Обретённые

      Тэхён выбегает из дома Юнги, чувствуя, как холодные объятия опустошения разжимают свою мерзкую хватку. Ноги сами собой пружинят, а губы то и дело изгибаются предательским довольством. Чтобы не выдать своих чувств, он прикусывает нижнюю, сдерживаясь, но те упрямо не поддаются никакому контролю.       С Намджуном Тэхён знаком жалкие часы, но у того мастерски получается вывести его из равновесия, которого у него нет в принципе, только едва различимое его подобие — зыбкое и ненадёжное. Но альфа рушит даже это: то затаскивает его в дом, от которого хочется бежать без оглядки — и который, вопреки всему, кажется Тэхёну нужным, — то напоминает о разговоре, недавнем, но уже вонзившимся в глотку острыми клыками.       И самое из этого отвратительное — высмеивает его предупреждение. Да, заявление было, мягко говоря, сомнительным и, возможно, довольно абсурдным, но всё же...       Можно же было не смеяться так откровенно и снисходительно!       Эта реакция задела куда глубже, чем Тэхён готов себе признаться. Хотя, будь он менее импульсивен, смог бы предвидеть такой исход.       Тэхён всегда знал: в мире оборотней-волков изменить что-то радикально почти невозможно. По крайней мере, не за малые и ограниченные сроки и уж точно не в одиночку.       Волчьи стаи строились на вере — древней, незыблемой, освещающей саму суть их природы. Одни, как в стае Намджуна, молятся Лунному Богу Лунеару; другие, подобно Тураксану, чтят пантеон звёздных богов, а есть ещё те, кто верят, что сама природа и есть божество.       Но, сколь бы ни разнились верования в волчьих стаях, все они сходятся в одном: сила — священна, а подчинение ей — закон.       Это не просто правило, а сакральный порядок, освящённый богами и временем. Оспаривать его — не только безумие, но и грех. Да, сила могла принимать разные формы: хитрость, острота ума, твёрдость духа, — но в конечном счёте всё решало одно: кто сильнее, тот и прав.       И потому мечтать или стремиться к абсолютному равенству, а уж тем более, чтобы омеги были выше по иерархии, — всё равно что пытаться согнать луну с неба. Омеги останутся внизу не потому, что так решили альфы, а потому, что так устроен мир. Подчинение — не просто традиция, а долг перед богами и стаей. Попытка перевернуть этот порядок — не просто вызов власти, а кощунство против самой религии.       А против веры не воюют.        Чхал, правда, Тэхён на это с высокого дерева. Если бы не одно «но»…       Религия его кормит. И не только в переносном смысле, но и в самом что ни на есть прямом. Он — доминантный, сила его феромонов первозданна, и если бы эту силу не чтили, не молились на неё и на того, кто её ему даровал, не видать ему привилегий, которые у Тэхёна были с самого рождения.       Убили бы, не дав сделать первый вздох.       Но это не значит, что Тэхён готов мириться с несправедливостью. И несправедливость для него заключается не в том, что омеги стоят внизу иерархии, а в том, как это проявляется.       Одно дело — разумные ограничения. Но совсем другое — тотальное ущемление. Как, например, здесь, на землях, по которым он сейчас ступает. В этих краях омег не просто притесняли: их стирали, превращая в тени, в безгласные инструменты для удобства сильных.       Сокджин рассказывал ему об этом: омеги здесь не имели права заговорить первыми без разрешения, а в присутствии вожака — особенно. Даже шёпот, даже стон, даже предсмертный хрип — всё это считалось дерзостью, если не исходило из уст альфы. Вожак мог обратиться к омеге, но зачем? Они не принимали решений, не влияли на стаю, не отвечали ни за что, кроме чистоты полов и сносности еды.       Но самое чудовищное касалось выбора пары. Вернее, его полного отсутствия: омег не сватали, не ухаживали за ними, не ждали согласия, их просто загоняли в лес, как дичь; травили, ловили и метили клыками, а потом вязали на месте — без обрядов, без клятв, без права даже завыть от боли. Это не было союзом — это было клеймением. Утверждением власти альфы над тем, кто и так уже принадлежал стае как вещь.       Но наблюдательность Тэхёна подсказывает, что двадцать пять лет — это всё же, оказывается, достаточно долгий срок, и многое в стае изменилось. Но насколько значительно — это ещё предстоит выяснить.       Несмотря на осознание абсурдности своей «угрозы», что-то всё-таки Тэхён готов исполнить. Он не собирается просто сидеть, погружаться и мучительно тонуть в болоте своих мыслей и чувств.       — Смеётся тот, кто смеётся последним, старый хрыч, — бормочет он себе под нос, сдувая упавшую на лоб светлую челку.       Тэхён еле сдерживается от желания потереть руки, что щиплют и покалывающе зудят, а потому ускоряет шаг. Улицы поселения не пусты: встречаются редкие прохожие, и их взгляды направлены на него; они улыбаются, пытаются заговорить, но он мчится вперёд, оставляя все их попытки за спиной.       Дом Намджуна выделяется на общем фоне. Как и остальные, он одноэтажный, но значительно превосходит в размерах. Величественный, внушительный, символизирующий силу и могущество вожака стаи.       Однако одновременно в этом всём чувствуется что-то странное, даже чуть печальное. Тэхён скользит взглядом по широким окнам и просторному крыльцу… Дом, очевидно, был построен для большой семьи, для смеха толпы детей. А по итогу…       У Намджуна только один сын.       Зато какой.        Чонгук.       Чон-гук.        Имя звучит, как удар гонга: глубокое и звонкое, идеально подходит тому, кто был рождён доминантным наследником, не то что нелепое «Гуки». Но что взять с маленького ребенка, которому, видимо, нравится выдумывать забавные прозвища… Интересно, Сону уже придумал какое-нибудь ему?       Внешне Тэхён не сразу распознал в Чонгуке доминантную особь. В звериной ипостаси всё было бы очевидно: размер волчьего тела, густота шерсти, мощь клыков и когтей. Всё превосходит иных, рецессивных особей. Но в человеческом обличии Чонгук сначала показался просто крепким, чьё телосложение не уступает его отцу, но всё же немного скромнее. Да и феромоны были скрыты под запахом маленького омеги.       Осознание к Тэхёну пришло, когда альфа, явно обрадованный тем, что станет вожаком, выпустил свои феромоны, и от их силы окружающие склонили головы.       Тэхён знает, чего хочет.        Конечно, желание связать свою судьбу с новым вожаком стаи прямо на обряде передачи власти дерзкое даже по его меркам, но попытка не пытка. Да и в любом случае расположить альфу к себе — сделать первый шаг на пути к своей цели.       Радует то, что у них схожая природа.       Жаждущая. Ненасытная. Властная.       Их союз неизбежен. Если в детстве Чонгука не роняли, проблем не возникнет — альфа должен это понимать, как никто другой. И то, что их союз идеален по всем меркам и показателям ныне существующих. Остаётся лишь мягко подтолкнуть, и альфа сделает первый шаг.       А Тэхён... А Тэхён, так уж и быть, снизойдёт до согласия.       Его размышления резко обрываются, Тэхён останавливается. Дом Намджуна уже перед ним, но там стоит ранее встречавшийся ему жуткий омега. Тот стучит в дверь так громко, что звук эхом разносится по округе, а затем складывает руки на груди. В его позе читается раздражение, а в лёгкой дрожи ткани Тэхён замечает, как тот нетерпеливо постукивает ногой по деревянному полу.       Дверь приоткрывается и открывает вид на стоящего на пороге Намджуна. Его лицо выражает недовольство и крайнюю усталость. Но то, что происходит дальше, заставляет брови Тэхёна поползти вверх с необычайной скоростью: Намджун склоняет голову… и не просто кивает, а почтительно наклоняется, одновременно распахивая дверь шире.       Кто этот омега и почему вожак кланяется ему?       В Тураксане, помимо вожака и его пары, кланялись ему — Тэхёну, что не удивительно, по праву рождения — в конце концов, он занимал особое место в стае; Сокджину, но папа — дело другое, хоть и с ним всё было логично: во-первых, его муж был главным охотником стаи, а также наставником двух поколений вожаков. Во-вторых, Сокджин подарил стае посланца Тэлана́р. И последнее, но не по значению: его знания врачевания славились далеко за пределами их земель, вплоть до императорского дворца Силеа́ра.       Но чтобы сам вожак склонял голову… Это переворачивало все устои. Такого просто не могло быть — ни по закону стаи, ни по воле богов, ни по самой природе их мира.       Что же тогда происходит здесь?       Может, это обещанный омега для Чонгука? Но даже если так — разве это объясняет поклон? Нет, нет и тысячу раз нет! Никакой омега, даже предназначенный в пару будущему вожаку, не заслуживает такого унижения от альфы.       Если омега не доминантный, конечно.       Один этот жест — и все представления Тэхёна о стае Намджуна рушатся до основания.       Но не успевает он уйти в размышления и построение теорий, как краешком глаза улавливает движение сбоку от жилища Намджуна. Тэхён семенит в сторону, чтобы лучше рассмотреть, и замечает крупную фигуру, медленно выскальзывающую из дома через заднюю дверь. Несколько осторожных, беглых шагов, прежде чем фигура, стремительно удаляясь, исчезает.       Чонгук.       Он-то Тэхёну и нужен.        Альфа передвигается широкими, размашистыми шагами, и чтобы поспеть за ним, Тэхёну приходится перейти на лёгкий бег. Он стремительно оббегает дом, гадая: куда тот идёт? зачем?       За домом Тэхён замечает постройки. Чонгук лавирует меж ними, двигаясь быстро и уверенно. Одно из строений, почти самое дальнее, Тэхён сразу определяет как хлев — слишком силён запах животных. На бегу он глубже вдыхает, чувствуя резкий, терпкий запах козлиной шерсти. И не только…       «За хлевом хоть кто-то следит? Чего так несёт-то?» — беглая мысль под сморщенный нос.        За постройками сразу начинается подлесок, и альфа уверенно шагает вперёд. Тэхён старается бежать осторожно, приземляясь на носок ступни, но Чонгук уже должен был услышать его, как минимум, по сбившемуся дыханию — тело Тэхёна ещё не полностью восстановилось. Может, альфа слишком глубоко погружён в свои мысли?       Порыв ветра услужливо дует ему в лицо, принося с собой альфий запах. Теперь, когда детский аромат окончательно выветривается, Тэхён может прочувствовать его по полной. Приятный… Не то чтобы зловоние могло охладить его стремление к союзу, но… мелочь, а приятно. Мускусный, терпкий…        Но главное в этом шлейфе — ощущение силы. Тэхён бегло облизывает губы.        Запах обычных альф для него слишком лёгкий, едва щекочущий ноздри, если только не пропитан сильными эмоциями. А вот доминантных особей Тэхён никогда не встречал. В Тураксане был лишь один, и тот умер задолго до его рождения. Точнее, был убит… братом. И… отцом Тэхёна. Убит за грехи; за злодеяния, что тянулись за ним кровавым хвостом всю жизнь.       На опушке Тэхён сбрасывает обувь — она мешает, утяжеляя каждый шаг и увеличивая риск быть обнаруженным. Оставшись босым, он двигается тише, осторожно петляя между деревьями, не отрывая взгляда от Чонгука. У альфы широкие плечи, но, что необычно для его пола, тонкая талия, которая подчеркивается широким тканевым поясом, концы которого, как и плечи альфы, двигаются в ритме его шагов.       Удивительное сочетание мощи и изящества.        Неосознанно, но сосредоточенно Тэхён снова и снова прослеживает взглядом линии тела Чонгука.       Альфа резко останавливается. Тэхён мгновенно прячется за ближайшее дерево, цепляется пальцами за кору, задерживая дыхание. Отсчитав несколько секунд, выглядывает немного, замечая, как Чонгук поворачивает голову в его сторону. Профиль альфы чётко виден в просвете между стволами деревьев: покатый лоб, сильный подбородок и такая линия челюсти, на которой, наверное, при злости яростно играют желваки под загорелой кожей.       Происходящее так сильно напоминает ловлю: азарт несётся по венам, во рту Тэхёна пересыхает, а зрачки расширяются, вытесняя карию радужку.       Когда альфа отворачивается и продолжает свой путь, он, отсчитав несколько секунд, продолжает следовать за ним.       Лес густеет. Приходится быть ещё осторожнее: чаще смотреть под ноги, обходить колючие кусты, каждый неверный шаг грозит предательским треском или шуршанием. Из-за этого Тэхён временами теряет Чонгука из виду, но ветер исправно доносит его запах, не давая сбиться со следа.       С каждым шагом, чувствуя, как трава щекочет босые ступни, а ветки цепляются за одежду, Тэхёну всё сильнее хочется перекинуться в волка. В иной форме всё проще: зрение острее, движения плавнее, да и преследовать… привычнее.       Спустя несколько сотен метров лес начинает редеть, и Чонгук оказывается на виду, как на ладони. Тэхён же продолжает осторожно лавировать между деревьями, не решаясь выйти на открытое пространство. Он колеблется: быть может, стоит наконец прекратить эту затянувшуюся игру и подойти ближе?       И всё же — альфа уже должен был его заметить. Или нет? Губы Тэхёна медленно расползаются в усмешке. Даже сейчас, когда его тело не в лучшей форме: ноющее, уставшее, с забитыми мышцами… Даже в человеческом обличье Тэхён — лучший охотник.       Желание проверить реакцию альфы вспыхивает в груди неконтролируемо. Веки прищурены, язык снова касается сухих губ. Шаг, ещё один; мягко, только на носках. Расстояние сокращается, ещё немного, — и…       — Чонгук!       …где-то позади раздается громкий вскрик, и Тэхён вздрагивает прямо в тот момент, когда опускает ногу и промахивается, наступая на сухую ветку.       Ветку, что лопается на мелкие щепки с оглушительным треском.

***

      Желание сбежать, неважно куда — лишь бы туда, где царят тишина и покой, давно не покидает Чонгука. Ему приходится сдерживать это стремление, учиться принимать всё как есть и смиряться с обыденностью. Однако иногда — на самом деле очень часто — он позволяет себе поддаться этому желанию.       От папы, который, конечно, иногда ворчит, но быстро отходчив. От Хосока, который, помимо отходчивости, обладает ещё и пониманием.       От Старейшин.       Но этих брюзжащих старцев, которые постоянно ходят за ним и требуют прийти и поклониться их главе за то, что он пропустил какой-то там обряд и нарушил планы, Чонгук научился игнорировать уже давно.       А есть те, от кого сбегать себе дороже. И, как это ни парадоксально, именно от них иногда хочется бежать сильнее всего.       Первым в этом списке стоит отец: тот не стесняется проявлять строгость, не боится сказать что-то обидное или нагрузить Чонгука работой под предлогом, что воспитывает в нём, будущем лидере, силу и решимость.       А второй… Второй — Феликс. Тот, от кого Чонгук спасается поспешно и осторожно: не обращая внимания на приглушённый шёпот обеспокоенного папы, крадётся вдоль стен кухни к чёрному ходу, надеясь не попасться на глаза омеге.       Если чувство стыда и вошкалось где-то глубоко в его душе, то сегодня оно окончательно сдохло. У Чонгука нет ни сил, ни желания видеться с Феликсом до обряда; если тот вообще объявится.       Обряд… Про него Чонгук старается не думать вовсе, но даже мимолетная мысль о нём заставляет идти быстрее.       Он не глупец. По-другому быть не может; отец вскоре уйдёт в поход, и кому, как не Чонгуку, встать на его место? Предложение оставить Хосока временным вожаком, а самому отправиться с воинами, было не проявлением расчёта, а криком отчаяния.       Чонгук так надеялся, что этот момент наступит ещё не скоро: Намджуну всего сорок два, он живёт полной жизнью и может продолжать править. А он, как сын, готов делить с ним обязанности, поддерживать и учиться под отцовским началом, но взять всё бремя на себя…       Чонгук замирает, вслушиваясь в тишину: не идёт ли Феликс следом?       Омега терпелив, но Чонгук знает: за последний лунар он проигнорировал не меньше пяти его просьб. А если вспомнить, что он не явился на помолвку Ри и Союн, хотя обязан был, плюс отец тоже не отозвался на приглашение, неудивительно, что Феликс решил прийти к ним лично.       Мимо чувствительного уха проносится жирный овод. Чонгук морщит нос, отворачивается и продолжает идти вперед.       Ноги гудят, каждый шаг отдаётся тупой болью во всём теле, словно к башмакам приковали тяжёлые булыжники. Глаза режет и жжёт, в голове тягучий, затхлый туман — мысли путаются и вязнут. Бессонные сутки уже не просто дают о себе знать — верещат дурнем.       Солнце, просачиваясь сквозь плотную листву, рассыпает на тропе плешивые пятна. Их свет ленивый, будто и он устал за этот бесконечный день. Хотя для Чонгука чем дольше телится день — тем лучше. Пусть солнце застрянет в зените, он не торопится становиться тем, кем должен.       Но усталость… Она скручивает мышцы, сковывает плечи, тянет вниз, к земле. Даже буря в груди стихает. Ну ничего. Чуть меньше версты, и Чонгук настигнет своей цели; уляжется на мягкую, прогретую солнцем траву и хотя бы на пару часов забудет обо всём.       О долге. О будущем. О всём том, что неизбежно встанет перед ним, как только солнце скроется за горизонтом.       — Чонгук!        Услышав окрик Феликса, резкий и требовательный, Чонгук делает выпад вперёд, готовый перейти на бег, как вдруг — совсем близко — раздаётся громкий треск.       Чонгук резко оборачивается, да так и застывает, обнаруживая того, кого меньше всего ожидал увидеть: Тэхёна.       Тот стоит, словно дичь, застигнутая врасплох. Губы чуть приоткрыты, дыхание поверхностное, глаза — светло-карие — широко распахнуты, а голова втянута в плечи.       — Чонгук!       Судя по громкости голоса, Феликс совсем близко. К сожалению, эта часть леса не слишком густая, редкие стволы деревьев не дают надёжного укрытия: скоро омега их заметит.       Не раздумывая, Чонгук резко сокращает расстояние между ним и Тэхёном, его пальцы смыкаются вокруг тонкого запястья; кожа под ними теплая, почти горячая. Он не оставляет места для возражений, притягивая омегу к себе и глухо бросая:       — За мной.       Протиснувшись между повисшими низко ветвями, он заталкивает Тэхёна, чертыхающегося на чуждом Чонгуку языке, за широкое дерево. Опирается согнутой в локте рукой на ствол и, зажав между ним и своим телом омегу, неосознанно вдавливает его в шероховатую кору.       Немного выглянув, Чонгук замечает Феликса: тот выходит на поляну, тяжело дыша. Его пышные юбки, обычно струящиеся лёгкими волнами, теперь мятые, подол подхвачен в руках, глаза бегают по кругу, ищут.       — Что за… — только и может произнести Тэхён, перед тем как Чонгук зажимает ему рот ладонью.       — Тихо, — беззвучно, одними губами.       Феликс останавливается в нескольких аршинах от них, и Чонгук, пряча голову, ловит на себе взгляд Тэхёна и застывает.       Глаза омеги мерцают одуванчиковым полем под беспощадным липневым солнцем. Зрачки сужены настолько, что совсем теряются из виду; брови насуплены, а бледная кожа под давлением широкой ладони становится почти прозрачной.       Чонгук стискивает зубы. Феромоны Тэхёна — тяжёлые, туманят разум и давят на плечи. Ноги подгибаются, из-за чего он только сильнее придавливает хрупкое тело омеги к дереву.       — Ты заставляешь меня за тобой бегать, совсем охамел?!       Тэхён на продолжающие литься оклики Феликса вздёргивает бровь, одуванчики окутывает ночь, и Чонгук, совсем потерявшийся в своих ощущениях, читает в омежьих глазах возмущение наряду с насмешливостью.       — Чтобы тебя духи задрали, слышишь меня, волчья морда?!       Чонгук, задерживая дыхание, выглядывает из укрытия. Феликс, вдоволь насвирепствовав и продемонстрировав всю мощь своих лёгких, уже удаляется, высоко подхватив подолы длинных одеяний. Когда тот теряется из виду, Чонгук собирается убрать ладонь с лица Тэхёна, ослабить хватку…       И в тот же миг мир переворачивается.       Грудь с силой вжимается в дерево, кора впивается в кожу сквозь тонкую ткань рубахи; рука выкручена за спину так, что суставы протестуют против непривычного положения тихим предупредительным хрустом.       — Что это сейчас было? — шёпот обжигает ухо, чужие губы почти касаются мочки, и Чонгук вздрагивает, но не от боли — от неожиданности.       Он резко упирается свободной рукой в ствол, мышцы напрягает для рывка, но в тот же миг получает прицельный удар под колено, лишающий его опоры. Чонгук сползает вниз, и острые выступы коры царапают подбородок.       — Надеюсь, мы не от твоего омеги так тесно прятались? — горячее дыхание мажет по щеке, а значение слов, сказанных шипящим шёпотом, доходит до Чонгука не сразу.         — Чт-… — вырывается на выдохе, но после отвечает уже твёрдо: — Нет.       Тэхён в ответ мычит что-то неопределённое, безэмоциональное, будто бы делает какую-то мысленную зарубку, а после отпускает его руку, отходя на шаг назад.       Чонгук застывает прямо так — на коленях. Взгляд прилипает к тому месту, где остались частицы его кожи, пальцы скользят по рассечённому подбородку — не больно, но щиплет.       Глубокий вдох в попытке восстановить сбившееся дыхание наполняет лёгкие воздухом густым от сладковато-едких феромонов, и это напоминает: Тэхён — налори. Доминантная особь. А любая доминантная особь обладает в сто крат усиленной горделивостью. И, по сути, Чонгук был первым, кто нарушил те границы, которые переходить чревато.       Когти, впившиеся в дерево до самого основания, медленно втягиваются. Чонгук поднимается и разворачивается к омеге, который изучает его с нескрываемой цепкостью.       Шестнадцать лет.        Между ними — девять лет разницы. Но, глядя в эти глаза цвета пожухлых листьев — янтарные, с тёмными прожилками на краях радужки, — Чонгук не чувствует её. У него почти что такая же разница с Чимином, но от того веет вьюностью за версту, как и в целом от всех его сверстников.         А от Тэхёна… Статью. Но не холодной; обжигающей.       — Зачем ты следил за мной? — хмуро спрашивает Чонгук.       — А зачем мы прятались от того омеги? — под вскинутые и затерянные под светлой челкой брови, будто его вопрос куда важнее.       Тихо фыркая, Чонгук поворачивается спиной к Тэхёну и продолжает идти туда, куда он собирался изначально.       — Мы не договорили… — тихо, но настойчиво раздаётся сзади под сопровождение мягкого топота босых стоп.       Босых?       Чонгук останавливается и оборачивается. Действительно: босые.        — Почему ты без обуви?       — Ну… — Тэхён подходит ближе и начинает теребить траву пальцами ног. — Давай мы сделаем вид, что мне так больше нравится, а?       Какой утомительный разговор.        — Так и куда мы идём? — опять слышится позади, стоит пройти несколько аршин.       Чонгук поджимает губы. «Мы»? Вообще-то это он идёт, а омега почему-то следует за ним. Благо хоть в тишине. Краем глаза Чонгук замечает, как голова Тэхёна повёрнута в его сторону, а кожей так и чувствует, как омега исследует его тело с головы до ног. И чего смотрит?        Он-то обут.       Но, кажется, тишина — благость только для Чонгука, потому что уже через несколько мгновений слышится:       — Так. Ладно. Я следил, потому что хотел познакомиться.       Чонгук на неожиданное заявление даже притормаживает.        — Познакомиться?       Знакомы же уже вроде. Тэхён кивает, вглядывается серьёзно и так же серьёзно проговаривает:       — Нормально познакомиться с тем, кто уже сегодня станет моим вожаком.       Чонгук на эти слова морщится, кивает, не находясь с ответом, и продолжает путь. А можно как-то об этом не напоминать? Знай он, какие планы строит омега, не стал бы прятаться с ним под деревом, обернулся бы в прыжке и дал стрекача без оглядки.       — Меня зовут Ким Тэхён, — омега шустро обгоняет и принимается идти задом наперёд. А ещё руку зачем-то протягивает.       — Я знаю.       Тэхён цокает языком, не сдаваясь:       — Нормально познакомиться.       — Чонгук.        — А фамилия? — Тэхён выдыхает, рука его опускается, и в глазах мелькает что-то вроде разочарования.       И зачем протягивал?       — У нас их нет.       — А, точно… — под короткий кивок.       И вновь благая тишина. Чонгук прикрывает глаза, вдыхает полной грудью. Пахнет травой, нагретой солнцем, и цветами — их аромат пробивается даже сквозь южный ветер, дующий в спину. Поле уже близко.       — Так зачем мы прятались от того омеги?       Похоже, Лунеар специально подсовывает Чонгуку тех, кому проще ответить, чем промолчать, а то изведут. Сколько можно?       Сначала Чимин — с щенячества носился за ним хвостом, засыпая вопросами. Потом брат, Юнги… Но тут Чонгук и сам ошибся — наивно решил, что молчаливый омега станет ему хорошим другом. Оказалось, молчаливым тот был только с лунар, а потом — не заткнёшь. А скоро ещё и близнецы подтянутся…       «А можно куда-то переехать? Может, к деду?»        — Феликс ответственен за подготовку к обряду, — бросает Чонгук, чувствуя, как взгляд Тэхёна прожигает его щёку.       — Мгм… Ох! Кстати, я хотел не только познакомиться, но ещё и извиниться.       — Уже зажило, не страшно.       — Не понял…       — Ну, за то, что поцарапал.       — Кого поцарапал?       — Меня.       — Когда?       — Подбородок, — Чонгук резко останавливается и тычет пальцем в свой подбородок, заставляя Тэхёна тоже затормозить.       — Хороший подбородок, но я вообще-то не об этом, — и вздыхает устало.       Чонгук повторяет за омегой. Он теряется в смысле разговора и не только в нём. Кто он? Где он? Куда он вообще шёл?       Ещё больше теряется, когда чувствует внезапное касание тонких и горячих пальцев к своей руке, которую уже через миг сжимают в тонкой и горячей ладошке. Чонгук смотрит на это оторопело, а Тэхён тем временем делает шаг ближе, голову слегка наклоняет, ловя его взгляд, и тихо, с ноткой грусти проговаривает:       — Ты, наверное, мечтал о других условиях своей церемонии по принятию статуса вожака. Это должен был быть поистине праздничный, великий день…       Великий, а как же. На деле же — точь-в-точь как Чонгук и представлял: одна сплошная головная боль.       — …но из-за меня, — кончик языка проходится по нижней губе, а на выдохе срывается горькое: — всё будет сумбурно и омрачено уходом добровольцев.       Чонгук неосознанно обхватывает ладонь омеги пальцами, накрывает её сверху второй рукой и слегка сжимает. Карие глаза Тэхёна скользят вниз, к их переплетённым рукам, а на лице появляется улыбка — лёгкая, едва тронувшая уголки губ.       — Не стоит извиняться за то, над чем не властен. Тем более в твоем случае… — Чонгук поджимает губы, не решаясь озвучить ужасное вслух.       Чувство вины — едкий дым. Въедается во всё, что успеет. В каждую мысль, каждую часть твоей души. Отравляет все воспоминания, вплоть до тех, что когда-то были светлыми. Оно гложет с такой силой, что превращает прошлое в яму, а будущее — в бесконечное искупление, которого всё равно никогда не будет достаточно.       И даже если прощают другие, ты сам себе не простишь никогда. Ибо вина не про осознание ошибки; это наказание, которое ты добровольно носишь на себе, как клеймо, ставшее частью твоей плоти.       Чонгук уверен — в омеге его полным-полно. За то, что здесь, в безопасности, пока другие — часть его семьи — страдают. А потому он решает отвлечь омегу, приоткрыть свою правду.       Хотя в его случае лишь жалкую крупицу:       — Да и я, если честно признаться, скорее мечтал, чтобы этот день наступил как можно позже или вообще не наступил.       Тэхён вскидывается, его улыбка сначала становится шире, а затем застывает, становясь деревянной.       — Прости?..       Тяжело вздыхая, Чонгук отпускает омежью ладошку и продолжает идти вперёд. Осталось совсем немного: впереди участок, где прошлым летом из-за небывалой жары вспыхнул пожар. К счастью, тогда его удалось вовремя потушить. Сейчас на месте обугленных деревьев раскинулась молодая поросль рябин — хрупкая, но упрямая. А прямо за ней…       Чонгук выходит на своё излюбленное место: поле одуванчиков, что скромно выглядывают своими яркими шапками из высокой травы.       — Быть вожаком — морока, — продолжает, пробираясь сквозь густые заросли зелени, — и огромная ответственность. Как строить свою жизнь, если ты в ответе за жизни других?       Позади раздаётся шорох — резкий, нервный. Чонгук оборачивается и замечает, что Тэхён остановился на полпути: его светлые волосы, прежде небрежно растрёпанные, теперь торчат в разные стороны, а на лице застыло странное выражение.       — Что-то случилось?       — Нет, я… — Тэхён прокашливается, поспешно догоняя Чонгука. — Страх перед ответственностью… это нормально.       Его голос звучит глухо, будто слова даются ему с трудом. Чонгук небрежно пожимает плечом и делает ещё несколько шагов, прежде чем плюхается на землю; заводит руки за голову, откидывается на спину, чувствуя, как трава щекочет кожу. Солнце, словно одуванчики из-за длинных стеблей, скромно выглядывает из-за облака, но даже его приглушённый свет всё равно вынуждает Чонгука зажмуриться.       — Но это же можно решить, правда? — Тэхён нарушает тишину, из-за чего Чонгуку приходится приоткрыть один глаз. Омега присаживается рядом, спину держит так прямо, будто проглотил палку, ручки на коленки сложены, пальцы теребят полы шорт. — Тебе нужна достойная пара рядом. Тот, кто поддержит тебя, кто возьмет часть обязанностей на себя. Тот, кто…       Мученический стон слетает с уст Чонгука произвольно, да так, что он даже не успевает это осознать. Зато Тэхён успевает нахмуриться ещё больше и напряжённо спросить:       — Что такое?       — К заре надо выбрать того, кого я возьму в сариана́ры…         Надо было всё-таки от омеги драпать. Сейчас бы лежал один, следил за редкими пушистыми облаками и воображал себя где-то там, среди этой белой безмятежности…       — В кого? — Тэхён наклоняется вперёд, и Чонгук чувствует на себе его пристальный взгляд даже сквозь сомкнутые веки.       — Сариана́ры.       — Повторение не делает это слово понятнее, — сухо замечает Тэхён.       Справедливо. Чонгук кидает короткий взгляд на омегу, что смотрит на него все так же пристально: ответа ждёт. Да как тут ответить-то? Чтобы ещё и понятнее было для того, кто слышит это впервые, если с детства знаешь слово как само собой разумеющееся.       — Это… партнер? — выдаёт первое, что приходит в голову.       Реакция омеги мгновенна — спина выпрямляется ещё больше, глаза вспыхивают странным огнём, а на выдохе срывается воодушевлённое:       — Пара?       — Нет, — Чонгук мотает головой и поджимает губы, ища в своей голове что-то более подходящее. — Союзник? советник?       — Ммм, — глаза омеги тухнут в задумчивости, аккуратный носик морщится. — И у тебя есть… кандидаты?       — Я не думал об этом. Сарианар — это не просто советник. Это навсегда. Тот, кто будет понимать тебя, чувствовать тебя… — Чонгук трёт место там, где уже на заре будет стоять метка.       Тэхён кидает взгляд на его запястье.       — Помеченный альфа, — шепчет себе под нос омега. — У Намджуна и..       — Хосока.       Короткий кивок и пылкое:       — …стоят метки. Вы так скрепляете союз между вожаком и сарианаром?       — Да.       — Папа мне такого не рассказывал, — недовольным фырком.       Тэхён приподнимается, поворачивается всем телом, подползает ближе на коленях и садится на пятки. Чонгук отмечает в его движениях жадное любопытство.       Всё-таки есть в омеге что-то от вьюношества.        И тут же Чонгук ловит себя на том, что уголки его губ предательски дёргаются вверх. Особенно когда Тэхён обрушивает на него бурный поток вопросов, сменяя их рассуждениями:       — Откуда это пошло и почему именно метка? Ведь формально это просто должность…       Голос звучит шипяще, но не как когда окрашиваются эмоциями; кажется, что омега вот-вот сорвётся на родной язык.        — Что, если со временем, ну, лет через несколько, тебе как вожаку перестанет подходить твой советник, что тогда делать? Хотя метки надо периодически обновлять, даже на запаховой железе. Можно вообще взять другого потом?       — Я же сказал — навсегда, — улыбка на лице Чонгука тухнет.       Он прикрывает глаза, кусая внутреннюю сторону щеки, переворачивается на бок, спиной к омеге, и подкладывает согнутую в локте руку под голову.       — Выбор сарианара — это первое испытание. Первое и самое важное решение для вожака. Ошибёшься и будешь жить с этой ошибкой долгие годы. Сарианар — это не просто должность, это роль каждого в союзе. И метка — знак обета, что вы будете защищать друг друга и доверять... Безоговорочно.       Только когда воздух с шумом втягивается в лёгкие через плотно стиснутые зубы, Чонгук осознаёт, что выпалил всё на одном дыхании.       — Врох, ксилтракс... Морк ше вир…       Чонгук стискивает ладони в кулаки, ощущая, как по коже пробегает дрожь.       Красивый язык. Рычащий, но не угрожающе, скорее похожий на хриплое урчание.       — Что это значит? — спрашивает Чонгук тихо.       — Не важно, я так, сам с собой, — Тэхён небрежно отмахивается, чтобы тут же заинтересованно спросить: — И что, у тебя нет даже приблизительного пони…       — Нет, — отрезает, предугадывая.       И это чистая правда. Как бы Чонгук ни сопротивлялся, обряд придётся пройти, а сарианара — выбрать. И кандидатуры действительно нет. Не из упрямства, а потому, что ни с кем из альф у него нет даже подобия дружбы.       Чимин? Не в счёт, тот совсем ещё щенок. И дело не в возрасте, а в нраве: шумный, навязчивый, сам себе на уме. Не слушает никого, кроме ветра в собственной голове, который вечно шепчет ему найти приключение на задницу и лишиться хвоста.       Намсук? С ним хоть какое-то приятельство… Ответственный, умный, работяга. Но альфа не станет частью стаи Чонгука; по крайней мере, пока не вернётся из опасного похода.       Если вернется.        И всё это — только коротко и ёмко — Чонгук и говорит Тэхёну в надежде, что тот поскорее утолит своё любопытство и оставит его одного. Но омега задаёт вопрос, от которого распахиваются глаза:       — А омега не может стать сарианаром?       Чонгук рывком принимает сидячее положение, поворачивает голову к Тэхёну, кусая губы.       Омега — и сарианар? А такое вообще возможно?       Перед глазами всплывают образ отца и Хосока: альфа и альфа, сила и сила. Так было, так есть, так... должно быть? Когда речь заходит о правлении. О власти.       Чонгук фокусирует взгляд, скользит им по Тэхёну: угловатому, хрупкому, но, помня чётко очерченные мышцы, — всё-таки сильному телу в ярком одеянии с чужого плеча, осматривает светлую шапку волос, тонкую шею…       Пока не запинается о серьёзный взор.       Но сила же бывает разной, так ведь? Способность удержать чью-то другую — это же ведь тоже можно считать силой? Даже если это происходит неосознанно…       Но не успевает Чонгук ухватиться за зреющее озарение, напряжённую тишину разрезает громкий и недовольный папин оклик:       — Чонгук!