно застревают где-то между горлом и ртом.       — Я прав, да? Он послал тебя сюда, чтобы ты был в безопасности. А значит, никогда не простит мне, если с тобой что-то случится. Так что, — голос альфы нарастает, поднимаясь всё ближе к грани приказа.       Намджун делает шаг вперёд.       Но Тэхён не обращает на это внимание, он почти не слышит слов альфы — их оглушает другой голос, голос, который звучит в его голове чересчур отчётливо:       — Я старший омега нашей семьи… ты должен… дальше… я приказываю… Ты знаешь — я смогу.       Звон в ушах усиливается, разрывая воспоминания на обрывки. Он дёргает головой, стараясь прогнать навязчивые звуки памяти, стараясь сосредоточиться на словах Намджуна, а не на тех, что заставляют его сердце то заполошно биться, то замереть и сжаться до размера когтя.       — Ты можешь делать что угодно, но никуда не пойдёшь, — тон голоса Намджуна теперь кажется куда резче, более бескомпромиссным и хладнокровным. — Если потребуется — в яме запру.       Альфа продолжает приближаться, не замечая его чувств. Когда он оказывается совсем рядом, открывает дверь и буквально выталкивает Тэхёна за порог.       — Юнги подготовит тебя к обряду, так что иди к нему. Разговор окончен.       И перед носом Тэхёна с грохотом закрывается дверь.       Облегчение.       Оно в своём истинном смысле; как тихая отрада, долгожданное освобождение, сладостное избавление от тяжести, бремени или страха. Это как первый глоток свежего воздуха после мучительно долгой задержки дыхания. Как внутренний покой, проникающий в каждую клеточку, обволакивающий израненную душу, сжигающий напряжение, оставляющий за собой успокоение и новый вкус жизни.       Облегчение может быть временным, мимолётным, но оно всегда приносит свет — тонкий луч надежды, пробивающийся даже сквозь самый густой, непроницаемый мрак.       Тэхён… давно потерял связь с этим чувством. Он даже не помнит, когда в последний раз действительно чувствовал что-то подобное. Облегчение кажется таким далёким, почти мифическим. Тэхён вечно отчаянно гонится за ним, позволяя своим эмоциям бурлить, захватывать всё его существо, выпуская их наружу изо всех сил.       Снова. Снова. И снова. Но… каждый раз он сталкивается с обманом. С нечто иным.       Нечто, что отдалённо напоминает желаемое, но при этом является совершенно противоположным.       Пустым, тяжёлым, холодным, как осенний ветер, что забирает остатки тепла.       Раз за разом всё оборачивается для Тэхёна истощением; изматывающим, вытягивающим оставшиеся силы, загоняющим душу и тело в состояние перманентной усталости, глухой безысходности и сковывающей пустоты.       Абсолютное опустошение.       Тэхён разворачивается и спускается по ступеням лишь для того, чтобы сделать следующий шаг. Он смотрит вперёд — его взгляд смазан, рассеян. Перед ним трава, ещё недавно ярко-зелёная, теперь кажется потускневшей. Над ним небо, прежде ослепляющее своей чистотой и сияющим сочетанием небесно-голубого и белоснежных облаков, теперь блёклое.       Всё вокруг приглушённо, становится серым и безжизненным. Всё, что происходит дальше, кажется, происходит вовсе не с ним. Как будто это не его реальность, не его тело, а он — лишь сторонний наблюдатель. Но Тэхён слишком привык к этому, чтобы удивляться или сопротивляться.       Вот он шагает, не задумываясь, куда ведут его ноги. Вот звучит голос — хриплый, резкий, чужой.       — Ты ищешь дом лекаря?       Тэхён поворачивает голову на звук, медленно и нехотя. Незнакомец, стоящий на крыльце дома, по какой-то странной, необъяснимой причине напоминает ему мечту, одну из тех, что никогда не сбудутся.       Ту, которую он давно выбросил из сердца, утопив в бесконечных разочарованиях.       Стая Тураксан всегда жила обособленно. Ближайших соседей у них никогда не было: никто не хотел селиться рядом с людским государством. Слишком опасно, слишком рискованно. Но Тэхён знал — где-то далеко, на севере, в горах, есть другая стая. Стая песцов: изящные, греховно красивые создания… по слухам. В детстве он целыми днями грезил о них, мечтая увидеть своими глазами, правда ли всё это или лишь ложные легенды.       Но представления его были ничтожны по сравнению с этим обладателем голоса.       Незнакомец спускается с крыльца, двигаясь с такой плавностью, что, кажется, он не идёт, а парит в воздухе. Его длинные многослойные одежды полностью скрывают ноги, отчего это впечатление становится ещё сильнее.       Он приближается, подходит ближе, так близко, что можно разглядеть еле заметные веснушки на его бледной коже. По сладкому, слегка отдающему кислинкой запаху Тэхён понимает — омега.       Омега склоняет голову набок и смотрит прямо на него. Но взгляд его… он будто проникает насквозь, видит что-то за спиной, там, где, как знает Тэхён, ничего нет.       Опустошённый и уставший, он всё же поворачивает голову.       — Да, — отвечает, когда убеждается.       Позади только дома, в открытых окнах которых мелькают тени снующих туда-сюда хозяев своих жилищ.       Омега продолжает смотреть мимо, а затем задумчиво произносит:       — Твой огонь угас.       Тэхён не отвечает, лишь пожимает плечами — безразлично, почти лениво. Сил что-то сказать, возразить или даже задуматься об этом у него просто нет. Если бы не тяжёлые холодные объятия, он, возможно, подумал бы, что этот незнакомец — что-то дикое, странное.       Жуткое.       — Ладно… Иди в ту сторону, — рука указывает направление так плавно, будто бы движение танца. — Через пару домов свернёшь направо и пойдёшь до конца. Там будет дом Юнги.       — Спасибо, — бросает Тэхён неосознанно. Его ноги сами по себе начинают двигаться в указанном направлении, оставляя странно-жуткого незнакомца позади.       Он действительно находит дом лекаря, хотя на мгновение начинает сомневаться в своей памяти, потому что у дома стоит знакомый старик, который спрашивал его о возрасте, ругающий неудавшегося добровольца. Он вручает тому в руки топор и указывает на кучу поленьев.       — Ну деда, я понял, понял! — жалобный голосок режет уши, из-за чего хочется поморщиться.       — Да ты глуп, как это полено! — скрипуче басит, подталкивая, видимо, своего внука ближе к куче. — Ох! — восклицает, заметив наблюдающего за всем Тэхёна. — Сынок, как тебя зовут? — спрашивает, когда тот подходит ближе, натянуто улыбаясь.       Удивительно, но, несмотря на свой возраст и ослабленный из-за этого запах, старик оказывается альфой, хотя его хрупкая и невысокая фигура создаёт впечатление, что он омега.       — Постоянно звать тебя налори как-то неудобно, но если ты хочешь…       — Нет, нет. Тэхён.       Налори… Это слово он слышит в этой стае так часто, и каждый раз, когда его произносят чужие губы, оно отзывается в его сердце неприятной болью. Так называл его папа, когда гладил по волосам и целовал в лоб перед тем, как Тэхён погружался в мир снов.       — А меня Щуи, — альфа широко улыбается, и морщинки на его лице становятся глубже. — Ты иди в дом, покушай, там Юнги с Намсуком горшки притащили, а то худющий весь, да и голодный наверняка.       В подтверждение живот начинает издавать звуки, похожие на урчание и кряхтение. Хотя сам Тэхён и чувствует боль в желудке, но воспринимает её как что-то далёкое.       — Я Чимин, приятно познакомиться! — неудавшийся доброволец с топором в руках приближается, улыбаясь, отчего его глаза превращаются в узкие щёлочки.       Тэхён кивает. Альфа, похожий на его ровесника, вероятно, не часто занимается физическим трудом, поскольку его плечи, обтянутые грубой поношенной бусой тканью рубашки, выглядят слегка угловатыми. Тэхён и сам такой, хотя часто выходил на охоту или участвовал в схватках.       Правда, в его случае это больше походило на избиение, чем на настоящую борьбу. Противники были слишком слабы, а те, с кем действительно хотелось сразиться, отказывались. Вожак, например.       Папа говорил, что у него слишком быстрый обмен веществ, и, несмотря на раннюю течку, Тэхён, скорее всего, принадлежит к позднему типу цветения.       — Дед, я тоже так-то есть хочу, — вновь режущее слух канючание, и Тэхён всё же не сдерживается — морщится, скривив губы, и обходит альф, дабы войти в дом.       — Сначала дровишек наколешь, а потом уж поешь; всё, что говорю, имей в виду! Чего ты на меня глазками своими пуговками смотришь? Давай-давай, принимайся за труд. А я пойду, мне ещё другим работу выдавать, всё же к обряду готовиться надобно. А ты, Тэхён, покушай, покушай.       — Да-да, обязательно, — выкрикивает, не оборачиваясь, подходит к двери и тянется к дверной ручке.       — На папку-то не похож…       — Что? — застывает с вытянутой рукой, так и не коснувшись обработанного дерева.       Тэхён медленно оборачивается, впиваясь глазами в заинтересовано рассматривающего его старика.       — Деда…       — На папку не похож, говорю, — Щуи заключает подбородок с редкой седой бородой в свои пальцы, продолжая бегать взглядом по его телу и лицу. — Светлющий же весь! Сокджин чернявый всегда был: глаза как угли, волосы свои коротко-криво подстриженные носил, что похож на хорька был, а не на волка. Эх, интересно, каким он стал…       — Красивым, — шепчет Тэхён и входит в дом.

***

      Гнев. Страх.       Юнги не любит испытывать эти чувства — слишком много они требуют, слишком опустошают. Но всё равно испытывает их, вяло ковыряясь ложкой в еде, глядя на лица, медленно пережёвывающие кутью.       Лица живых воплощений этих чувств.       Намсук — гнев.       За молчание. За то, что не поделился с Юнги о своём желании уйти из жизни раньше времени. Альфа одним из первых откликнулся на призыв вожака отправиться исполнять волю Лунного Бога. И в этот момент внутри у Юнги всё сжалось, будто сердце стиснули острые когти.       Намсук… не охотник, не воин. Он никогда не участвовал в ночных патрулях, только иногда — в дневных. Альфа — простак, по душе которому больше построить хижину, накормить скот, смастерить мебель или прибраться в хлеву.       — Ты совсем дурак, скажи мне? — спрашивает Юнги, стоя в очереди за едой в столовой, прямо за Намсуком, сверля того взглядом, будто способен прожечь дырку меж лопаток. — Пока не поздно, откажись…       Намсук не оборачивается, не отвечает сразу, давая Юнги надежду, что всё же передумает. Но, конечно же, нет.       — Я не намерен отказываться.       — Но…       На мгновение гнев Юнги проседает, слова застывают в горле. Что можно сказать? Как переубедить? Впрочем, Намсук не даёт ему и шанса:       — Юнги, скоро жатва.       — И что? — он хмурится. Какая ещё жатва? Какое отношение она имеет к происходящему?! — Что ты имеешь в виду? — шипит, шагнув вперёд вслед за альфой, когда очередь начинает двигаться.       Намсук почти незаметно вздыхает, пытаясь подобрать слова.       — Родители настаивают, — голос альфы звучит так, что Юнги сразу понимает: они не настаивают. Они приказывают, — на том, чтобы на следующей жатве я выбрал себе пару. Омегу.       Юнги замирает. Кажется, всё вокруг застывает на несколько долгих секунд — голоса, цоканье чумичек об глиняные стенки, даже звук собственного сердца. Пару секунд он бессмысленно пытается переварить услышанное.       — Ох… — только и выдыхает, глядя на кудрявую макушку. — Ты… ты думаешь, жатва будет, несмотря на то, что сейчас происходит?       — Не знаю. Но рисковать я не намерен.       — Рисковать? — выкрикивает Юнги, забывая держать голос в спокойных тонах. Он загнанно оборачивается, замечая косые взгляды, и продолжает уже шёпотом: — А рисковать жизнью ты, значит, намерен, да?!       — Они сказали… — речь альфе даётся тяжело, изрезанными лоскутами, будто Намсук вытаскивает их из себя силой. — Сказали, что если я откажусь, вся стая узнает… обо мне.       И всё. Этого достаточно, чтобы заставить Юнги замолчать. Намсук чуть встряхивает головой, будто бы уговаривая себя держаться, затем медленно оборачивается. И Юнги видит. Видит выученный за годы взгляд. Отстранённый и смиренный; взгляд утраченной надежды.       Надежды, что родители когда-то примут его. Примут, что он… другой.       — Нет… Намсук… — Юнги еле выдавливает из себя, несмотря на жар внутри.       Он протягивает руку, нерешительно кладя ладонь на спину альфы, меж лопаток. Ему хочется обнять друга, забрать себе его боль, но он не может. Всё, что он может, — это слабый, почти жалкий жест поддержки.       — Я знаю… это звучит глупо, но… я не хочу домой, — шёпотом говорит Намсук, отвернувшись. — Можно я побуду у тебя?       Юнги не раздумывает ни секунды:       — Конечно.       Хоть гнев и притупляется от горького осознания — осознания того, что для Намсука смерть является меньшим злом, чем быть раскрытым, опозоренным, чем прожить жизнь с нежеланным и несчастным сари́и…       Но одно дело — понимать, а совсем другое — принимать.       И потому, несмотря на то, что чувство утратило свою первоначальную остроту, оно всё ещё пульсирует в омежьей груди, как угасающий пожар; сдавливает рёбра, выжигает лёгкие и сердце.       А ещё потому… Потому что, как бы ни старался, Юнги не может ничего изменить. Ни родителей альфы, которые твёрдо стоят на своём, застряв в закоренелых устоях, ни решение самого Намсука.       Тэхён — страх.       Юнги ожидал, что омега, едва переступив порог его жилища с урчащим на весь дом желудком, жадно накинется на еду. Представлял, как тот будет торопливо уплетать суп, отправляя ложку за ложкой в рот с такой скоростью, что брызги горячего бульона разлетятся по столу, но реальность оказалась пугающе иной.       Тэхён ниже травы, тише воды, сидит напротив, вяло пережёвывает кутью.       Неопределённость, непонимание, что от омеги ожидать, провоцирует страх. Юнги откладывает ложку в сторону, вдыхает, пытаясь успокоиться, но чем дольше смотрит на Тэхёна, тем больше беспокойство разрастается в его груди. Не находя покоя, Юнги то машинально кусает кожу на большом пальце, то резко мотает ногой, закинув одну на другую.       Он невольно подаётся вперёд, когда в полумраке кухни — солнце ушло за кустистые облака — замечает тонкие царапины на шее Тэхёна. Лёгкие, но слишком подозрительные, чтобы сойти за случайные. Они выглядят как следы когтей. Но откуда взялись? Кто мог оставить их? Когда это произошло?       — Юн-и…       — Чего тебе? — выкрикивает Юнги, бросая недовольный взгляд на окно.       Голос Чимина, доносящийся снаружи, звучит невыносимо жалобно.       — Я закончил дрова колоть… — голос сочетается с очередным глухим звуком, раздающимся из-за удара колуна по чурке. — Можно мне теперь уже поесть?       Вздохнув, Юнги поднимается с табурета и направляется к полке с посудой.       Почему Щуи в порыве своего свирепого воспитательного гнева направил внучка прямиком к нему? У него, что, одного много работы? Вообще-то он и сам прекрасно справляется с хозяйством и без помощников! А теперь только лишний рот… Бесконечно говорливый всякую дурь рот!       За своими мыслями Юнги не замечает, что шаги, обычно лёгкие, еле заметные, превращаются в громкий топот. Выбрав самую большую плошку, он возвращается к столу, чтобы наполнить её едой из одного из глиняных горшков.       — Это твой альфа? — невзначай интересуется Тэхён, делая небольшие глотки воды прямо из кринки.       От неожиданного вопроса Юнги дёргается и проливает суп из чумички мимо миски. Он произносит протяжное «э-э» и, уставившись на омегу, глупо моргает. А Намсук с расширенными в удивлении глазами замирает с ложкой у приоткрытого рта, из которого выпадают рисинки.       — Ладно-ладно, я понял, что нет. Но реакция интересная, — проговаривает Тэхён, опуская кринку и облизывая влажные губы. — Ты покраснел.       Чего омега добивается, задавая такие вопросы? Тем более если знает на них ответ? Уходит от собственных тяжёлых мыслей за счёт других?       Юнги напряжённо выдыхает через нос, прикусывает внутреннюю сторону щеки и всё же наливает проклятый суп в миску, но дёргается, когда слышит за своей спиной фырк:       — Будущий.       Он оборачивается и замечает Чимина в сенях. Альфа с довольной улыбкой закидывает колун на голое плечо, а по его обнажённой груди буйными ручейками струится пот, исчезая в поясе брюк.       Ещё одно энергозатратное чувство.       Ненависть.       За то, что просто существует. И за то, что тоже хотел умереть раньше времени. Слава всем духам и богам, что Щуи не позволил этому случиться!       — Рот закрыл и ешь, — рычит Юнги, с грохотом ставя миску на стол, и садится на табурет, сложив руки на груди.       — Молчу, молчу, — посмеиваясь, альфа садится за стол, с голодом облизываясь и подтягивая миску к себе поближе.       Тэхён, с насмешливой улыбкой на лице, использует тряпку, которой была обмотана ручка крышки от горшка, чтобы протереть испачканную деревянную поверхность стола, вновь подавая голос:       — Намджун сказал, что ты подготовишь меня к обряду. Какого рода будет эта подготовка и как много времени она займёт?       — Э… ну, — Юнги задумывается, покусывая нижнюю губу, — тебе бы сшить хитон…       — Зачем? — спрашивает Тэхён, сводя брови у переносицы, а после отмахивается тряпкой, от которой летят брызги в разные стороны, со словами: — Впрочем, не важно. Моего присутствия же это не требует?       — Надо бы снять мерки, — ворчит Юнги, вытирая тыльной стороной ладони щёку, куда прилетели жирные капли.       — У нас может быть лишний, — говорит Чимин, шумно сёрбающий ещё горячий суп. — Но он отцовский, старый уже да большой.       — Прекрасно, — с довольным видом произносит Тэхён, резко вставая со скамьи и перешагивая через неё. — У меня есть одно важное дело. Благодарю за еду.       И уходит, не потрудившись ни убрать за собой посуду, ни закрыть дверь в дом.       Молчавший до этого Намсук заинтересованно склоняет голову к плечу и спрашивает:       — Какое у него дело?       Юнги прикрывает глаза и мотает головой.       — Не уверен, что хочу знать.