Обретённые

      Сливаясь в единую толпу, альфы, омеги и дети замирают, едва Юнги взбирается на подмосток. Тэхён тем временем теряет всякий интерес к ритуальщине.       Он выдохся.       Голова от лавины информации, обрушившейся на него за день, гудит. Прибавить к этому эмоциональные качели, на которых его мотало без передышки, и неудивительно, что единственным его желанием становится миновать эту бесконечную церемонию. А нет, ещё — пережить унизительное публичное обнажение, пафосные речи и наконец дойти до главного: проводов добровольцев.       Но время, как кабан-обжора, лениво переваливается с боку на бок, и каждая минута растягивается в мучительном ожидании. Остаётся лишь до боли стиснуть зубы, смотреть и тихо сгорать от испепеляющего нетерпения.       Да, первые этапы обряда его даже цепляют, но когда старейшины снова затягивают свои гортанные песнопения, Тэхён не сдерживает раздражённого выдоха и закатывает глаза.       Когда внутри не кипят эмоции — а это, по правде говоря, редкость, ведь доминанты в своей сущности — их живые воплощения, — он со скрипом, но всё же признаёт: Дживон прав. Как ни крути, а этот старый ублюдок, хоть и бывший, но вожак. То, что происходит сейчас, — и так невиданная спешка.       А ещё щедрость.       Тэхён задумывается: а стал бы он, как Намджун, в одночасье отказываться от статуса, собирать не горстку, а целый отряд и шагать в неизвестность ради чужих?        Ответ на ум приходит моментально: нет. Не стал бы.       На счастье Тэхёна, Намджун оказался заинтересованной стороной. Но даже так… Былые чувства к омеге из прошлого кажутся слишком ничтожной причиной для такой жертвы.       «Наверное, папа на такое не рассчитывал, когда отправлял меня сюда. Ну что ж… Выкуси».       Мысли о Сокджине когтями впиваются в и без того израненную душу, и Тэхён встряхивает головой, тщетно пытаясь изгнать их прочь. Не помогает. Карие глаза в поисках на что бы отвлечься впиваются в сторону подмостка как раз в момент, когда песнь стариков в волчьих шкурах заканчивается. Однако нелепо стоящая на нём парочка — один с глазами-плошками, моргающий через раз, а другой голый и весь в крови — не вызывает никакого интереса.       Стоящие рядом, по сути своей, незнакомцы, с которыми Тэхён теперь объединён стайной связью, в целом — тоже. Те же поглощены происходящим и не отрывают своих взглядов с нового вожака и выбранного им сарианара.       — Клянусь быть справедливым. Клянусь быть честным. Клянусь… — пока Чонгук бубнит перечень своих обетов, Тэхён с хрустом разминает затёкшую шею.       «Ну сколько можно тянуть? Да кусайте уже друг друга и заканчивайте!» — бушует в мыслях, отчаянно надеясь, что это хоть как-то ускорит процесс.       — Клянусь… — голос Юнги срывается в тихий шёпот. Он резко откашливается, стараясь придать ему твёрдости, — быть верным. Клянусь чтить и… почитать законы. Клянусь защищать тебя, мой вожак.       На слове «защищать» сбоку в толпе раздаётся отчётливый презрительный смешок. Тэхён мгновенно поворачивает голову.       Там, чуть поодаль, стоят два альфы лет на пять, а то и на шесть старше него; высокие, грубые, с кривыми ухмылками на лицах. Они не скрывают своего веселья, а их глаза сочатся неприкрытым презрением.       — Кого он может защитить? — фыркает один, скрестив на мощной груди руки. — Спорю, при первой же заварушке визжать да плакать и будет.       — Это точно, — подхватывает второй, ехидно щурясь. — Ты только представь: этот омежка будет нам приказы отдавать!       Тэхён хмурится. Что они о себе возомнили? Поносить выбор вожака так открыто…       — Эй, приятели, — раздаётся весёлый голос.       Чимин, стоящий за ними, с лёгкой улыбкой на пухлых губах по-хозяйски обхватывает обоих альф за плечи. Те оборачиваются, скалятся, и в их взглядах плещется всё то же дерьмовое высокомерие. У них что, с рождения выражение лица, как будто им туда бздят?       — Чего тебе? — хмыкает первый.       — Рты прикрыли, — улыбка Чимина становится шире, но в глазах при этом ни грамма веселья и доброжелательности.       — Оборзел, щенок?       — Знаете, — Чимин наклоняется ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота. Тэхёну приходится сосредоточенно прислушаться, — у моего деда во дворе компостная яма уже с верхом. Он всё думает, кого бы попросить разгрести. А я, сами понимаете… мелковат. Глубоко там, — он смиряет рослых альф оценивающим взглядом. — А вы вон какие. Я ведь могу и шепнуть ему словечко.       Альфы замирают, ухмылки сползают с их лиц.       — Не надо Щуи…       — Тогда рты прикрыли.       Тэхён всех тонкостей угрозы не понимает, но сам факт, что этот альфа так просто заткнул двух громил, заступившись за Юнги, заставляет уголок губ дёрнуться.       Чимин ловит его взгляд и, ухмыляясь, довольно машет рукой.       Тэхён тут же резко отворачивается — Чонгук и Юнги как раз завершают свои клятвы. Он даже позволяет себе на секунду понадеяться, что тягомотине скоро придёт конец.       Зря. На подмосток уже взбирается один из старейшин с каким-то холщовым мешком в узловатых пальцах.       «Нет! Нет, только не снова...»       Хотя, чего удивляться? Несмотря на легенды и сказания, что доминантные омеги — поцелованные Богами, — считай, что их дети, — к молитвам Тэхёна они всегда были глухи. Злющий взгляд взмывает вверх, к небосводу, где пышная туча спешно отползает в сторону, обнажая насмешливые лики небожителей.       — Мне дедушка всё рассказал, — внезапный шёпот Чимина у левого плеча заставляет Тэхёна подобраться. — Ты ударил самого мо-ши!       «Мо-ши»? Это он Дживона имеет в виду? Никого другого Тэхён не бил. Да уж, а он-то думал, что инцидент останется погребённым в норе под толстыми корнями, однако-однако… Нет, ему-то стесняться или, упаси Боги, стыдиться нечего. Ублюдок заслуживает худшего. Но для такого поди, как Чимин, бывший вожак — как легенда. Особенно если его дед якшается с ним почти что на равных.       Поэтому Тэхён молчит, не подтверждая, но и не отрицая.       — Я просто в шоке, что ты вообще живой после такого, — продолжает альфа, и Тэхён распознаёт в его шёпоте не только искреннее удивление, но и… восхищение?       — Я бы победил, — без тени сомнения бросает в ответ, кидая на Чимина косой взгляд.       — Ага-ага, — альфа закатывает глаза. — Не пойми неправильно, может, у тебя и есть опыт в драках, я не знаю, но у мо-ши опыта в настоящих сражениях — на несколько жизней хватит.       — А ещё он старик, от которого почти не пахнет феромонами.       — М-м?       — Его регенерация уже не та. Любая рана будет заживать в разы дольше. Тактика проста: наносить как можно больше порезов. Не целиться в горло — его они защищают инстинктивно и лучше всего. Измотать и обескровить.       Губы Чимина округлились в беззвучном «О».       — Оценка противника — база ведения боя. Почему ты её не знаешь? — нет, серьёзно, в таком-то возрасте и не знать основу основ?       — Да всё я знаю! — каркает альфа пристыжённо.       Рядом кто-то недовольно шикает, призывая к тишине, на что Тэхён поджимает губы.       — Удивлён? — после недолгой тишины спрашивает Тэхён, коротко кивнув на подмосток, где, тем временем, старейшина, кружа вокруг Чонгука и Юнги, окуривает их дымом тлеющих трав.       — Может, немного, — Чимин пожимает плечами. — Но я больше ставил на то, что он вообще никого не выберет.       — Насколько я понял, это против правил. Чонгук был обязан.       — Да, но у них в роду, похоже, главное правило — нарушать правила, — усмехается Чимин.       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Тэхён, нахмурившись.       — Если вкратце… мо-ши…       — Почему «мо-ши»?       — Злой дух. Так мы его кличем между собой.       Тэхён вскидывает бровь в немом вопросе.       — Ну… молодняк, — поясняет Чимин. — Короче, не перебивай! Мо-ши, будучи обычным альфой, захватил власть и полностью сменил уклад: его стая была кочевой, а он сделал её оседлой. Установил жесточайшие законы, полное подчинение… Ну, чтобы…       — Обезопасить себя от появления такого же, как он, — заканчивает Тэхён.       — Точно, — кивает Чимин, продолжая: — Намджун же сменил жёсткие условия на… Не знаю, как объяснить… На более человечные?       — А Чонгук в первый же день выбирает сарианаром омегу, — говоря это, Тэхён с трудом сдерживает усмешку. Тот факт, что без его подачки Чонгук, скорее всего, и не додумался бы об этом, он решает опустить и не озвучивать.       Хотя… Вот что раздражает: Чонгук, кажется, совершенно не подвержен примитивным манипуляциям. И это огромный минус, ведь Тэхён просто не умеет по-другому. Впрочем, он себе это прощает. Когда всю жизнь всё, чего бы ни захотел, подносят тебе ещё до того, как успеешь открыть рот, — какой смысл учиться чему-то ещё? Но, видимо, придётся.       — И кто знает, что он выкинет дальше… — тихо бормочет себе под нос Чимин.       — Скрепите связь, дети мои, — разносится над толпой бас Намджуна.       Чонгук первым притягивает руку омеги к себе; медленно, словно давая Юнги последний шанс отступить. Но тот не одёргивает её, повторяет за альфой. Острые клыки почти одновременно впиваются в тонкую уязвимую кожу на запястьях, оставляя метки. Тёмные, густые капли крови стекают вниз, смешиваясь, пачкая подбородки и глухо капая на доски подмостков.       Тэхён окидывает Юнги холодным, оценивающим взглядом. Мысль устранить такого соперника на пути к власти кажется обманчиво простой, особенно если удастся задержаться в жилище лекаря, а там, авось, удобный случай представится.       В глазах на миг темнеет, и Тэхён досадливо щурится.       Нет, не выйдет. По крайней мере, не так легко. Одно дело — убить в пылу битвы, в порыве мщения или защищая свою жизнь. Это он мог бы сделать, не колеблясь.       Но хладнокровно, ради власти?       Власть всегда была его второй главной целью, но... Тэхёну кажется, что проще сделать Чонгука своей парой, чем хладнокровно убить этого омегу.       Он вновь скользит взглядом по Юнги: мягкие черты лица, хрупкое телосложение, наивный нрав и, на удивление, чуткая душа. Лёгкая дымка всё ещё окутывает омегу. Ветер давно стих, запутавшись в ветвях, и потому дым не рассеивается, а лишь подрагивает, создавая зыбкое, иллюзорное мерцание. И в этом обманчивом мареве Тэхён видит уже не Мин Юнги, омегу из всё ещё чуждой ему стаи, а своего друга.       Инсу…       И почему он заметил их сходство только сейчас?       Такой же: любящий всякие безделушки, с вечным бардаком в комнате, чувствительный и ведомый, похожий, немного хитрый разрез глаз, когда как в душе от хитрости…       Он горько усмехается. Сердце сжимает острой, болезненной тоской. Хитрости, как оказалось со временем, в Инсу столько, сколько нет, кажется, даже в Парционе, который, на секунду, Бог обмана.       Но даже после всего, что Инсу совершил, душа Тэхёна ноет по нему. Не может не ныть, ведь когда-то они были почти братьями.       От мыслей его отвлекает резкий, горький запах. Понимая, что он исходит от Чимина, Тэхён оборачивается и застывает, вглядываясь в лицо альфы. Несмотря на горечь феромонов, его глаза горят восхищением, смешанным с гордостью, и направлены они исключительно на Юнги.       Невозможное, абсурдное сочетание.       — Что? — спрашивает альфа, замечая пристальный взгляд.       Тэхён в ответ лишь коротко мотает головой в отрицании.       — Взвойте, лейнари! — гремит над площадью голос Намджуна. — Взвойте во славу нового вожака!       Едва Намджун замолкает, слышится шорох сбрасываемых на землю одежд, приглушённое рычание, а затем — влажный хруст ломающихся костей и рвущихся сухожилий. Тэхён стоит, скрестив руки на груди, и поворачивает голову то в одну сторону, то в другую, разглядывая.       Волки. Разные.       Они поднимаются на лапы, отряхиваются, и их разнообразие поражает. В Тураксане все были одной масти, одной породы, если не считать папы. Но Сокджин редко обращался в полную форму, предпочитая даже до Болгура идти на своих двоих.       А здесь… Чёрные, серые, бурые, даже пятнистые. Сколько же осколков разных стай слились в этот витраж, именуемый Лейнаром?       Тэхён приходит в себя от того, что Чимин бьёт его хвостом по голени, и тогда к нему приходит осознание: он последний, кто ещё стоит в человеческом облике.       Засмотрелся.       Он переключает внимание на подмосток. Вся свита — Намджун, Чонгук, Юнги и те двое, чьих имён он так и не запомнил, — смотрят на него в ожидании.       Тэхён передёргивает плечами. Унизительно. Небезопасно. От происходящего сводит лопатки и хочется рычать, но если уж придётся — нужно вывернуть это себе на пользу.       Он медленно раздевается. Нарочито медленно, не сводя глаз с нахмуренного лица Чонгука.       Пусть увидит, кто перед ним.       Хитон мягко падает на утоптанную землю, обнажая тело — юное, но уже являющее собой полотно из тугих мышц и застарелых шрамов. А затем начинается обращение: глухой гул прокатывается по телу, кости ломаются и встают на новые места без малейшего намёка на боль. Он учился этому с пяти лет, повторяя трансформацию по сто раз на дню, пока боль не сменилась привычкой, а затем и вовсе исчезла, оставив лишь ощущение чистого, концентрированного могущества.       Через мгновение на землю опускаются четыре массивные лапы.       Вот она. Свобода.       Тело волка мощнее, крупнее. Мир взрывается новыми красками и запахами: зрение пронзает ночную мглу, обоняние впитывает ароматы хвои, влажной земли, чужих чувств и пролитой крови. Каждая мышца гудит от яростной, неукротимой силы, рвущейся наружу.       Чонгук смотрит на него. На его шерсть — густую, бурую, на лапы с толстыми и длинными когтями, на массивный корпус, заметно превосходящий размерами любого другого волка на площади. В глазах альфы мелькает что-то неясное, что-то, что трудно как-то обозначить.       Намджун открывает рот, наверное, чтобы начать очередную торжественную речь, но Тэхён его опережает. Он резко вскидывает вытянутую морду к пронзительно-чёрному небу и взрывается воем. Стая мгновенно подхватывает.       Да здравствует новый вожак.       Да здравствует новая эра.

***

      Отец всегда говорил: «Впитывай знания, пока молод. Набирайся навыков, оттачивай умения, ведь с каждым годом учиться будет всё труднее. Наблюдательность уступит замыленному взгляду, гибкость ума — твердолобости». Тэхён отца слушал всегда. Он с лёгкостью пропускал праздные омежьи забавы ради изнурительных тренировок или долгих папиных лекций. Порой они сменяли друг друга по нескольку раз за день, и Тэхён вовсе не знал усталости.       Сейчас же голова, кажется, вот-вот расколется на части. Тело, всё ещё не оправившееся от снадобья Сокджина, последующего бешеного забега и долгого дня на ногах, отзывается тупой болью. Обращение же стало последней каплей.       И это странно, ведь волчья ипостась подарила Тэхёну чувство возрождения, силы и свободы, но сейчас, снова в человеческом теле, он ощущает лишь слабость. Словно вернулся на год назад, в те дни, когда тайком таскал у отца махорку, от которой плыло сознание, а мир вокруг превращался в размытое пятно.       Тэхён даже не может искренне возрадоваться, когда Намджун объявляет, что настало время прощаться. Он просто плетётся за толпой к восточной окраине поселения. Веки наливаются тяжестью, и приходится до боли жмуриться, чтобы хоть ненадолго вернуть себе ясность.       «Пощадите, — беззвучно молит он, — мне же всего семнадцать через пару недель. Слишком молод, чтобы рассыпаться от усталости».       Осоловелый взгляд прыгает по макушкам членов стаи, пока не цепляется за Чонгука, благо уже одетого, хоть и только в одни брюки. Какие-то неясные, противоречивые мысли вяло трепыхаются в голове и тут же бессильно падают.       Всё потом. У него ещё будет время во всём разобраться, выстроить тактику и стратегию.       Тэхён переводит внимание на добровольцев. Они идут слаженным строем, а достигнув просторной поляны, останавливаются, оборачиваясь к толпе, следовавшей за ними по пятам. Тэхён ожидает слёз, горьких объятий, душераздирающих сцен прощания, но вместо этого толпа просто замирает в неподвижности.       Он хмурится, вертит головой, но и Чонгук, и Намджун затерялись где-то в живой массе. В относительной близости оказываются лишь Чимин и старик Щуи, который что-то энергично шепчет на ухо своему внуку. Тэхён находит путь к ним сквозь толпу и, поравнявшись, тут же спрашивает:       — Почему все стоят? Что происходит?       — Ох, сынок, иди сюда! — старик Щуи обходит внука, цепко берёт Тэхёна под локоток и восторженно скрипит, щуря и без того узкие морщинистые глаза. — Волк твой такой баской, а размер-то какой! Впервые вижу таких огромных омег. Породой в отца пошёл, верно? Всегда так: альфы в пап, омежки в отцов. Вон Чимин мой, весь в мою покойную Арым!       — Дед, — Чимин мягко кладёт руку Щуи на плечо, — тебя спросили про зайца, а ты про яйца, — он перехватывает взгляд Тэхёна. — Сейчас будет благословение.       — Опять ритуальщина? — обречённо стонет Тэхён, от нахлынувших эмоций невольно срываясь на родную речь.       — А? — вторят друг другу альфы.       — Не обращайте внимания, — отмахивается Тэхён, нетерпеливо дёрнув плечом. — Это надолго?       — Ты уж прости, сынок, — голос Щуи становится тише, а пальцы сильнее сжимают предплечье Тэхёна, заставляя снова посмотреть на него. — Уходить без благословения, сам должен понимать, — грех. Наш маори и сам медлить не любит, всё ещё не привык, бедный, хоть и десять лет прошло. Так что ещё немного, и пойдут.       — Маори? — одними губами спрашивает Тэхён, вновь переглядываясь с Чимином.       Вместо ответа тот лишь молча кивает подбородком в сторону. Тэхён прослеживает его жест и видит, как, пересекая столпотворение, к выстроившимся в ряд добровольцам, которых освещает дрожащий месяц луны, выходит… Феликс? Кажется, именно так его называл Чонгук. Толпа тут же пропускает его, расходится, как туман под резким порывом ветра, бесшумно и не смея ослушаться.       Тэхён задумчиво проводит языком по внутренней стороне щеки. Сколько странностей он уже успел заметить за это время… Кутерьма в семье Чонгука, сам Чонгук, чьё поведение совершенно не вяжется с образом доминантного альфы в представлении Тэхёна, но самым необъяснимым феноменом является Феликс. Ему, пусть и лёгким кивком, поклонился сам Намджун; от него прятался Чонгук. И именно этот омега, если он правильно помнит, должен был отвечать за подготовку к обряду.       Теперь ещё и странное «маори».       Тэхён стискивает зубы, пытаясь вспомнить: видел ли он Феликса среди других омег во время обряда или вообще на обряде? Он ведь должен был стоять в одной с ним группе или хотя бы где-то у подмостка, наблюдая, контролируя. Но нет, точно не видел. Более того, у него сложилось стойкое впечатление, что всем заправляют именно старцы в волчьих шкурах.       И вот один из этих старцев, едва Феликс приближается к добровольцам, спешит тому навстречу и… низко кланяется.       В голове у Тэхёна гудит, мысли путаются, отказываясь складываться в единую картину. Происходящее ломает все его ожидания и представления, и он не понимает ровным счётом ничего. Тэхён поворачивается к альфам, уже открывая рот, чтобы задать вопрос, но тут же захлопывает его. Он нутром чует: ответ либо породит ещё больше вопросов, либо взбеленит ещё одну волну эмоций. Поэтому пока лучше оставаться в неведении. Ещё успеется.       Впрочем, альфы и без лишних вопросов начинают комментировать происходящее, едва начинается обряд благословения:       — До Великого объединения воины брали с собой в бой особые вещи, — шепчет Щуи, то и дело поглаживая своими узловатыми и мозолистыми пальцами предплечье Тэхёна и не сводя прищуренных глаз с добровольцев.       К ним присоединился и Намджун, встав во главе строя, а его сарианар занял место в самом конце. Все альфы с приближением Феликса опускают походные мешки на землю.       — Было поверье, что вещь, прошедшая с тобой через всё, впитывает частичку души. Если воин погибал, его товарищи должны были вернуть её семье. Так душа, запечатлённая в предмете, оставалась на родной земле.       Тэхён наблюдает, как пятьдесят пять пар рук достают из мешков личные реликвии: кто-то деревянную фигурку, кто-то ложку, а кто-то — видавший виды кожаный браслет.       — А с появлением старейшин к этой традиции добавилось освящение, — заканчивает Щуи.       Альфы опускают вещи на землю, и трава слегка прогибается под их тяжестью. Головы склоняются, веки смыкаются; на мгновение воцаряется напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев.       Феликс начинает с Намджуна. Тэхён же мягко высвобождает руку из хватки Щуи и, шагнув вперед, щурится, чтобы лучше разглядеть его предмет, а рассмотрев, он чувствует, как скручивает желудок, а во рту мгновенно становится кисло от подступившей желчи.       Намджун выложил на землю гребень. Тот самый, что Тэхён видел в доме Сокджина.       То, что происходит дальше, Тэхён никак не может назвать освящением, для него это — осквернение: Феликс вытягивает руку, пальцы, на которых проступают когти, сжимает в кулак и вспарывает кожу. Кровь падает на деревянный гребень и моментально впитывается.       Тэхён сам не понимает, зачем делает ещё один шаг, почти толкая стоящего впереди омегу. Что он хочет сделать? Отнять папину вещь? Но можно ли ту по-прежнему считать папиной, если тот, покидая эту стаю, не забрал её с собой? Прошло столько лет… Быть может, она и вправду теперь принадлежит Намджуну, а не Сокджину.         Разобраться в своих порывах Тэхён не успевает. Его вновь хватают под локти, на этот раз с обеих сторон, и решительно возвращают на место.       — Не нужно, не нужно, — голос Щуи с доброжелательного поскрипывания переходит на настойчивый треск. — На сегодня уже хватит сцен.        Тэхён шумно выдыхает сквозь сжатые губы. Признать правоту старика нетрудно: на сегодня и правда достаточно. Всего. Лишь бы поскорее убрались отсюда и вернули ему — Тэхёну — его папу и его стаю.       Но косой, предупредительный взгляд на Чимина он всё же бросает. Тот намёк понимает и тут же отпускает его руку, виновато улыбаясь.       Феликс и правда справляется быстро, уделяя каждому из добровольцев меньше капли времени, но лишь когда доходит до последнего — замыкающего, застывает. Тэхёну не видно лица омеги, тот стоит к нему спиной, но по опущенной голове ясно одно: он неотрывно смотрит на вещь, лежащую на земле. Тэхён напрягает зрение, но темень, разбавляемая лишь слабым свечением луны, да высокая трава мешают разглядеть предмет на земле.       Феликс присаживается, протягивает руку и подбирает вещь. Тэхён, чуть отодвинув корпус, различает, что это: детская игрушка, отдалённо напоминающая погремушку. Но что бы ни значила эта вещь и замешательство омеги, тот быстро берёт себя в руки и повторяет всё то же, что и раньше: окропляет игрушку своей кровью.       — Духи даруют вам своё благословение, воины! — голос омеги, разрывающий напряжённую тишину, гремит над поляной; такой рокочущий, зычный и низкий, что Тэхён невольно вздрагивает. Прежде он такой силы не замечал. — Они прощают ваши грехи, будут оберегать и направлять вас. Но они же и предупреждают: отныне проливать кровь дозволено лишь во имя одного — спасения тех, кто слаб, и освобождения порабощённых. Воспользуетесь своей силой, чужой бедой или горем в угоду собственным желаниям — я увижу.       И с последним слетевшим с губ словом Феликс, подбирая полы длинных одежд, тут же разворачивается и уходит прочь в сторону поселения. Толпа, как и до этого, послушно его пропускает, чтобы после разделиться на разные на части: одни остаются стоять на месте, другие уже спешат к своим — к тем, кто сейчас уйдёт.       Омега с седыми висками хватает альфу за рукав, прижимает ладонь к его щеке, шепчет что-то стремительно и сдавленно, будто боится, что дыхание прервётся раньше, чем успеет досказать. Кто-то просто стоит в стороне, пальцами судорожно сжимая подолы одежд, и в их взглядах — не то страх, не то гордость.       Тэхёну стоять на месте долго не дают: Щуи тащит его прямо к свите, состоящей из вожака и его семьи.       — Чонгук-и, мой дорогой! — старик бросает его руку и тут же семенит к альфе, который оборачивается на зов.       Тот даже не успевает моргнуть, как старик уже набрасывается на него, обхватывая своими жилистыми руками. Кажется, что он пытается сломать ему рёбра своими объятьями — хруст раздаётся слишком отчётливо.       Тэхён фыркает, едва сдерживая усмешку. Лицо альфы — настоящая маска стоического терпения: ни тени эмоций, только усталая покорность, будто он уже сто раз переживал это и просто ждёт, когда мучение закончится.       — Ты на деда не обижайся, — бормочет Щуи, наконец отпуская его и тут же запуская пальцы в чёрные волосы Чонгука, бесцеремонно взъерошивая. — Перебесится — сам приползёт с повинной, вот увидишь.       Пока альфы переговариваются о своём, Тэхён вновь отвлекается на вонь уже знакомых феромонов. Он оборачивается и замечает, как Чимин, несмотря на то, что запах явно выдаёт его чувства, с широкой радостной улыбкой на лице преклоняется перед Юнги.       — Поздравляю с новой должностью, Юн-и, — певуче растягивает слова. — Я так горд, что у меня такой омега.       Юнги, на запястье которого алеет свежая метка, прикрывает нос ладонью и отворачивается.       — Изыди, — бросает он сквозь зубы, но звучит это не зло, а скорее смущённо. — Не до твоих шуток сейчас. Намджун! — он резко разворачивается и уходит, оставляя Чимина стоять с неестественно застывшей улыбкой.       Тэхён, проходя мимо, кидает альфе поддерживающее:       — Если долго мучиться, что-нибудь получится.       Чимин лишь глухо хмыкает в ответ.       Тем временем Юнги уже впихивает в руки Намджуна увесистый мешок, быстро тараторя:       — Тут всё необходимое: обезболивающее, стимуляторы регенерации. Но смотрите — омегам ничего не давать! — он тычет пальцем прямо в лицо вожака, которое с каждой секундой становится всё мрачнее. — Для них отдельно, в красном мешочке, на дне. Хосок! — резко переключается на стоящего рядом альфу. — Ты хоть запомни, а? И не потеряйте, ради всего святого!       Тэхён подходит ближе, встаёт плечом к плечу с Юнги, и Намджун вздыхает так, будто у него только что украли последнюю кроху терпения.       — Там ещё карта, — говорит Тэхён, и Юнги тут же хлопает себя по лбу.       — Ой, точно!       — Я отметил территорию стаи и приблизительный путь к ней, — продолжает Тэхён, пристально глядя Намджуну в глаза. — Но ещё не поздно мне пойти с вами.       — Когда я говорил про яму — я не шутил. Ты понимаешь, что это значит?       Тэхён поджимает губы. Конечно знает. Не то чтобы папа так уж охотно рассказывал обо всём, но трудно не поведать любопытному ребёнку, как именно появилась одна из особенностей тела, когда скрыть её не получалось.       Намджун намекает на одно из наказаний в этой стае, видимо, актуальное до сих пор: узкая, глубокая яма, вмещающая в себя оборотня лишь в человеческой ипостаси так, чтобы нельзя было ни сесть, ни лечь, ни даже по-настоящему пошевелиться. Туда бросали тех, кто осмеливался бунтовать.       Сутки в зыбком гробу. Без еды, без воды.       Для оборотня — пытка хуже смерти. Тело, запертое в тесноте, бьётся в панике, рвётся наружу, но смена форм в таких условиях — верная смерть: кости ломаются, но не могут перестроиться, пробивая плоть изнутри.       — Я буду молиться за каждого, — отвечает Тэхён ледяным тоном, больше не желая продолжать этот разговор.       Намджун усмехается коротко, беззвучно, а затем рявкает на всю поляну:       — Заканчивайте! Пора.       Тэхён отступает в сторону, наблюдая, как стая начинает прощаться.       Юнги с блестящими глазами целует в щёку кудрявого альфу-добровольца; Чонгук молча гладит по спине своего папу, который, не скрывая слёз, обнимает сначала Намджуна, потом Хосока, шепчущего что-то сонному Сону; Чимин и Щуи по очереди желают удачи уходящим, хлопая их по плечам.       «Наблюдая» — всё же громкое слово; Тэхён, скорее, замечает всё это на периферии сознания, сам же тонет в ощущении зуда, будто под кожей копошатся тысячи муравьёв, грызущих плоть изнутри. Так хочется сорваться вместе с остальными… Драться. Рвать глотки тем, кто посмел тронуть его стаю.       Но стоит только прорваться хоть капле таких мыслей, как сознание подкидывает воспоминания.       Последние, ранящие, заставляющие стоять в неподвижном оцепенении.       — Я останусь, но не ты.       Тэхён, услышавший этот бред, скалится, подходит ближе, заглядывая Сокджину прямо в глаза, в которых видно: решение принято и обсуждению не подлежит.       Но Тэхён не был бы собой, если бы так просто согласился.       — Тебе плевать на них, — желчно выплёвывает. — Всегда было. Ты в стае только потому, что отец не мог её бросить. И ты знаешь, я тоже не брошу. А теперь, ты что… — он с силой давит пальцем в середину груди папы, где заперто безжалостное сердце, — решил меня прогнать, отравив своей бурдой, а сам вздумал остаться?.. Для чего?! Что за внезапная самоотверженность…       Но не успевает договорить, как запястье выкручивается в болевом захвате, ноги подкашиваются, и он падает на колени. Волосы на затылке грубо схвачены, голова вздёрнута вверх, чтобы смотреть в лицо папы; в эти глаза, где горит холодная ярость.       — Не смей так со мной разговаривать. Все, что я когда-либо делал в своей жизни, было ради твоей защиты и заботы о тебе. Ты хоть знаешь, что с тобой будет, если тебя схватят? Тебя будут брать силой. И не один альфа, а целая толпа. И не факт, что по очереди. Одновременно.       Тэхён дёргается, пытаясь вырваться, но захват ужесточается.       — Не посмеют… — выдыхает натужно; когти папы впиваются в кожу, предупреждающе царапая, а волосы на затылке болезненно натягиваются. — Мои феромоны…        — Которые ты даже контролировать не умеешь? — усмехается Сокджин, заставляя Тэхёна сильнее откинуть голову, открывая горло. — Слушай меня сюда, Тэхён… Пока тебя не повязали, ты всё ещё мой щенок. Я старший омега семьи, я приказываю: ты будешь бежать, бежать так быстро и так долго, как только сможешь. Ты попросишь у Намджуна стать членом его стаи и будешь жить там.       — А Намджун… — Тэхён шипит, но голос предательски дрожит. — Ты не видел его двадцать пять лет! С чего ты взял, что он не кинет меня своим альфам? Что он вообще ещё вожак?!       Горячие слёзы подступают, но он часто-часто моргает, отказываясь их пролить.       Сокджин отпускает Тэхёна, чтобы тут же толкнуть. Он падает на землю, ударяясь щекой о холодную почву.       — Дживон жизнь положит, чтобы Намджун правил долго и так же долго прожил, так что я уверен. Уверен и в том, что Намджун — хороший, верующий вожак и волк. Он даст тебе все блага, чего бы это ни стоило, так что ты будешь сидеть там и не рыпаться. А ослушаешься, попытаешься играть в героя… Я убью тебя собственными руками. Я обещаю.       Тэхён резко поворачивает голову, вскидывая ошеломлённый взгляд на папу. Что?..       — Нет… — шепчет он. — Ты не сможешь.       Сокджин присаживается на корточки перед ним, распахнувшим от ужаса веки.       — Лучше так, чем тебя будут истязать на моих глазах. Я подарил тебе эту жизнь, я же подарю и освобождение от неё, Тэхён. И рука моя не дрогнет. Понял меня?       — Ладно, ладно, но… — шепчет, подползая к папе, горбится, и поза его больше напоминает ту, когда молятся или умоляют о пощаде, — давай тогда вместе сбежим? Прошу… Я не смогу без тебя.       Сокджин открывает рот, чтобы ответить, но не успевает — со стороны поселения раздаётся ликующий вой. Чужаков.       Слёзы из глаз Тэхёна, наконец, прорываются, заливая лицо стремительными потоками.       — Пожалуйста, пожалуйста… Беги со мной…       — Прощай, сын мой, — Сокджин протягивает руку, стирая большим пальцем прилипшие к его щеке травинки и солёные дорожки, а после встаёт и оборачивается в сторону поселения.       Вцепившийся в его ноги Тэхён заполошно шепчет:       — Нет, нет… Прошу!       — Не вынуждай меня. Обращайся и убегай, иначе я исполню обещание, как только досчитаю до трёх. Раз.       Тэхён, прорычав от бессилия и боли, разрывающей грудную клетку, отпускает руки, до судорог вцепившиеся в штанины. Превращение происходит мгновенно: шерсть сменяет кожу, кости ломаются и собираются заново, одежда разрывается на мелкие лоскуты.       Он тычется мокрым носом в папину поясницу, скулит, умоляет…       В ответ только:       — Два.       Стиснув клыки, Тэхён разворачивается в сторону нейтральных территорий леса и бежит. В ушах слышится лишь стон своего бьющегося в агонии сердца.       Когда воспоминание отпускает Тэхёна, он промаргивается, чувствуя, как печёт глаза. Хмурится, оглядывая опустевшую поляну: никого.       Добровольцы растворились в лесной чаще, их следы уже заметает ветер; члены стаи и вовсе разбрелись по домам.       Тэхён выдыхает, прикрывая веки, горбится. Одна слеза — единственная, которую он себе позволяет, — скатывается по щеке, чтобы после упасть на протоптанную землю.       Тэхён ведёт плечами, вновь выпрямляя спину, и поворачивается к поселению, чтобы тут же замереть.       Чонгук.       Альфа стоит в нескольких метрах, прислонившись к дереву плечом. Его поза расслаблена, но взгляд — пристальный, неотрывный. Лицо бесстрастное, как и запах — ровный, глухой, будто намеренно заглушённый.       Злость вспыхивает в груди Тэхёна — острая, жгучая. Не заметил, позволил увидеть себя… таким. Однако ярость тут же гаснет, уступая место пустоте: он слишком измотан, чтобы заботиться о гордости. Тэхён не отводит глаз, пока не проходит мимо Чонгука, направляясь к дому Юнги.       И всё это время, пока он идёт к жилищу лекаря, а теперь уже и сарианара вожака, сам вожак идёт за ним. Не близко; сохраняя дистанцию, но неотступно. Тэхён очень надеется, что эти «провожания» спровоцированы не его слабостью, а тем, что Чонгук клюнул на его волчий вид.       Он не оглядывается, когда открывает дверь, не ищет в темноте силуэт; просто закрывается, отсекая всё, с чем нужно будет разобраться после, и бредёт в ту самую комнату, где очнулся. Валится поверх одеял, не снимая хитона, и почти мгновенно попадает в тиски сна, чувствуя в них фантомные поглаживания в волосах и тихое, наполненное любовью:       — Мой маленький, налори…

***

      — Пошевеливайтесь! — альфы рычат, грубо пиная всё ещё захлёбывающихся слезами омег.       Сокджин, опустив голову, чтобы упавшая на лицо чёлка скрыла сухие глаза, поджимает губы. Он отсчитывает минуты до следующего привала, чтобы наконец осуществить задуманное, и ждать, судя по всему, недолго: измученные омеги то останавливаются для мимолетной передышки, то вовсе падают без сил, а лошади, запряжённые в гружёные тележки, превышающие их вес минимум вдвое, то и дело оступаются.       Значит, привал скоро.       И это… хорошо.       В уголках его губ появляется что-то, что могло бы стать улыбкой, но так и не становится.       Совсем скоро.