Обретённые

      Столовую оглушает весёлый гомон — ужин в самом разгаре. Где-то звенит посуда, слышен беззаботный смех и оживлённые переговоры о делёже добычи. Сокджин крадётся вдоль стены, в тени сводов, ведущих на кухню. Отсюда он видит весь зал как на ладони, оставаясь незаметным для вовсю трапезничающей стаи.       «Сколько у меня времени?» — судорожно соображает Сокджин.       Мало того, что ему необходимо увлечь за собой Тэхёна — сын тот ещё упрямец, — так нужно ещё успеть сбежать в Боллур.       Расчёт прост: стрекозиный суп — деликатес, который томят на слабом огне не меньше пары часов. Его должны подать Нюнгу в самом конце трапезы, после основных блюд.       Усуми принял малую дозу и на голодный желудок, потому симптомы проявились не скоро и смазанно. Нюнг же получит полную порцию, да ещё и после обильной еды. Яд, смешавшись с жирной пищей, ударит по организму с разрушительной силой.       Сокджин плотно сжимает губы. Минут двадцать… от силы.       В глубине черепа, вопреки планам и желаниям, пробуждается древний механизм, что вёл предков, да и его самого сквозь голод и лишения, пуская отраву прямо в мозг.       Надежда — так её кличут простецкие.       Примитивная вера: что, если ещё можно всё предотвратить? Если суп ещё не подан? Нужно просто выбить чашу из рук, опрокинуть, уничтожить. Тёмные, почти чёрные глаза, в которых не различить зрачков, мечутся по столу, где сидит семья вожака.       И напарываются на приговор: Нюнг отправляет в рот полную ложку супа, блаженно прикрывая глаза.       Время пошло.       — О, явился!       От неожиданного прикосновения к плечу Сокджин резко оборачивается. Перед ним Сынхо, ещё один повар. Альфе повезло: если бы не тотальный контроль над телом, Сокджин в порыве слепого напряжения мог и руку оторвать.       — Присаживайся, покушай, — улыбается повар, кивая на полный зал. — Как там Усуми?       — Нормально, через пару дней оправится.       Ложь для Сокджина — это первый и самый важный навык. Необходимость, вбитая в плоть и кровь жизнью, не оставлявшей иных вариантов. Многим мешает совесть; Сокджин помнит, как, изучая здешний язык, натыкался в книгах на это понятие. Там её описывали как живое существо или часть души, что шепчет и терзает изнутри.       Но для Сокджина совесть — бессодержательное слово, он никогда её не ощущал, не чувствовал. Поэтому очередная ложь слетает с губ легко, точнее… рефлекторно.       Сокджин отворачивается, снова впиваясь взглядом в шумную толпу. Ему нужно найти сына.       Тэхён чаще всего сидит с Винхом — своим женихом, но место рядом с альфой пусто. Сокджин хмурится. Он прочёсывает взглядом стол, где обычно сидит молодёжь после удачной охоты — сына нет и там.       Горло сводит судорогой.       — Ну слава Богам, — продолжает Сынхо. — А то я не горел желанием встречаться с Кицуки после его сегодняшней истерики. Я, видите ли, не приглядел и…       — Извини, — перебивает Сокджин и подаётся вперёд к альфе. Голос падает до низкого, хриплого шёпота. — Ты не видел Тэхёна?       — А… — Сынхо на мгновение запинается, поджимая губы. — Мне сказали на него не накрывать.       — Почему? Кто?       Альфа колеблется, затем наклоняется к самому уху Сокджина:       — У него же течка началась. Прямо перед охотой…       Сокджин ощущает, как пальцы начинают покалывать, дёсны нестерпимо зудят, а ярость натягивает цепь контроля до скрежета, грозя порвать звенья. Почему ему никто не сообщил?!       Течка. Уязвимость. Если Тэхён всё это время был в их доме один…       Сокджин уже разворачивается, готовый бежать к запасному выходу через кухню — самый короткий путь к дому, — Сынхо добавляет:       — Ты не переживай. Инсу сказал, что отвёл его домой.       Шаг сбивается.       — Инсу? — шепчет Сокджин, тут же принимаясь искать омегу по всему залу.       В Тэхёне, несомненно, есть недостатки, но для Сокджина, как родителя, они невидимы, стёрты. Все, кроме одного: сын обладает какой-то странной, извращённой формой привязанности — токсичной, всепрощающей, доходящей до абсурдного.       До определённой точки, но всё же.       Откуда в его сыне эта гнусь? Ни Сокджин, ни Сухо — его муж и отец Тэхёна — не вкладывали в него этого.       Инсу… Когда-то этот щенок был своим в их доме. Его лапы знали каждую половицу, его смех и вой были привычными звуками. Но с годами из него полезла наружу истинная суть — испорченная, ядовитая, взращённая на зависти к чужой судьбе.       Сокджин бы уже давно с ним разобрался. Впрочем, он намеревался после того случая, когда омега намеренно подсунул Тэхёну вшей. Из-за этой гадости Сокджину пришлось взять ножницы и обрезать сыну его роскошные густые кудри, заплетённые в траурную косу, почти под корень. Он до сих пор помнит каждый щелчок лезвий, каждую падающую на пол прядь; и немую ярость, бурлящую внутри.       Но сын твёрдо сказал тогда: «Оставь его». И Сокджин, стиснув зубы, отступил.       Сколько ещё гадостей Инсу успел сделать Тэхёну с тех пор? Не сосчитать. А тут вдруг проявил участие? Отвёл домой? Скорее, он оставил бы его мучаться в пыли, упиваясь зрелищем чужого страдания. Если только…       — Где он? — спрашивает Сокджин альфу и не сдерживает едва заметную, но всё же грубость в голосе.       — Должен следить за столами, он сегодня дежурный.       Но ни в зале, ни за столами Инсу нет. Ритм сердца Сокджина сбивается с выверенной частоты.       Нужно домой. Срочно.       Так вот кто украл его, Сокджина, запасы. Дрянь, которой Тэхён раньше доверял слишком многое, так что, в теории, мог и проболтаться, чем занимается Сокджин помимо того, что лечит больных и раненых.       Значит, тот, кто задумал переворот, привлёк Инсу. Впрочем, неудивительно: именно такие и годятся для грязной работы — завистливые, вечно жалующиеся на свою обделённую судьбу твари.       Выбегая из столовой через заднюю дверь, Сокджин не сдерживается и сплёвывает на землю горькую слюну. Он пробегает несколько метров, и его чувствительный слух улавливает металлический скрежет и сдавленное, шипящее:       — Ну давай же…       Сокджин замирает в густой тени между двумя длинными хозяйственными постройками, куда свет подвешенных к карнизам фонарей почти не проникает, мгновенно распознав, кому принадлежит голос. Ноздри его трепещут, втягивая воздух, вычленяя и раскладывая на составляющие знакомый запах омеги, смешанный с запахом еды и стали. Тёмные глаза мечутся в сторону звука, а затем — в направлении дома и обратно. Желание ринуться туда и вырвать Инсу глотку борется с холодным расчётом.       Когда-то в книжках Сокджин вычитал сухое определение мести: «…намеренное причинение зла в качестве воздаяния за нанесённую обиду, утрату или страдание». Тогда, ещё юный и глупый, он читал эти строки с негодованием. То есть всё, что он делал и желал с пяти до шестнадцати лет, было всего лишь реакцией на обиду? Сокджин мысленно фыркал и закатывал глаза.       Месть смотрит назад, в прошлое, на уже случившееся зло. Он не стремился к слепой жажде отплатить, а подпитывал в себе холодную, расчётливую необходимость. Или же предусмотрительность. Ведь уничтожить источник опасности, который уже раз причинил вред, — значит гарантированно предотвратить будущий.       Сейчас же, поддаваясь слепому порыву, Сокджину плевать, как это называть. Месть, предусмотрительность, родительский долг — неважно.       Эту дрянь надо кончать. Точка.       Пока Сокджин обходит разделяющие его и Инсу постройки, суставы начинают хрустеть, кости готовы ломаться, перестраивая конечности. Клыки, уже удлинившиеся, впиваются в нижнюю губу, а верхняя дёргается в оскале. Но когда его взгляд натыкается на омегу, Сокджин замирает.       Инсу выходит из птичьего вольера, на его кожаной наручи восседает матёрый ворон. Свободной рукой омега завязывает на лапке птицы крошечный свиток пергамента, его движения торопливы и смазаны.       — Вот так, — шепчет Инсу тихо, улыбаясь легко и довольно. — А теперь лети и доставь послание.       Он вздёргивает рукой, и ворон срывается с места, громко, тяжело хлопая крыльями. Этот шум полностью заглушает для омеги шаги Сокджина, который, отбросив все мысли о расправе, уже мчится что есть мочи к дому.       К сыну.       Мысль гонит Сокджина вперёд: он ошибся. Это не внутренние разборки в стае, происходит что-то более серьёзное и опасное. Но что? Куда полетел ворон? В Боллур? Кто-то из людей задумал… что? Охоту на оборотней? Зачем это Инсу?       Это получается, что бежать в город сейчас — плохая идея. Сокджина там знают в лицо все жители и знают, кто он на самом деле.       Дело дрянь.       Но как же Гуоджи?       Вопросов слишком много. Сокджин мелко мотает головой, жмурит веки до боли на секунду-другую, отгоняя лишние думы.       Их дом стоит в отдалении, у юго-западной границы стаи; Сокджин настоял на этом ещё тогда, когда присоединялся к Тураксану как пара Сухо. Он не хотел бросать свою врачебную практику в городе и свой старый дом, который позже переоборудовал в лечебницу. Поэтому даже самым спешным и диким темпом бежать приходится непростительно для нынешней ситуации долго — почти восемь минут.       Дверь дома поддаётся с первого же сильного толчка плечом и с грохотом распахивается, ударяясь об стену. Переступая порог, Сокджин тут же прислушивается и сразу распознаёт сквозь своё сбившееся дыхание звук, от которого он чувствует неописуемое облегчение: сердце сына бьётся. Воздух в доме густой от тяжёлых доминантных феромонов, но они ещё не стали удушающими, сводящими горло патокой, принуждающими пасть на колени — течка не достигла пика.       Это хорошо. Хорошо. Значит, её ещё можно прервать.       Не тратя ни секунды, он взлетает по лестнице на второй этаж, врывается в спальню сына, и на миг — всего на один удар сердца — всё внутри Сокджина замирает. Тэхён лежит, свернувшись калачиком на кровати, весь обмякший, и тихо, жалобно поскуливает. Живой. Нетронутый. Да, он отчётливо слышал биение сердца сына, но такова уж природа живых существ: верить прежде всего глазам. После секундной заминки первым делом Сокджин привычными движениями проверяет ложбинку между ягодиц Тэхёна, приспуская шорты.       Сухо. Смазки нет.       Уже третий год с самой первой течки сына, что наступила преждевременно, Сокджин ждал того момента, когда тело Тэхёна начнет функционировать правильно, а не приносить одни мучения, блокирующие работу всей половой системы. Но, видимо, сегодня — как и значение его имени — проклятый день, и Сокджин будет благодарить за то, о чём никогда бы и не подумал.       Нужен самый сильный отвар.       Сокджин бросается на первый этаж на кухню, но когда ему остаётся всего пара ступеней, его скручивает боль, как если бы ему вырвали желудок прямо через солнечное сплетение.       — Нгх… — срывается с губ хриплое.       Нога подворачивается, и Сокджин, не удержав равновесия, кубарем катится вниз по лестнице. Падение завершается тяжёлым ударом о деревянный пол. Висящая через плечо сумка не только не смягчает падение, но и усугубляет его — её содержимое, все баночки и инструменты, больно впиваются ему в бедро.       Вот и всё. Нюнг погиб.       Не успевает Сокджин осознать это, как в уши врывается звук, выбивающий из его груди остатки воздуха.       Вой. Чужой, враждебный. Благо хоть далёкий.       Поднимаясь на ноги, Сокджин не сдерживается, рычит на весь дом, оставляя на деревянном полу глубокие борозды от когтей. Инсу, ублюдок! Привёл чужаков! Если только он сказал им о Тэхёне… То те обязательно будут его искать: доминантный омега — почти что легенда, сказки для детей про посланников божьих… и самая лучшая награда для завоевателей.       Этого никак нельзя допустить.       Сокджин со свистом втягивает воздух сквозь плотно сжатые клыки, каля его на выдохе. План рождается мгновенно — безумный, ненадёжный для него самого, но единственно верный для спасения Тэхёна.       Первое: прервать течку сына.       Сокджин запасливый; может, сказалась полная лишений жизнь в детстве, но вся кухня, каждая полка, каждая банка заполнена всем необходимым прозапас. Поэтому порошок, состоящий из сильно действующих веществ, бьющих по всем органам, вырабатывающим гормоны, — щитовидная, запаховая, надпочечная железа, надпочечники, яички, — находится быстро и без трудностей. Нужно только размешать с водой.       Миска, воды один стакан, три ложки порошка с горкой, перемешать, процедить.       Сделано.       Сокджин влетает в прихожую и резким движением сдёргивает с вешалки всю верхнюю одежду. Среди груды курток и плащей его взгляд выхватывает жилет — подарок от Гуоджи.       «Смотри, какая красота! — слышится в памяти голос омеги. — А сколько карманов! И не надо тебе дедушкинские сумки таскать!»       Набивая карманы жилета сушёными травами, Сокджин качает головой. Кто бы мог подумать, что этот нелепый подарок действительно окажется полезным. Травы — если их обнаружат, не страшно — теплится надежда на то, что многие из них можно найти где угодно.       Совсем другое дело — таблетки. Приходится брать молоток и дробить их, превращая в неоднородный, но всё же порошок, который после он пересыпает в маленькие мешочки. Затем Сокджин снимает башмаки, отрывает стельки и размещает мешочки с лекарством под ними. Примерив обувь, делает несколько пробных шагов. Давит, но терпимо.       Главное — лекарства при нем. Остальное не важно.       Внезапная мысль заставляет замереть и сдавленно зарычать. Сумка! Он лихорадочно оглядывается, находя её там, где бросил в спешке, — в углу прихожей. Рухнув на колени, Сокджин запускает руки внутрь, молясь лишь об одном: только бы он уцелел.       Пальцы нащупывают тонкую цепочку, он дёргает за неё и извлекает из недр сумки кулон — маленькую, плотно закупоренную стеклянную бутылочку. Внутри неё — то, ради чего Сокджин не спал многими ночами; то, над чем усердно работал не один год: бесцветная жидкость, не имеющая ни вкуса, ни запаха. И ужасно смертоносная.       Кулон возвращается на место — на шею, и Сокджин облегчённо выдыхает, почувствовав привычную тяжесть.       Теперь остаётся разбудить сына, дать ему отвар, выслушать ушат колкостей в свой адрес, а после отправить туда, откуда сам Сокджин бежал, не оглядываясь. Но именно там — в самом средоточии несправедливости божьей — Тэхён будет в безопасности.       — Я надеюсь на тебя, — шепчет Сокджин, закрывая глаза.       А на изнанке век отпечатанный навечно образ высокого широкоплечего альфы с глуповатой, но доброй улыбкой, обнажающей ямочки на щеках.

***

      Лишь когда последний взмах хвоста Тэхёна скрывается в непроглядной чаще, Сокджин буквально заставляет себя отвернуть голову и сделать шаг. Обычное движение, механика тела. Мышцы, сухожилия, суставы — всё под контролем. Однако на это приходится пустить всю свою волю.       Сердце — всего лишь мышца.       Насос, исправно гоняющий кровь по венам. Оно не умеет любить, не умеет тосковать, не может разрываться на части. Всё это лживые сказки, приписанные глупцами обычному комку плоти размером с кулак. Все чувства — лишь химические и биологические реакции мозга, не более.       Но сколько бы Сокджин не повторял эту бездушную мантру, проклятый орган в его груди будто насмехается над ним.       Сердце не просто бьётся — оно сопротивляется. Сжимается в тугой, жгучий комок. Каждый удар — слишком медленный, слишком глухой. Оно бьётся нехотя, что невозможно: любой организм и его составляющие направлены лишь на одно — поддерживать жизнь. Но паузы между толчками становятся мучительно длинными, увеличиваясь с каждым шагом, что отдаляет Сокджина от сына.       Отпускать больно.       Но необходимо.       Мышца. Всего лишь мышца. Она не командует, не решает. Приказы отдаёт мозг. Но почему тогда Сокджин чувствует — не умом, не рассудком, а кожей, костями, всем, чем не должен, — как сердце рвётся, как проворачивается в груди, пытаясь вырваться, пробить позвоночник, кожу и сорваться вслед за Тэхёном?       Сокджин бы побежал.       Сокджин бы сбежал.       Он ведь поклялся. Поклялся в тот самый день, когда впервые принял на руки крошечное, окровавленное, кричащее тельце. Баюкая своего сына, Сокджин дал обет самому небу: его руки станут для Тэхёна домом, а спина — стеной от всех невзгод.       Никогда не бросит. Никогда не оставит.       На очередной затянувшейся паузе между биениями сердца Сокджин слышит горькое и ужасное: «Ты уходишь».       И предатель, глупый кусок плоти, соглашается.       Сокджин поднимает к небу помутневший взгляд, устремляя его на холодный, бесстрастный лик Лунного Бога. Он вглядывается в кратеры, в ледяное сияние, заливающее землю безразличным светом.       «Давно я не обращался к тебе, Лунеар».       Сколько лет прошло? Тридцать? Меньше? Впрочем, неважно.       — Пошёл ты.       Сокджин мотает головой, сбрасывая оцепенение, и снова движется вперёд. Шаг, ещё один. Пока глупое сердце не смиряется и не соглашается — есть незаконченное дело, и позволяет ногам сорваться на бег.       Для того чтобы исполнить то, что запланировал, нужно больше шума — Сокджин нарочно давит ветки, пинает камни, позволяет дыханию стать прерывистым, неровным. Пусть феромоны сгустятся в воздухе, смешаются в смесь из страха, ярости, отчаяния — всего, лишь бы перебить остаточный запах сына на себе.       Нужно больше горечи.       Память услужливо подсовывает тот самый день: куча работы, толпы пациентов, ворон. Короткая записка, неровный почерк соседа... Его муж, его альфа, сорвался со стропил домика на дереве.       Падение, хруст позвоночника.       Нужно больше кислинки.       Воспоминание, от которого сводит скулы: звон пощёчины, утонувший в оглушительной тишине. Шокированный, полный немого вопроса взгляд родных глаз. Ладонь, прижатая к мгновенно покрасневшей щеке…       Не громкое, но такое оглушительное:       — Пап… за что?       Сработало.       Метрах в двухстах впереди раздаётся низкое, утробное рычание. Сокджин прячется за ствол дерева, мгновенно задерживая дыхание и прикрывая глаза. Он превращается в слух, отсекая всё, кроме приближающейся угрозы.       Двое. Рычат, хрипят, скребут когтями по каменистой земле, даже не пытаются затаиться. Но им и незачем: они не охотиться пришли.       Они пришли убивать и завоёвывать, вот и ведут себя как хозяева.       Когда расстояние сокращается до пятидесяти метров, Сокджин срывается с места. Протяжный, полный предвкушения вой бьёт в спину, и двое чужаков кидаются следом.       Чувствуя приближение, Сокджин напрягается.       Раз…       Два…       Три.       Острые и толстые клыки смыкаются на его предплечье. Сокджин позволяет вскрику вырваться из груди — высокому, визгливому, именно такому, какой альфы ждут от омеги. Он падает на колени, бьётся грудью о землю, поднимая облако пыли. Чужак, вцепившийся в него, глухо урчит от удовольствия, упиваясь его кровью и мотая головой из стороны в сторону. С каждым движением клыки проталкиваются глубже, Сокджин сквозь собственный скулёж слышит, как они рвут мышцы и вены, царапают кости.       Когда подбегает второй, первый с явной неохотой разжимает челюсти. Сокджин тут же, с очередным громким всхлипом, прижимает изувеченную, фонтанирующую кровью руку к груди. Тёплая жидкость мгновенно пропитывает ткань рубахи, делая её мокрой, тяжёлой и отвратительно склизкой, та тут же прилипает к коже.       Второй альфа обращается, хватает Сокджина за шкирку жилета и рывком ставит на ноги. В глазах темнеет от резкого притока крови к голове.       — Посмеешь обратиться, — рокочет альфа, и низкий, гортанный звук этот подчёркивает сильный, чужеродный акцент. Он приближает искажённое усмешкой, испачканное кровью Сокджина лицо к его уху. Дыхание горячее, воняет гнилью. — Убьём на месте.       Слёзы боли — предательски настоящие — катятся по щекам, смешиваясь с грязью и кровью. Сокджин судорожно, часто кивает, всхлипывая, делая свои глаза огромными и полными животного страха. Ведь именно этого от него ждут.       Слабости.       Альфы, получив то, что хотели, грубо проталкивают его вперёд, по направлению к поселению. Подчиняясь толчкам в спину, Сокджин, помимо гортанных переговоров захватчиков и их злорадного смеха, улавливает отдалённые звуки в лесу: приглушённый топот когтистых лап, треск ломающихся кустов, короткие, обрывающиеся на самой высокой ноте визги и последующий скулёж.       Отлавливают тех, кто успел сбежать.       Ещё до того, как его выпихивают из подлеска, Сокджина настигает густой, осязаемый запах смерти. Он обволакивает слизистую носа и рта приторной плёнкой. И это, наверное, лучше, чем вдыхать мерзкий запах альфьих феромонов, полных вожделения и удовлетворения. Но как только подлесок остаётся позади, к сладкому запаху примешивается едкий, кислый аромат, поднимающийся из луж мочи.       Сокджин видит некогда наполненные жизнью улицы теперь усыпанными сплошь и рядом одними трупами. Он не может не рассматривать тела тех, кто пытался бороться: смерть в волчьем облике, с оскаленными пастями и шерстью, слипшейся от почерневшей крови. Тела тех, кто не успел завершить трансформацию: кости выпирают из не до конца сформировавшегося тела, а конечности застыли в уродливых, нефункциональных позах. Чем ближе к главной улице, тем больше тел в человеческом обличии — смерть застала их врасплох, не оставив времени даже на осознание угрозы, не то что на сопротивление.       Несмотря на то, что Сокджин намеренно подпитывает в себе определённый всплеск эмоций — учащает дыхание, заставляет мышцы дрожать, — чтобы не привлекать к себе излишнего внимания его персональных провожатых, истинные эмоции он прячет глубоко-глубоко. Они нарушат все планы, а позволить этому случиться Сокджин не может. Но горькую, едкую ноту в своём запахе он не сдерживает — реакция на увиденное. Альфы, учуяв её, шумно вдыхают, растягивая рты в довольно-предвкушающих ухмылках. Так предсказуемы, и от этого хочется закатить глаза.       И как бы Сокджину ни было в конечном счёте безразлично на стаю, её членов, землю, — видеть вместо улиц наглядное пособие по анатомии горько. Выпотрошенные кишки тянутся из тел сине-розовыми спиралями. Шаги Сокджина то и дело сопровождаются влажным хлюпаньем, когда подошва наступает в лужу ещё не впитавшейся крови, а иногда раздаётся короткое, отчётливое чваканье — башмак сминает что-то плотное, упругое. То печень, то селезёнку, не понять, из чьего тела потерянную.       Выходя к маленькому пустырю перед столовой, Сокджин видит, как омег стаи грубо выставляют в ряд. Их хватают за что попало: воротники одежд, волосы, вырывая с корнями целые пряди, руки, выкручивая их до хруста суставов. Подножки и сильные толчки в спину заставляют тела омег падать на колени. Грубые, в мозолях и ссадинах руки впиваются в затылки, с силой дёргают головы вниз, пригибая лбы к самой земле, к грязи, смешанной с чьей-то кровью и клочьями шерсти, ставя в позу покорности. Хотя излишняя жестокость не требуется, ведь запах альфьих феромонов, от которого тело само хочет склонить голову, стоит удушающий. Или не излишняя? Одному омеге, отчаянно пытавшемуся вырваться, намеренно наступают на пальцы рук, другого так сильно швыряют, что он лицом с размаху бьётся о еле заметный в траве булыжник, рассекая щёку.       Шум на пустыре стоит оглушающий, физически давящий на барабанные перепонки. Кто-то из омег скулит тонко, почти неслышно; кто-то ревёт громко и натужно, захлёбываясь собственными слезами и слюной; а кто-то уже не плачет, а натурально воет, уставившись пустыми глазами на изувеченные тела павших воинов, друзей, членов своих семей. А альфы-захватчики, обнажённые, все в крови, стоят напротив и тычут в них пальцами, громко гогоча, задыхаясь от собственного веселья. Один из них, молодой и уже явно пьяный от происходящего, присвистывает громко и протяжно, тут же скалясь окровавленным ртом — несколько его зубов сломаны или вовсе отсутствуют, — и похаживает, подбрасывая на ладони чьё-то откушенное ухо.       Сокджина, подведя к этому ряду склонённых, трясущихся спин, уже порываются так же грубо усадить — альфа даже заносит руку, чтобы вдавить его в землю. Но Сокджин, опережая, сам резко опускается на колени, приняв требуемую позу: голова опускается вниз, взгляд утыкается в комок грязи у своих колен, ладони тыльной стороной вверх покорно кладутся на бёдра. Прокушенная рука тут же даёт о себе вспомнить — рана на предплечье горит, но, к счастью, уже не кровоточит так яростно, как прежде.       — Вот и правильно, — сильные, мозолистые пальцы впиваются ему в подбородок, грязными ногтями вдавливаясь в кожу, заставляя сжать челюсти до боли в висках, — веди себя прилично.       Когда подбородок освобождается от этого мерзкого плена, Сокджин тихо, еле заметно выдыхает, борясь с неистовым желанием вытереть кожу. Но он тут же отвлекается на резкий шум сбоку. Один из омег — Гуан, до этого замерший в ряду с пустыми, остекленевшими глазами, вдруг с коротким, но яростным рыком обращается в волка и в прыжке атакует ближайшего альфу, намереваясь вцепиться в горло. И, возможно, отчаяние придало бы ему сил, и у него бы получилось, да только омегу перехватывает на лету…       Когтистая, удлинённая, наполовину покрытая щетинистой серой шерстью рука, вцепившаяся в загривок.       Тот же альфа, что только что смел тронуть Сокджина, с размаху, со всей своей силой, бьёт Гуаном землю до своеобразного хлюпающего щелчка; это несколько нижних рёбер ломаются, а их острые концы протыкают лёгкие, и кровь под давлением врывается внутрь.       Сокджин прищуривается, разглядывая из-под упавшей на лоб чёлки альфу. Лишь ноги и руки напоминают звериные, как и вытянувшаяся пасть с огромными клыками в верхних и нижних рядах челюсти, всё остальное застыло где-то посередине между.       Как?..       — Обращайся, — басит он, рыча и придавливая скулящего, уже захлёбывающегося собственной кровью омегу к земле. — Обращайся или сейчас же умрёшь.       — Нет! — кто-то в ряду обретает смелость подать жалостливый, истеричный голос. — Прошу, не надо! Гуан!       Да только, видимо, Гуан решает пойти вслед за мужем и своими двумя детьми — они все были альфами, а при захвате одной стаи другой оставляют лишь омег. Старая, жёсткая логика: щенки-альфы могут отомстить, когда вырастут, а омеги — лишь омеги, трофеи, бесправная собственность. Но не успевает Сокджин задуматься: среди трупов он не увидел ни одного, который бы принадлежал бы щенку, да и щенков-омег в рядах нет, как:       — Твоё право, — под скрежещущий хруст отделяемых шейных позвонков и резкий хлопок разрыва сонной артерии. Голова отваливается не до конца, держась на лоскуте кожи и мышц, и из открытой трахеи с бульканьем выходит последний пузырь воздуха.       Омеги тут же начинают неистово кричать, падая лбом на землю. Сокджин прячет половину лица в плече, другую прикрывает чёлкой, кривясь и сглатывая слюну, — несколько тёплых, липких брызг крови и короткая, колючая шерстинка попали ему на губы.       Когда к ряду присоединяются ещё пара отловленных омег, под лязг металла звучит лаконичный приказ:       — Надевайте.       Ошейники с кольцом посередине, к которому прикованы цепи с кандалами. Для рук, для ног — в таких не сбежать. В таких даже не обратиться в волка — металлический обруч попросту раздавит горло в процессе трансформации.       Омеги не реагируют. До сих пор бьются в тихой истерике от увиденного, поэтому Сокджин первый подползает к наваленной куче. Его пальцы дрожат — не полностью притворно — когда он берёт холодный, испачканный кровью Гуана ошейник. Раздаётся три щелчка: на шее, запястьях, лодыжках. И только после этого тянутся остальные.       Едва последний замок защёлкивается, дверь столовой с грохотом распахивается. Сокджин чувствует, как его горло сжимается, не позволяя ни выдохнуть, ни вдохнуть. В висках гудит, а мир на мгновение становится размытым. Хотя феромоны, вырывающиеся из столовой, не могут сравниться с силой феромонов его сына, Сокджин не может устоять. Тело реагирует на чужую подавляющую волю: спина сгибается, а из сжатых губ вырывается едва слышное шипение.       В проёме возникает гигантская фигура, полностью загораживая дверной проход и не позволяя слабому свету проникнуть на улицу.       Сокджину кажется, что маленький стеклянный флакон, висящий на шее, разбился. Острый осколок порвал ткань рубахи, впился в кожу, а он и не заметил, как содержимое во всю уже растекается по ране.       Иначе почему перед глазами — видения?       Нет больше чужаков, нет трупов, нет орущих от горя и боли омег. Лишь безразличная стая, занятая своими делами, или — ещё хуже — наблюдающая из-за гнилых оконных ставней. И ему не сорок, а снова десять. Сокджин на коленях, скованный, но чувствует не холод металла, а жгучую колкость крапивной верёвки. А перед ним — Дживон. Всё тот же и с тем же предвкушающим сладость пыток взглядом.       Но иллюзия тает, едва до слуха Сокджина прорывается полустон-полушипение. Он резко моргает, переводя взгляд с огромной фигуры альфы вниз, и видит…       Куана.       Вожака. В человеческой ипостаси. Его волокут за волосы, отчего голова запрокинута назад, а безвольное тело бьётся рёбрами о каждый выступ. Он одет; рубаха разорвана в клочья, сквозь ткань проступают свежие багровые следы от когтей — значит, вожак не обращался, и Сокджину трудно в это поверить. Он не мог не успеть...       Неужели сдался?       — Смотри, — рычаще-довольно произносит главарь чужаков, и от силы его голоса хочется зажать уши, — что стало с твоей стаей.       С этими словами он грубо вздёргивает голову Куана за волосы, заставляя смотреть на скованных омег и усыпанные трупами земли. Но взгляд вожака остаётся пустым, смотрящим сквозь.       — Клык за клык. Ты отобрал у меня то, что было даровано мне с рождения. Я же вернул.       И с последним словом альфа обнажает скрытую под накидкой правую руку и перерезает Куану горло. Сначала раздаётся хриплый, булькающий звук. Затем кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете — хлещет из разрезанной артерии, бьёт в лицо ближайшим альфам, заливает землю липкой, тёплой лужей. Тело Куана ещё несколько секунд дёргается, прежде чем окончательно обмякнуть.       Барабанные перепонки едва не лопаются от оглушительного, многоголосого вопля омег, в котором смешивается ужас и агония: рвётся стайная связь со смертью вожака. А Сокджин боль даже не замечает, его взгляд вовсю прикован к руке главаря захватчиков. Точнее, к тому, чем она кончается — не кистью, состоящей из плоти и костей, а тесаком из отполированного до матового блеска металла.