Обретённые

      — А ещё у меня странная сыпь на спине! — пылко, но с такой очевидной неуверенностью, что голос слегка дрожит, произносит альфа. Его пальцы, испачканные сажей и покрытые мелкими мозолями, нервно комкают видавшую виды фетровую шляпу, грозя протереть в ней дыру. — Да-да, точно: сыпь, — повторяет тот тише, явно пытаясь убедить самого себя в реальности этого недуга.       Услышав жалобу альфы, Сокджин сдавленно выдыхает. Прежде аккуратные, почти каллиграфические линии букв становятся более размашистыми и наклоняются вбок, когда он заканчивает предписание.       Слева от него, у шкафа с медицинскими инструментами, раздаётся приглушённый, едва прикрытый ладонью хмык. Сокджин бросает короткий, почти незаметный взгляд на Гуоджи — своего омегу-помощника, невысокого и юркого, с вечно пляшущими искорками в глазах, который сейчас старательно протирает блестящие скальпели и пинцеты, но уши его явно навострены. Омега взгляда не замечает, но чувствует, а оттого тут же делает вид, что полностью поглощён работой.       — Возьмите, — ровным, лишённым эмоций тоном проговаривает Сокджин, протягивая исписанный пергамент альфе.       Тот, словно только этого и ждал, тут же, с какой-то почти отчаянной поспешностью, забирает бумагу, и, конечно же, совершенно «случайно» его грубоватые, но тёплые пальцы на мгновение накрывают тонкие пальцы Сокджина, задерживаясь на долю секунды дольше, чем того требует простая передача рецепта.       — Сыпь пройдёт, если будете придерживаться изложенного плана лечения и регулярно пить те отвары и настойки, которые я Вам настоятельно рекомендую. Можете быть в этом уверены.       На лице альфы мелькает тень разочарования, смешанная с робкой надеждой. Он смотрит на Сокджина большими, честными глазами, в которых плещется плохо скрываемое обожание.              — А Вы… что, даже не посмотрите? Может, она какая-то особенная, эта сыпь? Вдруг это что-то серьёзное, требующее немедленного осмотра?       — В этом нет абсолютно никакой необходимости, — отвечает Сокджин коротко, его голос, если и меняется, то становится на полутон холоднее. Он медленно скрещивает пальцы рук на столе и, поднеся их к губам, касается костяшками подбородка.       — Вы идите, идите скорее, — вмешивается Гуоджи, энергично взмахивая рукой в сторону двери. — Официна закрывается уже очень скоро, боюсь, не успеете получить всё необходимое сегодня, а завтра, как назло, выходной день. Опоздаете — останетесь без лечения!       Гуоджи практически силком выпроваживает альфу, который выглядит как потерянный щенок, с опущенными плечами и тоскливым взглядом, который он бросает через плечо на Сокджина.       — До скорых встреч, непременно заглядывайте, если что!       — Окстись, Гуоджи, — проговаривает Сокджин, когда за альфой закрывается дверь, и устало прикрывает глаза, массируя виски костяшками указательных пальцев.       — Сыпь на спине, ух, спасибо, что не в паху, — смеётся омега. — Интересно, что он выдумает ещё, чтобы навестить тебя, Джин-и.       Сокджин на это лишь коротко дёргает уголком губ.              Этот молодой альфа и правда очень часто приходит по самым невероятным и откровенно выдуманным поводам. Сокджин давно понял, в чём истинная причина этих визитов, как и Гуоджи, который наблюдает за этими комедиями с нескрываемым удовольствием, а оттого и не перестаёт хихикать.       — А вообще, он, конечно, невероятно красив, ничего не скажешь, — продолжает Гуоджи, мечтательно закатывая глаза и опираясь бедром о край стола. — Молодой, сильный, кровь с молоком, да и кузнец, говорят, отменный, лучший в округе. Руки золотые. Надеюсь только, не обожжёт себе что-нибудь жизненно важное в своей кузнице, лишь бы снова получить повод… А. Ой… это уже было…Ах-ха-ха, не могу!       — Бедный, наверное, уже чихает без остановки: так ты о нём не замолкаешь ни на минуту, — с лёгкой, почти неуловимой иронией в голосе проговаривает Сокджин, открывая глаза и наблюдая за Гуоджи, который чуть ли не распластался на столе от смеха, приминая пергамент. — Сейчас ещё раз прибежит.       — Бедный он потому, что ты от него нос воротишь с таким видом, будто он чумой болен! — парирует Гуоджи, подпирая голову ладошками и заглядывая Сокджину в лицо. — Ну да, странный он слегка, не спорю: такой большой и неуклюжий в своих ухаживаниях, но так это потому, что он ещё совсем неопытен в делах любовных, зелен ещё! Возьми его под свое крыло! Точнее, — ухмыляется, — в твоём случае, под свой пушистый волчий хвост и научи уму-разуму, покажи, как надо.       — Боги… — под короткий вздох.       — Не, ну что «боги», что «боги»?.. — громкий цок под закатанные глаза. — Ты мне лучше скажи честно, когда у тебя в последний раз секс-то был, а?       — Ты когда успел переквалифицироваться из ассистента в омежьего врача, Гуоджи?       — Ой, да ну тебя, какой ты скучный! — фыркает, отмахиваясь, словно от назойливой мошкары. Его лицо тут же изображает обиду: губы поджимаются, брови изламываются. — Я же как друг интересуюсь, из лучших побуждений!       Громкий вздох, а после тон голоса Гуоджи теряет былую весёлость, становясь непривычно серьёзным:       — Слушай. Я понимаю, ты скорбишь, — кончики его пальцев осторожно касаются чёрной толстой косы, лежащей на плече Сокджина. — Но… прошло уже три года. Тебе всего сорок…       — Сорок один, — Сокджин мягко, но решительно убирает омежью руку с волос и перекидывает косу на спину.       Касаться траурной косы, символа неутихающей скорби и верности, могут лишь члены семьи, а Гуоджи, как бы дорог он ни был Сокджину, как бы ни ценил он его преданность и годы совместной работы, ни считал другом и надежным помощником… Членом его семьи омега не является.       Его семья — это Тэхён.       — Неважно, — продолжает Гуоджи, выпрямляясь и складывая руки на груди. — Ты же сам говорил, что оборотни живут дольше. Век ещё впереди. Тэхён подрастёт, у него своя жизнь будет… А ты? Неужели так и будешь один?       — Сколько ещё пациентов ожидается? — перебивает омегу Сокджин, не повышая тона.       Гуоджи замирает. Потом медленно, преувеличенно разочарованно выдыхает, опуская голову.       — Опять переводишь тему?       Сокджин не отвечает. Игнорирование много лучше, чем срываться на откровенную грубость или, упаси боги, откровенность.       «Я не забросил личную жизнь. Она умерла вместе с ним».       — Ладно, сейчас посмотрю…       Гуоджи поворачивается к своему столу, который больше напоминает поле битвы бумаг, чем рабочее место. Он начинает сосредоточенно перебирать многочисленные свитки, клочки пергамента с записями, небрежно разбросанные по всей поверхности. Часть из них уже успела упасть на пол и образовать живописные завалы. Сокджин еле сдерживается, чтобы не сделать замечание насчет его хронического «творческого» беспорядка, который тот упорно отказывался признавать проблемой.       Тишину кабинета нарушает звонкий, требовательный стук в окно. Сокджин поворачивает голову, его взгляд останавливается на тёмном силуэте за мутноватым стеклом. Открыв створки, Сокджин обнаруживает ворона.       Не к добру.       — Что-то случилось? — с тревогой спрашивает Гуоджи, вытягивая шею и пытаясь заглянуть через его плечо.       — Сейчас узнаем, — Сокджин распахивает створку окна шире, впуская в комнату порыв свежего вечернего воздуха. Ворон, крупная птица с умными чернющими глазами, безбоязненно садится на подоконник.       Сокджин аккуратно отвязывает от его лапки туго свернутую в трубочку бумажку, перехваченную тонкой нитью, затем тычет губами в пернатую макушку птицы в знак благодарности. Ворон издает тихий клёкот и, взмахнув крыльями, отталкивается от подоконника и улетает обратно, быстро растворяясь в сгущающихся сумерках.       Бегло проходясь взглядом по неровным строчкам, написанным торопливой рукой на тонкой бумаге, Сокджин неосознанно принимается теребить кулон на шее.       — Видимо, что-то случилось… серьёзное? — осторожно спрашивает Гуоджи, переминаясь с ноги на ногу, как делает всегда, когда нервничает.       — Вроде бы нет, ничего критичного, — отвечает Сокджин, ещё раз перечитывая послание. — Пишут, что Усуми поплохело во время готовки ужина, — сворачивает записку, — побегу к нему, нужно осмотреть. Ты справишься тут без меня до конца дня?       — Да тут осталось-то, тьфу! Конечно, справлюсь, не маленький! — шутливо фыркает Гуоджи, но в глазах его читается явное беспокойство.       Сокджин берёт свою кожаную сумку-почтальонку, в которой всегда носит с собой самые необходимые инструменты и лекарства, перекидывает её ремень через голову. На прощание он коротко, почти мимолетно, касается плеча Гуоджи и, кивнув, быстро выходит из кабинета.

***

      Десять минут беглым шагом до кромки леса, где густой запах прелой листвы и влажной земли бьёт в ноздри, смывая остатки города; ещё двадцать бегом, хотя с висящей почти до самой земли сумкой даётся это не совсем просто. Четыре мощные лапы серого волка пожирают расстояние, и вот, наконец, он пересекает невидимую черту — границу территории стаи Тураксан.       Обычно Сокджин предпочитает передвигаться на двоих, так привычнее, так удобнее, но не тогда, когда время не на его стороне. Ещё пять-семь минут он тратит на то, чтобы дойти до дома своего непредвиденного пациента.              Едва взбежав по деревянным ступеням крыльца, Сокджин, не мешкая, царапает когтями по двери, та открывается мгновенно. Высокий альфа отшатывается назад, пропуская внутрь, и тут же на Сокджина обрушивается шквал панических вопросов:              — Он ведь не умирает? Скажи, что с ним всё будет хорошо! Я сначала подумал, может, беременность… Но в рвоте кровь! Сокджин, умоляю, помоги ему!              Сокджин, игнорируя словесный поток, без лишней суматохи проходит на кухню, захлопнув задней лапой дверь, из-за которой тут же доносится:              — Поторопись!              Он, разумеется, поторопится, но не потому, что дрожащий от страха голос Кицуки произвел на него хоть какое-то впечатление. Сокджин просто ненавидит тратить время впустую. Будь его воля, он обратился бы прямо на пороге, но в Тураксане так не принято. «Бесстыдство», — говорят. Словно в волчьем обличье кто-то прикрывает свои меховые причиндалы.              Обращение в человеческую ипостась происходит с адской болью. Когда трансформация завершается, Сокджину требуется целая минута, чтобы восстановиться. Опираясь о стену, он тяжело дышит, ожидая, пока пропадут черные мушки перед глазами и мир перестанет качаться.              Совсем отвык.              Из сумки появляется плотно свёрнутая одежда. Нужно будет не забыть ботинки: они не поместились и так и остались лежать в кустах, где он обращался в волка. Натянув брюки и просунув руки в рукава свободной рубахи, он, даже не завязав шнуровку, выходит из спальни, подхватив свою сумку, и тут же чуть не врезается носом в застывшего в коридоре Кицуки.              — Почему так долго?! Ему совсем плохо! — взрыкивает альфа, но тут же тушуется под спокойным взглядом Сокджина, изогнувшего бровь.              — Лучше бы ты так паниковал в прошлом месяце, когда сломал ногу в трёх местах и молчал, пока она не начала срастаться криво.              Кицуки, как принято называть в кругах естествоиспытателей, ипохондрик. Но, к счастью или к сожалению, относится эта хворь ума только по отношению к Усуми — его мужу. Парадокс заключается в том, что омега обладает поистине железным иммунитетом, а его запаховая железа, ответственная за регенерацию и гормоны половой системы, функционирует безупречно, но альфа всё равно на каждый его чих реагирует так же, как и сейчас.              — Да то была ерунда… — буркает Кицуки, отводя взгляд.              — Твои вопли, когда я ломал её заново, утверждали обратное.              Не удостоив его бо́льшим вниманием, Сокджин проходит в хозяйскую спальню. Комната утопает в трепещущем оранжевом свете свечей. На широкой кровати, укутанный, казалось, в тысячу одеял, лежит бледный омега.              — Самодеятельность, — коротко бросает Сокджин стоящему за спиной альфе и, пресекая уже готовые сорваться с его губ оправдания, приказывает: — Табурет мне. Живо.              Пока Кицуки стремглав летит на кухню, Сокджин подходит к кровати, ставит рядом сумку и замечает возле ложа два горшка: один с мочой, другой с рвотными массами. Но даже едкий запах желчи не может перебить въевшийся в воздух сладкий аромат свежей крови.              — Вот, вот, садись же скорее! — тараторит Кицуки, торопливо подставляя табурет под ноги Сокджина и тут же надавливая ему на плечи, заставляя того неловко плюхнуться.              Дерево жалобно скрипит под внезапной тяжестью, а рубашка сползает с плеча, обнажая бледную из-за недостатка солнца кожу.              — Соблазняешь моего мужа? — раздаётся с кровати слабый, но насмешливый голос. Усуми, шурша одеялами, разворачивается и, несмотря на свое состояние, ничуть не утрачивает шутливый нрав.              — Рассказывай, когда впервые почувствовал недомогание.              Сокджин поправляет рубашку и поднимает горшок с рвотой, оценивая содержимое: много желчи едкого цвета, алые прожилки и скудное количество кусочков непереваренной пищи.              — Да не знаю… Часа полтора назад, наверное… — тяжело сглатывает между словами омега. — Всё было в порядке, а потом резко замутило. Я ведь и не ел ничего с утра, так, перехватил пару кусочков на кухне…                     — Выйди, Кицуки, — перебивает Усуми Сокджин, чувствуя, как спальня начинает заполняться недовольным пыхтением альфы и запахом всепоглощающего беспокойства.              — Но…              — Я сказал: выйди.              Сокджин поворачивает голову, впиваясь в Кицуки немигающим взглядом. Челюсти альфы сжимаются так, что ходят желваки, и он упрямо смотрит в ответ, но эта битва глазами долго не длится. Кицуки сдаётся первым, зная, что спорить с Сокджином бесполезно. Если понадобится, он и за дверь выволочет, и ещё спасибо надо будет сказать, если обойдётся без травм.              Когда паникёр выходит, Сокджин смотрит на омегу, без слов приказывая продолжить.              — Я терпел… Думал, пройдёт… — голос Усуми тихий, а слова вязнут, прежде чем сорваться с языка. — Продолжал готовить, но когда в глазах потемнело так, что я чуть не оттяпал себе пальцы, понял, что-то не так. Меня отвели домой… и, видимо, послали за тобой… Я правда не хотел беспокоить, но Кицуки… Он устроил такой скандал…              Сокджин лишь коротко кивает и принимается методично выпутывать омегу из кокона одеял: необходимо провести полный осмотр. Отбрасывая одно покрывало за другим, он примечает, что руки Усуми бьёт едва заметная, но непрекращающаяся дрожь; кожа липкая и холодная на ощупь.              — Какие ещё недомогания, кроме рвоты и потемнения в глазах? — Сокджин аккуратно, но крепко сжимает тонкое запястье, пальцы ложатся на бьющуюся жилку, и он замирает, отсчитывая удары.              — Ну… слабость? — Усуми жалостливо вскидывает глаза, тёмные зрачки которых совсем поглотили голубую радужку.              Сокджин едва заметно прищуривается, не прерывая внутренний счёт. Девяносто шесть.              За свою жизнь он повидал сотни симптомов и их самых причудливых комбинаций. Сто два.              Но то, с чем сталкиваешься впервые, всегда оставляет в памяти неизгладимый, выжженный след. Сто двенадцать.              Сокджин склоняет голову к плечу, внимательно осматривая губы Усуми, и отмечает тонкую ниточку слюны, стекающую из уголка рта.              — Что ты ел сегодня? — он намеренно повышает голос.              Усуми морщит нос, жмуря глаза, и тихо отвечает:              — Да ничего толком…              — В рвоте куски пищи, перечисли всё, — отдаёт приказание, принимаясь ощупывать голые ступни омеги.              — Да… пару ягод с утра, потом вроде попки морковки подъедал, — речь Усуми становится всё более прерывистой, и, когда пальцы Сокджина намеренно сильнее надавливают на болевую точку на своде стопы, его голос никак не меняется, оставаясь таким же тихим. — А ещё пробовал, как жужажка получается… Представляешь, Нюнг попросил приготовить…              Пальцы Сокджина замирают на голени.              Жужажка… Гадкий, специфический суп из стрекоз. Сокджину в своё время приходилось и не таким питаться: сухими кореньями, тухлой требухой, он грыз сырые кости и ел ещё живых жуков, да и стрекоз тоже. Но этот мерзотный суп, долго варящийся в козьем молоке с целой россыпью специй и…              — Нюнг? — переспрашивает, выпрямляясь и глядя в лицо омеге, который то и дело сглатывает вязкую слюну.              Нюнг — супруг вожака Куана. Тот ещё привереда, известный на всю стаю своей брезгливостью в еде.              — Да может ты уже лечить начнёшь, а не болтать?! — взрывается ярость за дверью, но, благо, Кицуки войти не решается.              Сокджин игнорирует выкрик и продолжает допрос:              — Он же ненавидит этот суп. Зачем он ему понадобился?              — Так… — Усуми приподнимается на подушках и на мгновение жмурится. — Это в обычное-то время, а сейчас само то…              Сокджин сдвигает брови на переносице.              — Не понял.              — А тебе не сказали? — Усуми удивлённо распахивает глаза. — Он же беременный… Его в этот период только на такое и тянет. Они сегодня за ужином стае объявлять собирались… Я думал, ты в курсе. Как это — тебе-то и не сказать…              Собирались, видимо.              В последние дни Куан не раз просил Сокджина зайти и даже сам порывался в гости. Сокджин, правда, грешил на то, что разговор снова будет о Тэхёне, а потому упрямо игнорировал приглашения и сбегал в лечебницу. Вожак редко выходит к людям, так что уж точно не пошёл бы обсуждать поведение Тэхёна, который с приближением дня рождения становился всё невыносимее для окружающих. Те, хоть и продолжали целовать его доминантный зад, делали это уже без особого желания.              Приступы злости Тэхёна учащались, язвительность становилась всё ядовитее, а капризы рвали последние мешки терпения.              А оказалось, разговор о другом предстоял.              Сокджин коротко кивает, молча подходит к своей сумке, водружает её на табурет и прикрывает глаза.              Проходит меньше минуты. За это короткое время Усуми пару раз тяжело и хрипло вздыхает, Кицуки в нервных шагах наматывает круги по коридору, а Сокджин…              Сокджин усиленно думает. И его размышления приводят к неутешительному, тревожному заключению.              Сколько кроликов он извёл, сколько экспериментов поставил на себе, чтобы выучить эту последовательность наизусть?              Тошнота, переходящая в кровавую рвоту: есть.              Головокружение и головная боль: есть.              Нарастающая мышечная слабость, поражение нервной системы: есть.              Дрожь в конечностях: есть.              Повышенное слюноотделение: есть.              Расширенные зрачки: есть.              Тахикардия: есть.              Невнятная, заплетающаяся речь: есть.              И всему виной даже не лабораторный, скрупулёзно выведенный яд, а простые семечки ядовитого сорняка, что растёт где попало, но только не на территории Тураксана, потому что Сокджин лично выискивает каждый росток. Семечки, которые внешне — точная копия семян аниса, одного из ключевых ингредиентов в стрекозином супе.              Кто-то решил отравить пару вожака.              Ещё и его, Сокджина, личными запасами.              А Усуми — лишь случайная, несчастная жертва на этом пути. Простой повар, который попробовал блюдо во время готовки. И за эту пробу, увы, омега расплатится жизнью.              Сокджин открывает глаза.              Спасибо, Дживон.              Имя альфы он вспоминает редко, а благодарит и того реже. Только в такие моменты, как сейчас, когда нельзя ни запахом, ни мимикой, ни учащённым дыханием выдать свои мысли, своё беспокойство.              — Кицуки, — тот тут же врывается в спальню, готовый внимать каждому слову. — Растолки девять таблеток, — Сокджин протягивает ему мешочек с очищающим углём, — размешай в воде и вливай в него. Будет рвать — уменьшай дозу на две таблетки и вливай снова. А я сбегаю домой, принесу лекарство посильнее.              Сокджин врёт. Но говорить альфе, что он просто оставляет его мужа умирать, потому что яд, принятый на почти пустой желудок, уже не остановить, а восходящий паралич уже начал свой путь от конечностей к сердцу, бессмысленно. Его засыплют вопросами, а на объяснения нет времени.              Ему срочно нужно найти Тэхёна.              Закидывая свою сумку на плечо, Сокджин уже собирается обойти альфу и выскользнуть за дверь, как его запястье перехватывает мёртвой хваткой мозолистая ладонь.              — Посильнее? Что с ним?!              Сокджин медленно поворачивает голову, стараясь не выдать вспыхнувшую в груди злость. Он мягко, но непреклонно высвобождает свою руку из плена чужих пальцев.              — Аллергия. Очень агрессивная форма. Стрекозы всё-таки не совсем предназначены для употребления в пищу.              — Но… — Усуми порывается сесть, да только неловко плюхается обратно на подушки. Кицуки тут же подбегает к нему, заботливо помогая улечься. — Я раньше ел жужажку, и такого не было.              — Аллергия может проявиться в любой момент жизни, так же, как и исчезнуть. Это очень малоизученное явление. Я скоро вернусь, а вы пока занимайтесь промыванием.              — Хорошо, спасибо! — кричит альфа в спину Сокджину, который уже стремительно идет по коридору, не оглядываясь.              Едва за ним закрывается дверь дома, Сокджин проходит ещё несколько шагов в сгущающийся сумрак и останавливается. Ладонь находит опору на грубой коре дерева, и он наконец позволяет себе ослабить железный контроль. Держать в узде каждую мышцу, сковывать непроизвольные реакции тела — мимику, пульс, температуру тела, выработку слюны, дыхание, даже собственный запах — он умеет и пользуется этим периодически.       Это умение, отточенное годами, требует колоссальных затрат энергии. Сокджин помнит, как, впервые сумев удержать всё под полным контролем, проспал без малого сутки. Никогда не знаешь, в какой момент ударит откат, опустошая до самого дна. Поэтому лучше выпустить пар сейчас, дозированно и по своей воле.       Минуту он просто стоит, глубоко вдыхая прохладный вечерний воздух, остужающий легкие. Он позволяет сердцу забиться гулко и часто, выбивая тревожный ритм, пока разум, холодный и острый, как скальпель, заново прокручивает увиденное и услышанное, собирая всё в единую картину, и лишь затем, снова взяв себя в руки, возобновляет шаг.       Кто-то не просто проник в его дом и похитил его запасы; кто-то вознамерился убить пару вожака. Нюнга, омегу, который, к тому же, ждёт щенка. Для убийства существует множество мотивов, но почти все они — личные.              Почему именно Нюнг? Насколько Сокджин знал, Куан был своему омеге беззаветно предан. Никаких «грелок» в постели на стороне, а потому вариант с отвергнутым и обезумевшим от ревности соперником отпадает сразу.       Месть? Слишком туманно. Без фактов это лишь пустые догадки, на которые нет времени. Этот вариант можно временно отложить.       Куан — хороший вожак. Сокджин сам не до конца понимает, что значит «хороший». Он не верит в стаи, это понятие для него является таким же пустым звуком, как когда-то и слово «семья», но судьба поднесла ему дар, а может, и наказание в лице Сухо, его покойного альфы и мужа. Вот для кого и стая, и семья были нерушимыми ценностями. И если в семью Сухо заставил его поверить, то в стаю — нет. Но именно альфа называл Куана хорошим вожаком. Усомниться в словах почившего мужа можно, тот был необъективен. Всё-таки сам же его воспитал, сам же всему научил. Но Сокджин привык ему доверять.       И будет уже до своей смерти.       Да и Тэхён не раз отзывался о Куане с уважением. В объективности сына тоже можно усомниться, вот только его требования к лидеру строже, чем у самого Сокджина к составу самого сложного яда. Выбора не остаётся — слова своей семьи он должен принять за аксиому.       Итак, что имеется в итоге?       Даже у хороших вожаков есть недовольные. Стая Тураксана невелика, здесь любой ропот на виду. Это очевидно даже Сокджину, который сторонится общественной жизни и контактирует с сопоселенцами изредка, лишь тогда, когда те или болеют, или получают травмы.       Но быть недовольным властью — одно, а пойти на убийство — совсем другое. Есть те, которым жизненно необходимо брюзжать. Тхань, Мий и Гио как раз из таких: они и мухи не обидят, им лень пошевелить жирным пальцем, но вот ворочать языком — всегда пожалуйста. Убон и Кхак — дело иное. Они не просто болтают, а вступают в ожесточённые дебаты, не только критикуя, но и предлагая свои решения.       Убийцы ли они? Потенциально — да, как и любой другой.       Теоретически, убить способен каждый. Но мочь — не значит сделать. Отнять чужую жизнь не так-то просто, даже если ненавидишь всем сердцем. В решающий момент всё может пойти наперекосяк. Кому как не Сокджину знать об этом.       Но в дело вступает ключевой фактор: для убийства используют запасы из его, Сокджина, дома. Круг лиц, имеющих туда доступ, до смешного мал. Тэхён мог бы привести кого-то в его отсутствие, но сын давно не глупый ребенок и знает, чем грозит подобное своеволие. Сокджин бы узнал, а раз следов незваных гостей он прежде не замечал, как и кражи, значит, произошло всё именно сегодня.       Кто знал, что и где искать? Вот главный вопрос.       Впрочем, поиск виновных — не его забота. Главное он для себя отметил: близится переворот. Тот, кто его замыслил, не собирался обставлять всё как несчастный случай.              Тогда почему яд? Вероятно, заговорщик понимал, что в честном поединке, бросив вызов вожаку, он проиграет, поэтому решил сначала ослабить Куана, уничтожив самое дорогое — беременного омегу, и лишь потом нанести удар в открытую.       Подло, но умно.       Сокджину на самом деле нет никакого дела до внутристайных распрей. Кто станет вожаком, кто проиграет в этой грызне за власть — ему глубоко всё равно. Будь на то его воля, он бы давно жил в Боллуре и бед не знал.       Но есть одна-единственная причина, вплетённая в самую его суть. Причина, способная заставить его не то чтобы вмешаться, скорее, просто воспринять происходящее с особой серьёзностью.       Тэхён.       Если бы грядущий переворот не угрожал его сыну ни единой каплей, Сокджин не сдвинулся бы с места, но тот факт, что новый вожак, кто бы им ни стал, почти наверняка посчитает Тэхёна своей законной добычей...       Этому не бывать.       Сокджин не одобряет даже Винха, сына нынешнего вожака и официального наследника. Он знает этого альфу с пелёнок, сам принимал его на свет. В целом, неплохой, но живы ещё воспоминания, когда Куан, глядя на новорождённого Тэхёна, самодовольно объявил его будущим мужем для своего наследника. Уже тогда, в тот самый миг, Сокджин мысленно внёс имя Винха в список тех, кого, возможно, однажды придётся устранить.       Никто не смеет указывать ему, и уж тем более никто не смеет решать судьбу Тэхёна. Вот только сын его не считает себя жертвой чужих амбиций, напротив: Тэхён и сам видит в других лишь ступени для собственного восхождения, планируя пользоваться ими в угоду своим целям.       Какая горькая ирония.       Сокджин прекрасно понимает, что его ждёт: Тэхён будет в ярости. Возможно, его сердце будет разбито. Но это та цена, которую Сокджин готов заплатить, чтобы сын был в безопасности.       Не дай Боги тот вздумает вмешаться.       Именно поэтому сейчас Сокджин толкает плечом тяжёлую дверь столовой с одной-единственной непреложной целью: забрать Тэхёна и увести как можно дальше отсюда; не дать ему стать ни участником, ни разменной монетой, ни даже случайным свидетелем грядущей бойни.