Обретённые

      Тэхён несётся к дому Юнги, поглощённый вихрем собственных мыслей до такой степени, что окружающий мир становится расплывчатым пятном.       Он не замечает ничего: ни группу альф, сгрудившихся у подмостка и деловито украшавших тот к предстоящему обряду; не слышит оклика Чимина, попытавшегося заговорить с ним, когда вихрем мчится мимо. И уж тем более не обращает внимания на то, как солнце, ещё недавно такое яркое и щедро согревающее, начинает медленно клониться к верхушкам вековых деревьев, готовясь через каких-то пару-тройку часов окончательно скрыться из виду и погрузить поселение в густую, непроглядную темноту.       Мысли Тэхёна перескакивают с яростных, почти осязаемых фантазий о том, как он голыми руками рвёт на части проклятого ублюдка, на чёткие воспоминания, как он бежал, задыхаясь от спешки, ярости и… страха к стае Намджуна, чтобы проложить точный маршрут.       Да, он уже говорил альфе, что территория стаи Тураксан раскинулась на юго-востоке. Но Щуи прав: с картой будет проще. Надёжнее.       Особенно если на ней отмечен Силеар.       Тэхён резко, почти до скрипа в коленях, тормозит у самого порога дома Юнги, едва не врезавшись носом в дверь, и тут краем глаза улавливает нечто новое, неуместное, чего — он абсолютно уверен — здесь прежде не было. Голова сама собой поворачивается, и взгляд впивается в омежьи штаны, висящие на крючке.       Почему от них пахнет…       Ноздри вздрагивают, втягивая знакомый, но совершенно неожиданный здесь аромат.       …Чонгуком.              А ещё — на каждой штанине вышита морда чёрного волка.       «Что за?..» — с этой не до конца сформулированной, звенящей в голове мыслью Тэхён шагает через порог, толкнув дверь плечом, и замирает.       Юнги сидит на столе, мотая поочередно ногами, и медленно, прядка за прядкой, с какой-то почти медитативной сосредоточенностью, заплетает густую иссиня-чёрную косу.       — О, ты вернулся, — омега поднимает на него глаза и дарит неуверенную улыбку, а пальцы тем временем ловко перехватывают тонкую ленту и туго завязывают её на кончике заплетённых волос. — Намсук натаскал нам полные вёдра воды. Я уже успел помыться. Ну что, больше не воняю?       Тэхён молчит.       Перед глазами — папа. Каждый раз перед уходом из дома он так же тщательно, так же туго заплетал свою косу. И его, Тэхёна, тоже… Когда у него ещё были длинные волосы.       — Эй… — голос Юнги вырывает его из оцепенения. Омега уже спрыгнул со стола и теперь стоит напротив, тревожно хмурясь. — Всё в порядке?       — Щуи сказал, у тебя есть карта, — слыша свой собственный хриплый голос, Тэхён поджимает губы. — Мне нужно отметить путь для Намджуна и добровольцев.       — А, да, — омега щурится, вглядывается в его лицо, выискивая что-то, но Тэхён сохраняет маску невозмутимости. Правда, ненадолго: бровь изгибает, как бы говоря Юнги перестать пялиться. Тот намек понимает, кивает, отступая, и бурчит тихое: — Сейчас принесу.       Пока омега шуршит и гремит чем-то у себя в спальне, Тэхён медленно проходит вглубь дома. Его взгляд задерживается на гребне, оставленном на столе, и ноги сами несут его к вещице. Пальцы легко скользят по изящным узорам на рукояти, ноготь цепляет зубчики. Подчиняясь непонятному порыву, Тэхён тянется к своим волосам. Ладонь утопает в светлых локонах, взлохмачивает немного, а после мягко оттягивает одну из прядей.        Отросли.       Уже достигают линии челюсти, но всё ещё предательски коротки для полноценной косы. Сколько же их теперь будет, этих кос…       Тяжёлый вздох сам собой вырывается из груди.       — О! Нашел! — наконец доносится из недр спальни торжествующий возглас.       Мгновение спустя появляется и сам омега, сжимая в руках туго свёрнутый свиток. Его лицо сияет такой же неподдельной радостью, какой только что звенел голос, но стоит его чуть покрасневшим глазам опуститься к ногам Тэхёна, как сияние разом меркнет, улыбка сползает, сменившись на удивлённо-недоумённое, почти обиженное выражение.        — А где мои хлопанцы?       Тэхён вжимает голову в шею, а после прослеживает омежий взгляд до своих… голых ступней.       — Ну… Потерялись? — дёргает плечом.       — Потерялись?       Юнги делает какое-то слишком сложное выражение лица, и Тэхён, цокая, решительно подходит к нему и забирает карту из рук.       Разложив пожелтевший пергамент на поверхности стола, Тэхён тут же принимается жадно изучать каждую деталь: вдоль всего верхнего края карты тянется горная цепь; сразу под горами, занимая большую часть центральной и южной областей, простирается огромный, густой лес. Даже будучи изображённым больше схематически, он выглядит колоссальным, пугающе необъятным. Но Тэхён, как и любой оборотень, рождённый в этих землях, знает — в реальности лес ещё больше.       Почти бесконечен. Их истинный дом.       Внутри лесного массива и на его окраинах расположены поселения. В верхней левой части, в небольшой прогалине у подножия гор и недалеко от реки, находится поселение — стая Намджуна.       Карта, без сомнения, старая: многие обозначения нанесены углём грубовато, символично; другие же места явно затёрты, а поверх них, уже ярким красящим порошком, нанесены новые знаки.       Вдоль нижнего края карты видны более крупные населённые пункты: в левом нижнем углу Тэхён примечает довольно большой посёлок с плотной застройкой, разноцветными крышами и некоторыми зданиями, имеющими башни.       — Это Айхайри, — поясняет подошедший Юнги, его тонкий палец с обкусанным ногтем тычет в указанное место. — А вот это… — скользит в правый нижний угол, — Сиелар.       Тэхён кивает и угукает в ответ, продолжая вглядываться.       Из гор на юг, прорезая лес, текут несколько рек: справа одна, особо извилистая, берёт начало в западной части горного хребта, течёт на юг, петляя сквозь лес, и в нижней правой части её русло немного расширяется.       Видимо, так было раньше, ибо сейчас — Тэхён точно помнит — на этом месте находится огромное, сверкающее озеро. И именно за этим озером возвышаются три пологих холма, сплошь украшенные стройными липами. А дальше… Дальше уже простирается ничейная земля, серая зона, плавно переходящая во владения стаи Тураксан.       Взгляд Тэхёна задерживается на месте, где на карте изображён лес, когда как сейчас — это территория Боллур. Тоскливую улыбку сдержать не получается. Он даже не знал, что когда-то эти земли тоже принадлежали лесу.       Не то чтобы Тэхёну претило соседство с людьми, он к этому привык: из-за работы папы в Боллуре нередко доводилось бывать в человеческой компании, гулять по улочкам и кварталам. В людском укладе жизни даже было что-то особенное, притягательное и интересное, но лес…               Лес его волчьей шкуре был несравненно ближе, роднее. Безусловно, соседство с людьми несёт массу преимуществ, пока действует давным-давно подписанный пакт о мирном сосуществовании. Однако стоит этому равновесию нарушиться — и беды не миновать.       Тэхён вновь переводит взгляд на метку стаи Намджуна, задерживается на ней, затем медленно опускается ниже — к людским владениям, и тут замечает нечто интересное.       Если всмотреться, среди аккуратных линий домов и заборов проглядывают едва различимые следы — символы деревьев. Кто-то стёр лес, а потом пририсовал города.       Интересно, кто-то ныне живущий в стае Намджуна был свидетелем людского захвата земель, исконно принадлежавших оборотням?       — Дай мне что-то, чем бы я мог… — выдыхает Тэхён, бросая быстрый взгляд через плечо на Юнги.       Тот, присев на корточки, с каким-то сосредоточенным остервенением что-то активно утрамбовывает в необъятных размеров холщовую сумку, больше похожую на походный мешок.       — Что собираешь? — интересуется, разворачиваясь всем корпусом и опираясь поясницей о торец стола.       — Снадобья да разную мелочовку для оказания первой помощи, — Юнги тяжело вздыхает и плюхается на задницу прямо на дощатый пол. Он критично разглядывает содержимое своего баула, приговаривая: — Зная Намджуна, он об этом и не подумал. Так, — поднимает глаза на Тэхёна, хмурится, покусывая большой палец, — чего тебе надо дать?       — Что-нибудь, чем можно начертить маршрут на карте, — кивает на пожелтевший пергамент, расстеленный рядом.       — А, слушай, возьми в моей комнате, пожалуйста. Там на тумбочке у кровати что-то должно быть.       Угукнув скорее для проформы, чем из вежливости, Тэхён проходит в спальню омеги и тут же остро, до зубовного скрежета, жалеет о своём решении. Нет, он определённо хочет немедленно ретироваться.       Здесь царит хаос, по сравнению с которым кухонный бардак кажется образцом педантичного порядка: всё пёстрое, кричаще-яркое, какие-то невообразимые россыпи плетёных корзинок, доверху набитых всевозможной, одному Юнги понятной мелочовкой.       Тэхён невольно передёргивает плечами от этого буйства красок и фактур и спешно приближается к резной тумбочке, принимаясь лихорадочно выискивать хоть что-то, способное оставить след на пергаменте. Но взгляд тонет, вязнет в этой — о, великие духи леса, да простят они его грешную душу, — горе откровенного говна. Бусины всех мыслимых и немыслимых оттенков радуги, стеклянные браслеты, потемневшие от времени кольца, сиротливо пустующие кружки с остатками чего-то на донышках, перевязанный грубой бечёвкой пучок сухих трав, хрупкий, почти истлевший бутон давно иссохшего цветка.       Единственное, что приятно цепляет внимание, — это маленькие резные деревянные фигурки. Тэхён даже не выдерживает и берёт одну в руку, ощущая подушечками пальцев обработанное дерево. Изумительно искусная, тонкая работа: миниатюрный волчонок, каждая шерстинка которого проработана с невероятной детализацией. С лёгкой, почти не затрагивающей уголки губ, улыбкой Тэхён осторожно ставит фигурку на место. Взгляд скользит дальше: крошечный шатёр, башенка, будто сделанная по рисунку из сказки, распустившийся бутон колокольчика, семейка грибочков… И тут же натыкается на какую-то приоткрытую глиняную баночку с чем-то тёмно-коричневым, почти чёрным.       Любопытство берёт верх. Подушечка указательного пальца осторожно утопает в плотной субстанции, на ощупь — как влажная после дождя земля. Тэхён подносит палец к носу: аромат тонкий, еле уловимый, но определённо приятный, с отчётливыми, сладковатыми нотками пчелиного воска и ещё чего-то неуловимого. Не идеально, но сойдёт.       Вернувшись на кухню, Тэхён направляется прямиком к разложенной на столе карте. Сосредоточенно нахмурив брови, принимается скрупулёзно выводить толстую линию предполагаемого маршрута. Он настолько погружается, что совершенно не замечает, как Юнги, закончив возиться со своей сумкой, бесшумной тенью подходит совсем близко, заглядывая ему через плечо. Поэтому громкое, возмущённое и немного обиженное восклицание прямо над ухом застаёт врасплох, заставляя не просто вздрогнуть, а едва ли не подпрыгнуть на месте и выронить баночку:       — Эй! Это же мои тени!

***

      — Надень, хочу посмотреть, насколько он большой, — произносит Юнги и кивает подбородком на скамью.              Тэхён вытирает лоб тыльной стороной ладони от проступивших, пока переливал воду из вёдер в горшки, капель пота, переступает по скрипучим половицам, приближаясь к ней и замечая аккуратно сложенную белую ткань. Должно быть, это и есть хитон. Он берёт его в руки, перетирает между пальцами, отмечая приятный на ощупь материал, и поднимает на уровень груди. Хмурится, рассматривая, по сути — бесформенную белую рубаху с длинным подолом и рукавами, отделанными бежевой оторочкой.              Юнги насвистывает что-то себе под нос, увлечённо перебирая содержимое холщового мешочка; мелкие иголки с бусинами на конце сверкают в свете зажжённых свечей, когда омежья ладонь ловко извлекает их одну за другой.              — Если что, ушью, — поговаривает, кидая на Тэхёна короткие косые взгляды, а после добавляет поспешно, видимо, заметив недовольное выражение его лица. — Пока ты будешь мыться, я всё успею.              Тэхён прижимает к себе хитон, примеряя, и бормочет:              — И… что, все это наденут?              Юнги в ответ лишь тихо угукает, вновь погружаясь рукой в свой мешочек, откуда успевает выудить завёрнутый в лоскут пергамента кусочек угля и старый напёрсток.              — А отец… Чимина? Не будет против? — Тэхён запоздало спрашивает, вспомнив, как альфа упоминал, что одежда отцовская.              Юнги застывает на миг, как и его рука прямо на донышке мешочка. Нижняя губа слегка прикушена, взгляд становится отстранённым, когда омега ненадолго теряется в собственных мыслях. И когда он всё-таки отвечает, голос звучит тише, почти глухо:              — У Чимина только дедушка.              Тэхён, поджав губы, мычит и опускает вытянутые руки, аккуратно вешая хитон на сгиб локтя. Юнги слишком чувствительный. Не Тэхёну его корить, но одно дело эмоционировать самостоятельно и от своих бед, а другое… Омега реагирует на чужое несчастье так, словно оно принадлежит ему самому.              За неимением желания видеть грустное скуксившееся выражение лица омеги, Тэхён возвращает разговор в нужное русло:              — Для чего он вообще? — ещё раз взглянув на хитон, он невольно представляет, как будет выглядеть в этом одеянии, и тихо добавляет: — Похоже на рясу. Священники в Боллуре так одевались.              — В Боллуре? — Юнги кидает на стол мешочек и все вытащенные из него принадлежности, слегка сутулится и хмурится. — Значит, я был прав, когда подумал, что услышал от тебя что-то отдалённо напоминающее силерантский говор.              — Моя стая находится совсем рядом с городом, — Тэхён кивает и отвечает без особого энтузиазма, чувствуя, что разговор опять заходит куда-то не туда. — В десятках километров. Точнее... — вздыхает, поджимая губы, и исправляется: — находилась.              На лице у Юнги вновь появляется жалостливое выражение: брови заломлены, глаза полны чужой печали, а рот немо открывается и закрывается, видимо, подбирая слова поддержки. Скривив губы, Тэхён разворачивается и направляется в свою комнату.              — Меньше эмоций — меньше болезней, — в голове звучит папин голос, пока Тэхён думает о том, как, наверное, утомительно жить с таким сострадательным сердцем.              Плотно прикрыв за собой дверь, он с облегчением избавляется от хоть и удобного, но всё же слишком яркого для него наряда. Облачившись в выделенный с чужого плеча хитон, Тэхён опускает голову вниз, но кроме свободно висящих складок ткани ничего не видит. Раздаётся мягкий стук в дверь; негромкое «входи», и в комнату, пыхтя и причитая, вползает Юнги, неся с собой большое и даже на вид тяжёлое зеркало.              Тэхён подбегает к омеге, лишь чудом не споткнувшись о волочащийся по полу подол, и подхватывает зеркало за толстую резную раму. Вдвоём они заносят его, аккуратно ставя возле стены. Благодарственное «спасибо» Юнги звучит тихо, пока тот тут же начинает цепко рассматривать Тэхёна сверху донизу.              — Ну, если сделать пару дырок… — проговаривает омега с лёгкой одышкой, то оттягивая кончиками пальцев хитон, то плавно мотая им, — вставить ленты и выделить талию…              — Это обязательно?              — Ну… нет. Но будет красивее.              Тэхён приближается к зеркалу и внимательно смотрит на своё отражение. Он осторожно проводит пальцем по синякам под глазами, которые резко выделяются на бледной коже, слегка надавливая на них.              — Так для чего он? — напоминает Тэхён про ранее заданный вопрос.              — Ах! — омега слегка ударяет себя по лбу, всё же отрывая задумчивый взгляд от одежды и встречаясь с его глазами в отражении. — Чтобы не тратить много времени на раздевание перед обращением. Просто стянул с себя и всё.              Сначала Тэхён просто кивает, но когда до него доходит смысл слов, замирает.              — Не понял… — хрипло проговаривает, медленно поворачивая голову, чтобы посмотреть на Юнги не через отражение.              — Когда обряд закончится, все, кроме семьи Чонгука, — продолжает тот, не обращая никакого внимания на его реакцию, — должны обратиться и взвыть к Лунному Богу, приветствуя нового вожака. Чтобы не рвать одежды или не стоять всю церемонию голыми, — на этих словах скулы Юнги покрываются мелкими красными пятнами, — и надевают хитон.              — А снимать как? Прям там? — уточняет и неосознанно сжимает ткань на боках в кулаки.              — Ну да…              — А как же… — прокашливается и хмурится, перебирая в голове слова. — Я правильно понимаю, что нужно будет оголиться перед всеми, а после ещё и обратиться?              — Да… — Юнги глупо моргает, уточняя: — А что-то не так?              — Всё не так! — голос Тэхёна даёт слабину и больше походит на воронье карканье. — Это же неприлично!              На лице Юнги полная растерянность, а у Тэхёна дёргающийся глаз. Что за стая извращенцев!              Ему нечего стесняться. Его тело красиво, как и волчье обличье, но сам факт того, что нужно раздеваться и обращаться на виду у незнакомцев… Справедливости ради — одно дело, когда Тэхён решил провести грязную, но необходимую манипуляцию перед Намджуном. Но то одна пара глаз — он же не знал, что за ними мало того что подслушивают, так ещё и подсматривают, — а другое дело, когда сотни.              — Я, конечно, согласен, но… — Юнги машет рукой в неопределённом жесте. — Разве у всех оборотней не принято так? Не считать это… актом неприличия?              — Не знаю, как у вас, но в моей стае это считалось интимным.              Тэхён складывает руки на груди и принимается отстукивать указательным пальцем по плечу. Его голос грубеет, поясняя омеге само собой разумеющиеся факты:              — Процесс превращения, когда ломаются кости и формируется тело волка — самое уязвимое время для оборотня. Поэтому у нас были специальные места, где можно было спокойно раздеться и обратиться без посторонних глаз.              В глазах Юнги вспыхивает любопытство, а губы приоткрываются, когда он тихо произносит: «Ва-ау». Его лицо озаряет широкая улыбка, открывающая дёсны.              — Жалко, что тут такого нет, — проговаривает, посмеиваясь. Омега подаётся вперёд и принимается шептать, будто делится каким-то необычным секретом. В целом, он и правда делится необычным, отчего у Тэхёна глаза неосознанно расширяются: — Представляешь, идёшь-идёшь себе по поселению, никого не трогаешь, а тут бац — и два голых альфы разговаривают друг с другом, обсуждая дела насущные, абсолютно не стесняясь! Кошмар! — и передёргивается всем телом, но не перестаёт глупо улыбаться.              — Кошмар, — вторит Тэхён, не замечая, как под влиянием эмоций переходит на родной язык. Он морщится и слегка встряхивает головой, пытаясь избавиться от нахлынувших перед глазами картин.              — Ты тоже будешь в этом? — его пальцы играют с мягкой тканью, лежащей на груди: медленно оттягиваю, а затем резко отпускают, оставляя лёгкую складку.              — Конечно, — отвечает Юнги непринуждённо.              — Зачем? — с недоумением спрашивает Тэхён, наклонив голову вбок. — Ты же не можешь обратиться. Или это для того, чтобы…              Он замолкает, увидев, как Юнги замирает, превращаясь в каменную статую. Его глаза становятся стеклянными и мутными, и лишь беспокойно пульсирующая жилка на шее выдаёт в омеге признаки жизни.              — Как… Как ты понял? — хрипит тот спустя пару мгновений.              — Это же очевидно. Ты пахнешь не так, как должен. Ты выглядишь не так, как должен. Ты говоришь не так, как должен, — Тэхён щурится, когда замечает, как короткие ногти на безвольно висящих руках Юнги удлиняются, превращаясь в длинные клюющие когти. — Слишком уж… человечный. Хотя я бы не сказал, что ты и у людей сойдёшь за своего, — продолжая говорить, Тэхён взмахивает рукой, указывая на всего омегу, имея в виду яркие одежды и прочие украшения, которых у других членов стаи так и не обнаружилось.              Честно говоря, всё это Тэхёну кажется беззвучным криком. Криком о тоске. Тоске по дому; когда вокруг всё чужое, начинаешь цепляться за любую мелочь, что напоминает о нём. Даже если эта «мелочь» — аляповатый наряд или причудливое украшение.              А ещё Тэхён сомневается, что кто-либо из членов стаи способен по его речи на родном языке определить, каким именно говором он пользуется. Язык стаи Тураксан действительно отдалённо напоминал силеарский — у них общие корни и схожая фонетика. Однако это сходство было поверхностным, слишком незначительным, чтобы случайный слушатель мог его распознать. Тэхён, если ему не изменяет память, позволил себе лишь пару раз выбраниться на родном языке, но Юнги определил его моментально.              Юнги с печальным вздохом прикрывает глаза и слегка трясёт головой. В это мгновение сладкий аромат превращается в горький, как жжёный сахар.              Тэхён поджимает губы, мысленно ругая себя. Он просто хотел удовлетворить своё любопытство; откуда ему было знать, что у омеги, похоже, есть какие-то комплексы по поводу своей крови? Вздыхая, он пытается придумать подходящие слова, но, к сожалению, кто-кто, а Тэхён не обладает талантом произносить поддерживающие речи.              — Эй, — Юнги, не поднимая глаз, лишь отворачивается и, словно защищаясь, обхватывает себя руками, втянув голову в плечи. — Ты, конечно, странный, но я не думал, что ты дурак.              — Что? — срывается шёпотом с губ омеги, чёрные брови подлетают вверх, к самим корням волос.              — Нет, серьёзно, ты стесняешься того, что ты полукровка? Боги…              Тэхён цокает, глаза закатывает и разворачивается обратно к зеркалу.       Выпрямившись и расправив плечи, рассматривает себя в отражении, думая, что, наверное, ушить хитон всё же не помешает. В нём он похож на огромный грустный тюльпан.              — Да нет, но…              — Выбей дурь из того, кто внушил её тебе, — бросает, кинув короткий взгляд на всё ещё источающего горькие феромоны Юнги.              — А если это я сам? — спрашивает тот с грустью в голосе, поднимая полные слёз глаза, отчего губы Тэхёна непроизвольно сжимаются от охватившего его презрения.              Юнги делает глубокий вдох и открывает рот, вероятно, чтобы сменить тему. Но не успевает он произнести и слова, как Тэхён резко разворачивается и даёт тому несильную, но звонкую пощёчину.              Глаза омеги широко распахиваются, он прижимает ладонь к щеке и выглядит совершенно ошеломлённым. Тэхён протягивает руку, хватает зажмурившегося омегу за подбородок и притягивает его голову ближе к своей.              — Значит, я из тебя её выбью, — рычит, бегая взглядом по скорчившемуся и покрасневшему лицу. — Юнги, я не знаю про тебя ни-че-го. Но вот что я вижу: ты хранишь в себе особую кровь — человека и оборотня. А ещё, ты очень смелый.              — Смелый? — одними губами с заломленными бровями.              — Ты думаешь, полукровки хоть когда-то свободно жили в стаях? Даже у меня, в стае, которая многие поколения буквально бок о бок жила с людьми, не было ни одной. А ты… в самой гуще существ, которые физически тебя сильнее; в стае, которая, по словам моего папы, была жестокой и безжалостной к своим членам, не то что к отличающимся от них. А ты? Лекарь, пользующийся уважением самого вожака.              — Я…              — Дай угадаю, в твой голове сейчас куча аргументов против моих слов, — Тэхён вздыхает и отпускает лицо омеги из захвата. По поджатым губам и убегающему от него взгляду Тэхён понимает: прав. — Ладно, мы ещё вернёмся к этому вопросу, — запах жжёного сахара наполняется кисловатой ноткой, раздражающей обоняние, и, скорее из-за ощущения необходимости, нежели искренности, Тэхён добавляет: — Прости за то, что ударил. Это было лишним.              — Да! — раздаётся громкий вскрик Юнги, и внезапно происходят чудесные метаморфозы: омега чуть не подпрыгивает, плечи расправляет, грудь колесом надувает, возмущённо тараторя: — Очень и очень лишним! Я старше тебя, ты в моём доме, а смеешь меня бить! Это… Это… возмутительно! Если такое повторится снова, я… Я… тоже тебя ударю!              Он громко топает ногой, руки в бо́ки ставит, завершая свою отповедь. Тэхён поджимает губы, стараясь не прыснуть со смеху. Даже если омега и попытается, у него вряд ли получится. Хотя… Смотря на лицо, полное праведного возмущения, он думает, что один удар всё же может пропустить.              — Давай-ка ты мне лучше расскажешь в подробностях, как у вас происходит обряд, чтобы я был готов ко всему, — миролюбиво предлагает Тэхён, вновь оборачиваясь к зеркалу.              — Я постараюсь, — со вздохом отвечает Юнги, быстро соглашаясь вернуться к делам насущным; правда, громко охает и поднимает руку с вытянутым указательным пальцем, как бы говоря «сейчас вернусь», и торопливо семенит из комнаты.              Возвращается омега, впрочем, через пару секунд, держа в руке необходимое, ранее забытое на кухне добро.              — Я знаю всё только в теории… — шепеляво проговаривает, зажимая меж зубов одну из булавок, и принимается тянуть ткань хитона на Тэхёне, как ему надобно. — На самом деле… Если так подумать, там много чего… жуткого.              — Я слушаю, — с готовностью отвечает Тэхён, но брови сдержать не получается. Те хмурятся, выдавая его напряжение.              — Все лейнари должны собраться на площади…              …Улица встречает Тэхёна сильным, прохладным ветром. Свежий поток подхватывает лёгкую ткань хитона, проникает за ворот, проскальзывает в рукава, тут же заставляя кожу покрываться мурашками; соски мгновенно твердеют и неприятно трутся о тонкую ткань, отдаваясь по телу неприятными волнами. Тэхён машинально поджимает губы, ведёт плечами, но спину держит по-прежнему ровно.              Из домов один за другим выходят хозяева своих жилищ — все в одинаковых белых одеяниях, за исключением добровольцев. Те разбавляют призрачное шествие тёмными пятнами и напоминают Тэхёну живые тени Намджуна.              «Логично, — проносится в голове. — Им важнее сохранить стайную связь с тем, кто поведёт их в кровавый поход».              Достигнув площади, Тэхён сквозь снующие туда-сюда силуэты замечает, что подмосток украсили. Приподнимаясь на носки, он в тот же миг вспоминает слова Юнги о жутковатости.              Грубость подмостка не исчезла — напротив, она стала ещё ощутимее из-за спиральных узоров чёрных камней и пульсирующего пламени множества свечей. Но сильнее всего взгляд притягивают — и одновременно отталкивают — шесты, на которые намотаны связки из волчьих клыков. По мере того как площадь заполняется, шум становится всё громче, но Тэхён готов поклясться: даже сквозь общий гул он слышит, как клыки лязгают друг о друга на ветру.              Тэхён вздрагивает, когда пальцы Юнги обвивают его запястье — прикосновение лёгкое, но настойчивое. Омега уводит его в левую сторону, пока толпа делится на отдельные группы.              Альфы стоят, выпрямив спины; их твёрдые взгляды и сцепленные за спиной руки говорят о готовности. Омеги держатся скромнее, но в их опущенных головах читается не робость, а сосредоточенность, хоть и с ноткой беспокойства: пальцы перебирают складки хитона. Даже дети замирают с непривычно взрослой серьёзностью, их широко раскрытые глаза внимательно следят за происходящим, а маленькие ладони крепко сжаты в кулачки.              Лишь добровольцы остаются обособленным островком, но мгновение — и они, тихие и непоколебимые, занимают свои места у подмостков. Их тёмные фигуры стоят ровно и кажутся высеченными из камня древними стражами. Но на деле — немые свидетели грядущего.              — К каждой группе будет приставлено по одному Старейшине, — продолжает рассказывать Юнги, ловко и методично делая на белой ткани пометки кусочком угля.              — Старейшины? — Тэхён хмурится, повторяя незнакомое слово, и уточняет, находя в памяти похожее: — Старики?              — Нет, это… — Юнги вздыхает, взгляд его вскидывается вверх к деревянным балкам на потолке, он раздумывает, как понятнее объяснить, по итогу ограничивается отрывистыми характеристиками: — Служащие богу; проводят обряды, хранят и чтут традиции.              — Угу, понятно.              «В Тураксане есть… Было, — поправляет себя мысленно Тэхён, — что-то подобное».       Только звали их «старостами», и их функции были более приземлёнными, но не менее важными. Не эфемерное служение богам, а вполне конкретные задачи: староста охотников координировал вылазки в лес, староста собирателей распределял собранные ягоды и коренья, староста рыбаков следил за состоянием сетей. Каждое дело имело своего ответственного, своего знатока.              — Так вот…              Когда в центр площади выходят седовласые оборотни, Тэхён непроизвольно сглатывает, а едкий, кислый привкус дерёт горло. Обнажённые, испещрённые морщинами тела скрыты лишь волчьими шкурами.              Оглядываясь на Юнги, чей взгляд устремлен в ноги, Тэхён понимает, что и для него это чуждо и неприятно. А оттого желание рыкнуть за опущение таких подробностей моментально испаряется.              Старейшины, шепча что-то под нос, подходят к каждой группе; в руках у каждого небольшой резной сундук. Они опускаются на колени под громкие и торжественные слова, их глаза внезапно поднимаются к небу. По инерции Тэхён переводит взгляд туда же: над головами нависают кустистые облака, заслоняя их от богов и богинь, только лунный луч пробивается сквозь серую толщу — слабый, дрожащий.              Сундуки глухо опускаются на землю, со щелчком открываются их крышки, а старейшины выуживают из их недр…              — Золотые чаши? Откуда у вас золото? — Тэхён приподнимает бровь, глядя на Юнги через отражение.              — Одна из рек идёт прямо из горного ущелья, там есть месторождения золота, которое река и приносит, — монотонный ответ под придирчивый взгляд на угольные зарубки для будущих дырок. — Иногда мы добываем его, когда наступает межень.              — Но почему вы тогда не продаёте его? Ты, конечно, извини, но… Поселение выглядит не сильно богатым.              — Я тоже задавался этим вопросом, но…              Юнги замолкает на мгновение, пока роется в маленькой корзинке с множеством лент, подбирая нужную. Тэхён поджимает губы, когда замечает, как глаза омеги на мгновение загораются при виде ярко-зелёных лент, но, к счастью, тот выбирает жемчужно-белые. Наконец омега продолжает, пальцами разглаживая ленту:              — Намджун сказал, что ещё с давних времён было принято решение хранить его у себя, а то если люди узнают о том, что здесь есть богатое месторождение, они не побоятся и придут. Одно дело — они не суются сюда ради деревьев да мяса со шкурами, но золото…              — Резонно. Ладно, так зачем нужна чаша?       Вслед за чашей старейшины извлекают иглы — длинные, тонкие, с желтоватым оттенком. Но они не из металла — эти явно были сделаны из того, что может дать природа. Тэхён намеренно останавливает ход своих мыслей, не позволяя себе думать, из чьих костей они были выточены, но поздно. Ответ и так ясен.              Волчьи.              Подойдя к первому из омежьей группы, старейшина произносит слова на неизвестном Тэхёну наречии. Он улавливает лишь обрывки, но смысла не понимает — только общий торжественный настрой.              Какой-то омега протягивает руку без малейшего колебания, ладонь старца смыкается вокруг его запястья с хищной уверенностью. Быстрое движение — и острая кость вонзается в подушечку указательного пальца; алая капля выступает, повисает на мгновение, когда руку переворачивают, а затем падает в чашу с едва слышным звоном.              Альфы, омеги, дети. Все отдают свою кровь с гордостью и тихой покорностью. Каждый. Без исключений.              Когда очередь достигает Тэхёна, старейшина замирает. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий — холодком пробегает по спине. Тэхён сам протягивает руку, но старик не принимает её сразу. Молчание затягивается, отчего его светлые брови сходятся у переносицы.              — Наш глава спрашивает, готов ли ты принять нашу веру? — старик нарушает тишину скрипучим голосом. — Жить по нашим законам? Умереть по нашим обычаям?              Глава? Он имеет в виду Намджуна? Или Чонгука?              Впрочем, это не имеет значения. Тэхён обводит взглядом толпу, что безотрывно смотрит на него, и непоколебимо отвечает:              — Да. Отныне и навеки я — часть этой стаи.              Старик, кажется, доволен, судя по короткой, почти незаметной улыбке. Его ладонь — сухая, шершавая, наконец принимает руку Тэхёна. Игла входит резко, но боль быстро сменяется странным онемением. Капля крови — ярко-алая, почти чёрная в тусклом свете — выступает на подушечке пальца.              И в этот момент Тэхён чувствует, как что-то внутри него ломается.              Как последняя связь с прошлым обрывается.              Отныне в его голове будут звучать чужие голоса. Отныне лесостепи его детства — душистые липы, шуршащие на ветру, знакомые тропы среди золотистых ковылей — заменит густая чаща. Отныне родные лица, животные облики, которые он знает лучше собственного отражения, начнут расплываться, вытесненные новыми связями, новыми узами.              Всё останется где-то там, глубоко внутри, и будет казаться чужим, неясным и недостижимым.              Когда последняя капля крови собрана, на площадь выходит Чонгук.              Совершенно обнажённый.              Тэхён отводит взгляд, но налитые мощью мышцы, играющие под загорелой кожей, внушительные формы, демонстрирующие истинную природу альфы, заметить успевает.              — Зачем же голым? — кряхтит он, выливая в деревянную бочку тёплую воду из огромного горшка. — Там же будут дети…              — Эти же дети тоже не прочь всегда походить голенькими, — посмеивается Юнги, сидящий на полу к нему спиной и методично делающий дырки в хитоне. — Они обращаются на дню сотни раз, хоть и корчатся от боли. Короче, привыкай.              Чонгук проходит всю площадь с прямой спиной, расправленными плечами. Он легко запрыгивает на возвышение и поворачивается лицом к собравшимся. В это же время старейшины приближаются к подмостку и передают чаши ожидающим членам семьи альфы.       — Намджун возьмёт чашу с кровью альф. Папа Чонгука, Югём, с кровью омег…              — Кстати, насчёт этого, — Тэхён, погружённый в тёплую, уже почти остывшую воду в тесноте бочки, откидывает с лица мокрые волосы. — У Намджуна всё-таки есть омега?              Юнги коротко хмыкает, затягивая очередной узелок:              — Нет. Югём омега Хосока.              — Не понял, — Тэхён зависает с намыленной ладонью на затылке.              — Там очень длинная история, — омега, продолжая осторожно вдевать ленту в дырки на ткани, звучит чуть раздражённо. — У нас времени осталось так-то не много, давай я тебе потом расскажу?              Тэхён тяжело вздыхает и погружается в бочку, ныряя под воду по самый нос.              — Ладно… — его голос тонет в недовольном бульканье, сопровождаемом хлопками мелких пузырей.              Первым к Чонгуку подходит Намджун. Когда его пальцы окунаются в чашу с кровью альф, старейшины, до этого внимательно следящие за происходящим на подмостке, начинают петь. Их голоса — зычные, грубые — поднимаются в такт, создавая отнюдь не мелодию, а напев, древний, как сам лес.              Несмотря на жутковатость происходящего, Тэхён не может не восхититься – во всём происходящем есть какая-то первобытная, почти пугающая красота.              Тёмные, практически чёрные в отблеске огня пальцы Намджуна прикасаются к шее Чонгука, чтобы после перейти на крупные плечи, оставляя замысловатые узоры, похожие на древние руны.              После Намджуна к Чонгуку приближается Хосок. Его движения четкие, выверенные. Алые следы ложатся на лоб Чонгука, затем — на крепкую грудь, опускаясь к солнечному сплетению.              — Хосока негласно прозвали защитником детей. Так повелось с его юношества, — рассказывает Юнги, прячась за ширмой, пока Тэхён, сидя на скамье, сушит грубым полотенцем свои волосы. — Он… долго был без пары. Даже думал, что никогда не заведёт своих, родных; а потому всегда с особым рвением защищал чужих, первым бросался, если кто-то из малышей плакал или терялся.              Юнги выходит из-за ширмы, свободный хитон лёгкими волнами струится по его худому телу. Омега пожимает плечами, добавляя горькое:              — Впрочем, со временем ничего не поменялось.              После Хосока идёт Югём. Если альфы действовали с ледяной, расчётливой точностью, то прикосновения омеги смягчены теплотой и заботой, хотя в них не меньше уверенности. Его пальцы легко скользят по спине Чонгука, рисуя знаки смешанной кровью омег, а губы шепчут что-то слишком тихое для чужих ушей, и тот еле шевелит губами в ответ.              Предплечья, кисти, внутренняя сторона ладоней — всё располосовано кровавыми рунами.              Когда Югём уходит, Чонгук резко падает на колени; Тэхён даже вздрагивает от грохота, эхом пролетевшего по площади.              В руках Намджуна появляется нож: грубая каменная рукоять, лезвие — отполированная кость, блестящая в дрожащем свете свечей. Хосок и Югём быстро устанавливают под безвольно свисающие руки Чонгука всё те же чаши. Тэхён судорожно сглатывает, когда Намджун, подойдя вплотную к Чонгуку, присаживается и делает два точных движения.              Два глубоких вертикальных разреза — от запястья до локтевого сгиба. Почти что чёрная кровь хлещет ручьями, устремляясь в подставленные ритуальные чаши, стремительно наполняя их до краёв. Напев старейшин звучит уже не просто громко, а оглушающе, бьёт по вискам, спускается в грудь, стремясь к самому сердцу.              Как только чаши наполняются, Югём тут же бросается вперёд, к побледневшему Чонгуку, с широкими полосками ткани. Его руки действуют безукоризненно быстро: повязки ложатся на раны, надёжно перетягивают, останавливая поток крови. Чонгук даже не морщится, лишь грудь часто вздымается, выдавая напряжение.              Едва заметный, почти неуловимый кивок одного из старейшин становится безмолвным сигналом. Они начинают второй круг; чаши, до краёв наполненные кровью альфы, передаются из рук в руки от одного участника к другому. Каждый без исключения — альфы, омеги, дети — без промедлений подносят чаши к своим губам. Когда очередь доходит до Тэхёна, он принимает свою долю — тёплую, густую, терпко-горькую на вкус.              Когда последний глоток сделан, в воздухе что-то меняется. Невидимые нити натягиваются между всеми присутствующими. Тэхён чувствует это физически — новую связь, что теперь пульсирует у него в жилах. И как подтверждение этому — глаза Чонгука, до этого тёмные, бескрайние, как беззвёздное ночное небо, загораются алым.              Толпа, прежде молчавшая, оживает. Сначала неуверенно, словно боясь нарушить тишину, затем всё настойчивее и настойчивее. Тэхён оглядывается, чувствуя, как напрягается его тело. Мускулы сжимаются, пальцы впиваются в ткань хитона.       «Неужели настал этот момент?» — мелькает у него в голове.              Но гул толпы неожиданно затихает. Его прерывает резкий, властный голос Намджуна:              — Сын мой, настало время выбирать сарианара. Назови имя, Чонгук. И пусть Лунеар будет свидетелем вашей клятвы.              — Чонгук рассказал мне про сарианара. Тебе не кажется это странным? — бурчит Тэхён, замерший в сенях в ожидании омеги почти перед самым выходом на обряд. — Это же… Как быть парой, но только в дружбе?              — Ну… не знаю, — Юнги снова проверяет содержимое своей тяжёлой сумки, в которую они заранее положили карту. — Когда я изучал волчьи стаи, там всегда упоминался воин, который защищает главу и его семью, поддерживает его и заменяет, если тот болен или отсутствует.              Омега хмурится, кивает себе и быстро исчезает на кухне. Через мгновение он возвращается, сжимая в руках несколько мешочков, и продолжает:              — Но здесь всё куда глубже. Добавь человеческую сентиментальность… да ещё и религию.       Чонгук на слова отца хмурится. Тэхён только за один с ним разговор уже успел понять, что это излюбленное выражение лица альфы. Однако сейчас складка между бровей становится всё глубже и глубже, а во взгляде проскальзывает что-то значительнее, чем усталость или недовольство.              Там сомнение.              Тэхён не глуп: конечно, выбор Чонгука в его пользу сыграл бы ему на руку. Когда на тебе есть одна метка, позволяющая буквально чувствовать чужую душу, до второй добраться проще простого. Но он понимает, что альфа не назовёт его имя. Сарианар — не просто должность, это нечто большее, а они едва знакомы. Это браки заключаются из-за выгоды: территория, плодовитость — неважно; там знакомство и понимание чужой души не имеют никакого значения.              А вот дружба на всю жизнь — другое дело. Здесь нет места алчности и интригам.              И всё же, несмотря на всю свою рассудительность, Тэхён слишком чувствительный. Гораздо больше, чем хотелось бы признавать даже самому себе.              Поэтому, когда Чонгук, набрав в грудь побольше воздуха, провозглашает:              — Мин Юнги.              …у Тэхёна дёргается глаз.