Обретённые

      — Чонгук!       Резкий пронзительный вскрик нарушает напряжённую тишину, заставляя Тэхёна, ожидавшего ответа на свой вопрос, вздрогнуть. Голова сама собой поворачивается в сторону источника шума, а глаза бегают: высматривают.       Со стороны невысоких, колышущихся саженцев рябины показывается фигура. Присмотревшись, Тэхён различает омегу. Беременного. Тот, словно чувствуя чужой взгляд, мгновенно останавливается, его глаза — тёмные, внимательные — впиваются в Тэхёна. Лицо омеги искажается недовольством, ноздри чуть раздуваются, а вздёрнутый нос, выражает, кажется, всё вселенское презрение.       — Что такое, пап? — голос Чонгука звучит спокойно, но в нём сквозит такая многовековая усталость, будто он не по лесу гулял, а в одиночку дом достраивал.       «Пап?» Боги всемогущие…»       Тэхён прилагает неимоверные усилия, чтобы сохранить на лице непроницаемое выражение, но чувствует, как маска трещит по швам. Каждая фраза, вылетевшая изо рта Чонгука, каждый его жест грозят Тэхёну не просто потерять всякое обладание, а уничтожить его бесследно.       От волка не жди ягнёнка. Но Чонгук не просто пошёл в Намджуна, нет, он переплюнул его во сто крат.       Тэхён, зарываясь ладонями в густую, прогретую траву, судорожно сжимает пальцы, чувствуя, как острые травинки впиваются в кожу.       Не время. Не место. Сейчас нельзя давать волю эмоциям, рвущимся наружу.       — Пора готовиться, Чонгук, — произносит омега, и его голос, хоть и негромкий, звучит требовательно. При этом тот не сводит своего прищуренного, изучающего взгляда именно с Тэхёна.       Чонгук с тихим вздохом, больше похожим на стон мученика, поднимается с земли. Трава шуршит под его весом, когда он, отряхивая штаны от налипших лепестков одуванчиков и мелких насекомых, направляется к омеге.       — И побудь с отцом, ради всего святого, — бурчит омега, когда альфа подходит к нему ближе, и двумя пальцами щипает того за щёку, оттягивая.       Всё это выглядит так, будто Чонгук — нерадивый щенок, которого нужно постоянно наставлять.       «Только не морщись», — приказывает сам себе Тэхён, держась из последних сил.       — Ты не идёшь? — Чонгук оборачивается на него.       — Нет, я… ещё тут посижу, — отвечает, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более ровно и безразлично, хотя внутри…       И в это мгновение, всего на долю секунды, радужка глаз Чонгука вспыхивает недовольством. Но вспышка эта гаснет так же быстро, как и появилась. Альфа лишь коротко, почти небрежно, кивает, разворачивается на пятках своих грубых башмаков и, не сказав больше ни слова, уходит прочь.       Тэхён хмыкает мысленно, провожая его взглядом. Весь их недолгий разговор Чонгук демонстрировал мимикой и жестами дикую усталость, а тут… Явное, неприкрытое недовольство. Тем, что Тэхён остаётся здесь один. И как бы ему ни хотелось тешить себя мыслью, что это всё потому, что он, Тэхён, такой неотразимый и шикарный, интуиция подсказывает — причина кроется в чём-то совершенно другом.       В чём-то, чего он пока не понимает.       Чонгук скрывается из виду первым, в то время как беременный омега продолжает буравить Тэхёна взглядом, на что тот в ответ не отводит свой, принимая этот молчаливый вызов. В груди рвётся желание колко спросить, чего на него так пялятся, но Тэхён смиренно молчит, продолжая сжимать кулаки до боли в костяшках.       Возможно, этот омега, в отличие от своего сына, не считает, что всё произошедшее и происходящее сейчас неподвластно Тэхёну. Всё же, как ни крути, а именно он привел свою беду, свои проблемы в чужой, доселе спокойный дом, нарушил их размеренный уклад.       «Ну, извините, не специально же!» — фыркает в мыслях Тэхён.       — Не задерживайся и… — всё-таки нарушает затянувшуюся давящую тишину омега, его голос ровный, но с ледяными нотками, — …приведи себя в порядок, — и окидывает Тэхёна быстрым, оценивающим взглядом с ног до головы, а во взгляде этом читается явное неодобрение.       Тэхён не сдерживается, позволяет себе короткую кривую усмешку и, кивая, отвечает с преувеличенной любезностью:       — Будет сделано.       Открыто хамить папе — у Чонгука, оказывается, есть папа, живой и вполне себе властный, а Тэхён-то, наивный, полагал, что Намджун — вдовец, — альфы, на которого у него весьма обширные и далеко идущие планы, себе дороже. Он не знает, как заведено здесь, в этой глуши, но в его родном Тураксане, да и в Силеаре альфы, особенно молодые, до смешного привязаны к своим родителям-омегам.       Судя по тому, что Тэхён услышал и увидел за сегодня, Чонгук из своего детства так и не вылез, несмотря на внушительные габариты и статус.       Беременный омега удовлетворённо — или Тэхёну так кажется? — кивает на его ответ, наконец разворачивается и медленной, но уверенной походкой направляется вслед за сыном. Его силуэт постепенно скрывается за теми же саженцами рябины, оставляя Тэхёна в полном одиночестве.       Он отсчитывает пару долгих, тягучих секунд, всеми силами стараясь обуздать бурлящую ярость, клокочущую в венах горячей лавой. Тэхён слышит, как гулко стучит кровь в ушах, чувствует, как напрягаются все мышцы.       Шестьдесят три…       Воздух вокруг сгущается, становится тяжёлым, как перед грозой.       Клыки и когти сдержать уже не получается, тело само реагирует на внутренний шторм. Острые кончики клыков несильно, но ощутимо впиваются в нижнюю губу до солоноватого привкуса крови. Когти удлиняются и вонзаются во внутреннюю сторону ладоней, прорывая кожу. Боль немного отрезвляет, но лишь на мгновение.       Девяносто семь…        Каждый удар сердца отдаётся в висках мучительной пульсацией.       Тэхён рывком поднимается с примятой зелени, разворачивается на пятках так резко, что под ногами взметается маленький вихрь из обломков травинок и лепестков, и принимается напряжённо, отрывисто шагать, не разбирая дороги. Каждый его шаг отдаётся тяжёлым набатом в пульсирующих висках, вбивая в мозг непрошеные мысли.       Сто двадцать…       Достигнув первого попавшегося дерева, старой, корявой сосны, Тэхён позволяет низкому, гортанному рыку вырваться из самой глубины груди и со всего размаху бьёт по стволу растопыренными пальцами, на которых уже вылезли острые когти. Кора трескается, разлетаясь мелкими щепками, обнажая светлую древесину.       — Я надеялся, что этот день никогда не настанет… — хрипит Тэхён, слова смешиваются с новым рычанием.       Тэхён дерёт кору безжалостно, не обращая внимания на острые занозы, впивающиеся под когти и в разодранные ладони. Он рвёт её полосами, сдирает кусками, пока пальцы не начинают кровоточить. Алая кровь смешивается с липкой смолой, выступившей на дереве.       Когда от коры на значительном участке не остаётся почти ничего, а из изувеченного ствола медленно густыми каплями стекает смола, Тэхён, тяжело дыша, отступает на шаг и, шатаясь, бредёт дальше, куда глаза глядят, сквозь подлесок, ломая сухие ветки.       Он пинает ногами всё, что попадается на пути: вывороченные корни, покрытые мхом камни, гнилые пни. Полосует когтями стволы молодых деревьев, что неосторожно попадаются под его разъярённую руку, срывает листья с кустов — ему не важно, что разрушать, лишь бы выплеснуть эту чёрную, душащую ярость.       — «Быть вожаком — морока…»       Морока! Это слово, произнесённое Чонгуком с такой вселенской усталостью, теперь эхом отдаётся в голове Тэхёна, подпитывая его огонь. Морока?!       «Чонгука в детстве всё-таки роняли… И не раз, похоже…» — проносится язвительная мысль.       Доминантный альфа! Наследник! Будущий вожак!       Смех, да и только.       Отчаяние и бешенство накатывают волнами, сменяя друг друга. Тэхёну так хочется разразиться оглушительным криком, таким, чтобы голос стёрся до хрипа, до боли в пересохшей глотке, до ощущения, что вот-вот выплюнешь собственные лёгкие.       Контроль, контроль! Он должен держать себя в руках!       Тэхён впивается клыками в и так прокушенную губу, пытаясь унять дрожь, бегущую по телу. Он с силой пинает очередной камень, попавшийся на пути, и тут же мычит от резкой, пронзительной боли в стопе. Кажется, палец на ноге сломан.       Плевать. Совершенно плевать.       Периферийным зрением Тэхён улавливает нечто странное. Замирает, прищуривается, всматриваясь в просветы между деревьями. Легкий, еле уловимый запах дыма, не кострового, а скорее застарелого, въевшегося в древесину, щекочет ноздри. Неосознанно, ведомый любопытством, он делает шаг вперёд, потом ещё один. Дом?       Осторожно выглядывая из-за сосны, Тэхён убеждается — и правда дом. Если, конечно, это убогое, покосившееся строение вообще можно удостоить таким названием. Даже бывший дом его папы выглядит дворцом по сравнению с этой развалюхой.       Тэхён подходит ближе, не переставая осматриваться. Стены, сложенные из грубо отёсанных, почерневших от времени и сырости брёвен, местами зияют щелями, кое-как заткнутыми пучками мха и какими-то грязными тряпками. Крыша, просевшая под собственной тяжестью, покрыта смесью старой соломы и обрывков звериных шкур, сквозь которые, несомненно, просачивается любой мало-мальски приличный дождь. Дверь из нескольких сколоченных неровных досок приоткрыта.       Покрутившись на месте, Тэхён замечает рядом с жалкой постройкой две криво вбитые в землю палки, между которыми натянута верёвка, сплетённая из длинных жёстких листьев какого-то болотного растения. Ага, сушка вещей. Понятно.       Неподалёку валяется небольшая кучка дров. Тэхён щурится, озадаченно присматриваясь: поленья разной длины и толщины, с неровными рваными краями, будто их не топором рубили, а… ломали или даже разрывали вручную.       — Что ты тут делаешь? — раздаётся позади низкий, хриплый, будто простуженный голос, заставляющий Тэхёна резко вздрогнуть и обернуться.       Перед ним стоит альфа. То, что это альфа, можно определить по одному только его виду, ещё до того, как обоняние улавливает горькие феромоны. Он огромен, выше и шире в плечах даже самого Намджуна.       Незнакомец одет в грубую одежду из плохо выделанной кожи и плотной ткани. Его силуэт напоминает медведя, вставшего на задние лапы. Но, несмотря на внушительные размеры, альфа стар. Очень стар.       Длинные седые волосы, спутанные и густые, спадают на широкие плечи, клочковатые брови на морщинистом лице нависают над глазами, цвет которых трудно различить в тени. Тэхён невольно склоняет голову набок, изучая их. В этих глазах нет явной злости, но ощущается глухая, застарелая властность и плохо скрываемое недовольство. А тонкие морщинки, лучиками расходящиеся от внешних уголков и опускающиеся вниз, придают взгляду альфы грустное, почти тоскливое выражение.       — Разве запрещено? — Тэхён пожимает плечами, продолжая изучать альфу.       В больших, мозолистых руках, покрытых шрамами и вздувшимися венами, тот держит тушку барсука и старое деревянное ведро, до краёв наполненное водой.       — Это ведь территория стаи, а у вас здесь, как я погляжу, вообще нет заборов. Вот я и хожу, где хочу. В конце концов, я ведь почти член стаи.       Альфа вздыхает шумно, с рыком. И, не удостоив Тэхёна ни словом, ни взглядом, скрывается в своём убогом жилище. Гудит, гремит чем-то, отчего Тэхён, не сдерживая любопытства, медленно приближается к порогу и выглядывает из-за приоткрытой двери; глаза почти сразу щурятся от полумрака. Внутренняя обстановка оказывается ещё хуже: всё в пыли и паутине, ни намёка на мебель, только груда шкур, сваленных в углу, и разбросанный хлам, обломки дерева, обрывки ткани и кости с остатками мяса. А ещё из дома исходит затхлый запах сырости и чего-то кислого.       Только Тэхён хочет поморщиться и передёрнуть плечами, как фигура альфы показывается в дверном проёме.       — Пшёл отсюда, нечего глазеть, — ворчит, выходя наружу.       Тэхён рефлекторно отступает назад, пропуская, и замечает, что ведро в руках альфы сменилось на потрёпанный глиняный горшок.       — Гостеприимством вы не отличаетесь, — хмыкает в широкую спину. — А можно вопрос, а почему вы живёте в таком… ужасе?       В ответ — молчаливое игнорирование. Ну и ладно.       За домом — неглубокая яма, обложенная камнями. В центре из плоских камней возвышается башенка. Судя по слою золы и пепла, здесь альфа разжигает костёр.       Старик ставит горшок на верх башенки, затем снова пропадает за углом дома. Берёт охапку поленьев, а после возвращается к яме, садится на корточки, берёт одно из поленьев и, не прилагая видимых усилий, ломает его толстыми пальцами; древесина с хрустом поддаётся, рассыпаясь на щепки. Одна за другой они летят в яму, некоторые он закидывает в просветы между камнями башенки. Потом альфа наклоняется, подбирает клочок сухого мха и обломок деревяшки. Несколько быстрых движений — деревяшка трётся о камень, сначала медленно, потом всё быстрее, и вот в складках мха вспыхивает искра. Альфа кидает его к щепкам, и огонь жадно перекидывается на сухую древесину, разгораясь с тихим потрескиванием.       Ещё несколько ходок в дом — и вот в его руках появляется кривая застаревшая кружка, массивный половник, горсть тёмных ягод и пучок ароматных трав. Посуда кидается на землю, ягоды и травы закидываются в горшок. Последний раз альфа возвращается с добычей — и вот уже барсук с глухим стуком падает рядом с костровищем, вслед за ним альфа кладёт… нож. Хотя вряд ли это можно назвать ножом: просто заострённый камень, грубо сточенный с одного края.       Всё это время Тэхён ходит за ним по пятам, внимательно разглядывая. Всё происходящее выглядит одновременно странно и дико интересно: кто этот альфа? Почему живёт в таких условиях?        Именно так Тэхён и представлял себе изгнанных, выживающих только за счёт собственной силы и того, что даёт природа, но альфа явно к ним не относится: всё же это действительно ещё территория стаи. Тэхён бы заметил, если бы пересёк границу.       Когда из горшка начинает подниматься пар, воздух наполняется горьким ароматом, перебиваемым сладко-кислой ноткой ягод. Альфа садится у костровища, берёт в руки заострённый камень и, не торопясь, делает продольный разрез на шее барсука. Только теперь альфа обращает своё внимание на Тэхёна, усаживающегося напротив, и старые глаза, холодные и оценивающие, проходятся по его телу.       — Твои руки в крови, — бросает низким рокочущим голосом и кивает.       Тэхён хмурится и опускает голову, разглядывая свои ладони. Действительно…. Он так погрузился в наблюдение за альфой, что совершенно забыл недавнюю вспышку слепой ярости. Тупая, ноющая боль от десятков мелких, но острых заноз, впившихся глубоко под ногти и в подушечки пальцев, заставляет его поморщиться. Тэхён принимается сосредоточенно, одну за другой, выковыривать их.       — Бывает, — отмахивается, не поднимая головы и пожимая плечом. А что ещё тут скажешь? Не рассказывать же, как его довели до белого каления?       Так, в полном молчании, проходит несколько минут, заполненных лишь работой рук: альфа продолжает сноровисто и деловито свежевать барсука, отбрасывая в сторону окровавленные куски шкуры, а Тэхён, закусив губу, методично извлекает из кровоточащих ран занозы. Мерный треск сучьев в костре, тихое бульканье варева в горшке и смесь запахов: густой смолистый дым, кислинка ягод и кровь. Всё это действует на удивление успокаивающе, погружая Тэхёна в какое-то отстранённое, туманное состояние, похожее на транс.       — Так и будешь здесь сидеть? — неожиданно прерывает тишину альфа.       Он отрезает от туши солидный кусок мяса, откладывает нож и, недолго думая, с утробным, влажным чавканьем вгрызается в сырую плоть. Струйка крови стекает по его подбородку, пачкая.       — Да я же не мешаю. Еду и варево ваше не прошу, — сглатывает, морщась. Признаться, сырое мясо Тэхёну никогда не нравилось.       Он вновь переводит внимание на свои руки, думая, что нужно где-то их помыть. Возвращаться к Юнги с окровавленными ладонями — не лучшая идея, лишних вопросов не хочется.       — Да и обряд назначен только на заре, так что… — добавляет, вытирая ладони о траву.       — Святотатство и никому не нужная спешка, — альфа буквально выплёвывает слова вместе с недожёванным куском мяса, который падает на землю. Морщинистое лицо искажает гримаса презрения. — Обряд должен проводиться исключительно в полнолуние.       Тэхён на эту отповедь хмурится, вскидывается и так же плюёт в ответ:       — Моей стае нужная. У них нет времени на ожидание полнолуния. И хорошо, что Намджун это понимает.        — Намджун – неотёсанный щенок, ничего он не понимает, — желчно бросает альфа и встаёт с места. Глаза Тэхёна непроизвольно расширяются от услышанного; ну ничего себе заявления о своём же вожаке… Так мог говорить только тот, кто либо совершенно безумен, либо… — Было бы больше ума, кинул бы тебя под Чонгука и закрыл бы глаза на естественный порядок вещей.       — Естественный? — рычит Тэхён, так же поднимаясь на ноги.       — Сильный поглощает слабого. Это суть природы. Раз твой вожак подох, не сумев спасти свою стаю, значит, так и должно было случиться. Нечего другому вожаку лезть не в своё дело и отбирать законную добычу.       Голос альфы звучит холодно и безжалостно, отчего внутренности Тэхёна буквально вскипают. Приток забурлившей яростью крови ударяет по мозгам, он чувствует, как лицо и шея покрываются красными, зудящими пятнами.       «Думать. Думать», — приказывает себе. Поддаться вспыхнувшей злости будет слишком опрометчиво.       Но то, что Тэхён отчаянно прокручивает в голове слова альфы, от которых только и хочется, что рычать и рвать, не делает ему службы. Он ещё раз внимательно осматривает альфу, слегка наклоняя голову вбок.       Шрамы… Множество шрамов. От каких-то незначительных ранений кожа оборотней затягивается быстро, почти бесследно, будто и не было их никогда; слава Богам за улучшенную регенерацию. Но всё же это не делает их полностью невосприимчивыми к глубоким, серьезным увечьям. На руках этого альфы их множество, и это явно не следы от неосторожной ручной колки дров вручную или ловли на крупьё.       Он воин. Опытный боец, прошедший не одну битву. И то, с каким знанием дела, с какой уверенностью в своей правоте говорит этот альфа о «законной добыче», о праве сильного… Он не просто боец.       Он — завоеватель.       — И какой ценой? — фырчит альфа, прерывая его размышления. Он нагибается, берёт половник, кружку, черпает варево и неспешно наливает себе его, не прекращая поток отвратных, ядовитых слов: — Забрать сильнейших альф со своей территории? Ослабить свою стаю? И ради чего? Ради того, чтобы спасти омежку, которого не успел повязать в молодости. Тьфу! — и альфа с отвращением смачно плюёт в костёр, выпрямляясь. Слюна шипит на раскалённых камнях.       Желание обратиться, почувствовать, как мышцы наливаются силой, накинуться на этого ублюдка, впиться в дряблую глотку, ощутить горячий, пульсирующий ток густой, горькой крови, заполняющей пасть, и наблюдать, как жизнь медленно уходит из его никчёмного тела, неимоверное, почти непреодолимое.       Но сдерживаемое лишь каким-то чудом, последним оплотом разума.       — Как вас зовут? — вырывается у Тэхёна сквозь плотно сжатые зубы и удлинившиеся клыки.       Он должен знать. Он почти знает. Ему нужно лишь подтверждение своим догадкам.       — Поражаюсь невоспитанности нынешнего помёта, — альфа гундит, делая большой шумный глоток из кружки, отчего часть варева стекает по его подбородку. — Только сейчас удосужился спросить. Пороть щенков надо, а лучше разок запереть…       — Как. Вас. Зовут.       Тэхён делает шаг, ещё один. Огибает костровище, направляясь к альфе. Тот поначалу смотрит на него с превосходством, но лишь до тех пор, пока Тэхён не подходит вплотную. Стоячая смесь запахов мешала, не сразу дала почувствовать, как тяжёлые доминантные феромоны Тэхёна сгущаются в воздухе. Но теперь… Теперь, когда Тэхён буквально фонтанирует ими, альфа это чувствует.       Жаль, что не в полную силу. Тэхён сам это ощущает: из-за усталости, из-за дикой нервотрёпки за весь день они недостаточны, чтобы мгновенно сломить волю, парализовать, заставить пасть на колени; но чтобы заставить жилку на лбу альфы учащённо забиться, дыханию стать тяжёлым, прерывистым, а телу начать сопротивляться — этого вполне достаточно.       — Моё имя Дживон, — выдавливает альфа наконец.       — Оте-ец…       Маленький Тэхён ёрзает на коленях у отца, беззаботно болтая ножками и постукивая пятками по его крепким голеням. Его взгляд прикован к Сокджину, который сосредоточенно обрабатывает раны незнакомого подростка.       Этого паренька совсем недавно едва не угораздило оказаться под колёсами проезжающей мимо гружёной телеги — сам виноват, зазевался. Они с отцом как раз забрали папу с работы, но не успели пройти и пары кварталов, как стали невольными свидетелями этого происшествия.       С подростком, впрочем, всё в порядке. Он успел отпрыгнуть в последний момент, но упал, разодрав колени и локти до крови. Папа тут же бросился на помощь, а Тэхён с отцом устроились на ближайшей лавочке в ожидании.       — А почему папа так кривится? — спрашивает Тэхён, хмурясь. — Он никогда так не кривится, а сейчас кривится. От этого альфы воняет, да?       Широкая отцовская ладонь ложится ему на макушку, взъерошивая волосы, затем сползает к растопыренным ушкам и слегка пощипывает их. Тэхён недовольно взвизгивает, скорее от щекотки, чем от боли, и начинает стучать пятками ещё усерднее, выказывая своё возмущение. Могучая грудь, на которую он опирается спиной, вибрирует — из неё вырывается еле сдерживаемый смех.       — Ну почему-у-у?.. — не отступает, когда взгляд снова цепляется за поджатые губы папы и его сморщенный нос.       Сокджин тем временем тихим, но непоколебимо твёрдым голосом успокаивает всхлипывающего подростка:       — Прекрати дёргаться… Джихвон. Потерпи всего пару минут, я сейчас наложу лёгкие повязки, и мы закончим, обещаю.       — А-а-а! Я понял! — Тэхён хлопает себя по лбу, довольно улыбаясь своей сообразительности. — Папе не нравятся слабаки! И правильно, мне они тоже не нравятся!       — Ох ты мой забияка… — басит отец, звонко целуя его в макушку. — Нет, папа кривится не поэтому.       Голос альфы становится серьёзнее, и Тэхён ёрзает у него на руках, разворачивается, чтобы заглянуть ему в глаза. В них — грусть и немного злости.       — Просто имя этого альфы… похоже на имя того, кто когда-то очень сильно обижал папу.        Тэхён ахает и сжимает крохотные ладошки в кулачки.       — А он ещё жив?       — Думаю, да, — коротко отвечает отец, поджимая губы.       — Давай найдём его и отомстим? — Тэхён вскакивает, цепляется за крепкие плечи отца и придвигает своё лицо вплотную к его. — Давай, давай, давай?       Громкий рык вырывается из груди Тэхёна, и в следующий миг его кулак впечатывается в челюсть альфы с громким хрустом. Дживон, несмотря на силу удара, не отшатывается, но его голова откидывается назад. Тэхён же не даёт опомниться и хватает того за крупные плечи; когти прорывают плотную ткань одежды, кожу, впиваются в мышцы по самое основание, стремясь достать до костей. В ту же секунду, с новым рычанием, вырвавшимся из его пересохшего горла, Тэхён с силой бьёт коленом прицельно в пах.       Усмешка расцветает на его лице мгновенно, как только до его ушей доносится глухой, сдавленный хрип альфы.       Хочется ещё.       — Батюшки! Что творится?!       От внезапного скрипучего крика Тэхён отскакивает от Дживона на несколько шагов, поворачивая голову в сторону, и видит незнамо откуда взявшегося Щуи.       Старик хоть и хрупкий, низкорослый, но, оказывается, очень прыткий. Тот мгновенно оказывается перед Дживоном, упираясь вытянутыми, костлявыми, но на удивление сильными руками тому в грудь, не давая броситься в ответ.       — А ну стой! Не делай глупостей, Дживон!       — Я его разорву, — рычание альфы сопровождается хрустом костей.       — Только попробуйте обратиться, — предупреждает Тэхён, напрягаясь, чтобы выпустить ещё больше феромонов.       Те поддаются неохотно, но всё же клубятся в воздухе, давят, отчего Щуи шипит, морщится и бросает на Тэхёна умоляющий взгляд через плечо.       — Мой волк больше вашего. Кто кого разорвёт — ещё посмотрим.       — Тэхён, сынок, успокойся, бога ради! Как ты вообще тут оказался? — бормочет старик, а затем резко поворачивается к Дживону. — А ты… Что уже успел наговорить, что получил? И кому — святому налори…       Дживон немного успокаивается. Не сразу; его взгляд по-прежнему полон ярости, но он уже не выглядит готовым наброситься на Тэхёна.       — Я думал, ты врёшь, — признаётся Дживон, смотря на Щуи.       Дальше альфа начинает говорить что-то быстрое, от гортани, на совершенно незнакомом Тэхёну диалекте. Слова сливаются в неразборчивый поток, Тэхён напряжённо вслушивается, пытаясь уловить хоть что-то знакомое, но тщетно.       Только когда из всего этого потока невнятных звуков до его ушей отчётливо доносится фраза, в которой он ясно различает «Соук джи», Тэхён догадывается, о чём или, вернее, о ком идёт речь. Кровь по новой ударяет ему в голову, волна ярости захлёстывает с новой силой, и он опять рычит, скаля клыки, готовый в любой момент наброситься.       — Да шо ж такое, прекрати рычать! — басит Щуи, надрываясь, теперь разворачивается к Тэхёну лицом и упирается руками ему в грудь. — Оставь нас, ради всего святого. Тебе что, надо, чтоб Намджун вместо спасения твоей стаи разводил поминальный костер своему отцу?       — Оборзел?! — ревёт Дживон, складывая руки на груди. — Меня, и убьёт какой-то омега?!       — Тебе под сто лет, а наш налори молодой, ишь какой, — кряхтит Щуи, ещё сильнее упираясь в грудь Тэхёну, когда он рвётся вперёд. «Какой-то омега»?! Он сейчас покажет, что может «какой-то омега», — горячая кровь… Тэхён, у Юнги карта есть — лес да людские окраины. Сбегай, проложи Намджуну путь к вашим землям. Ладно?       Ярость не исчезает мгновенно — она всё ещё кипит под кожей, требуя выхода, но сквозь этот огненный туман пробивается луч холодного рассудка. Тэхён делает глубокий, судорожный вдох, пытаясь очистить сознание, заставить себя сфокусироваться, а вместе с тем делает шаг назад.       После — ещё один.        «Сначала дело», — уговаривает сам себя, — «потом уже всё остальное».        Этот старый хрыч... Он никуда не денется. Убить ублюдка Тэхён сможет и потом; в более подходящей обстановке, когда это не повредит общему делу, и когда он сможет насладиться этим процессом сполна, без спешки и свидетелей, кроме, разве что, лесной дичи. Сейчас же есть вещи поважнее.       Гораздо важнее.       Однако расслабленная, даже несмотря на скрещенные руки на груди, поза Дживона и усмешка на его лице так и просится, чтобы Тэхён стёр её острыми клыками.        — Интересно… — начинает он вкрадчиво, продолжая отступать, — почему же бывший вожак живёт в такой убогой халупе? Видимо… — Тэхён позволяет себе короткий, злой хмык, наслаждаясь тем, как по лицу Дживона пробегает едва заметная судорога злости, и игнорируя усталый, предостерегающий вздох Щуи: — …вас сослали сюда, подальше, чтобы поменьше внимать тому дерьму, что непрерывным потоком льётся из вашей почтенной пасти.       И с последним словом Тэхён разворачивается, уходя прочь с высоко поднятой головой, не обращая внимания на поток отборных матерных проклятий, несущихся ему в спину, и приглушённые, успокаивающие причитания Щуи, пытающегося утихомирить разъярённого старика.