Хирет (Hiraeth)

Мерлин очнулся, словно его окатила волна, и вокруг него заплясали смутные образы тепла, уюта и тишины. Огонь в жаровне обжигал ему спину, а её багровый свет превращал обитателей шатра в огромные тени. Тихий сопящий храп Гвейна был привычной симфонией, и на мгновение Мерлин забыл, что его жизнь когда-либо была другой. Там, в этом туманном пограничном состоянии между сном и бодрствованием, он не был ни измождённым бессмертным, ни могущественным колдуном. Он был просто Мерлином, мальчиком, которым он когда-то был, и мужчиной, в которого он превратился, чувствующим себя комфортно в собственной шкуре и счастливым в компании своих друзей. Это ненадолго, но Мерлин был рад задержаться здесь и насладиться теми крохами покоя, которые ему удалось урвать. Они с Артуром лежали лицом друг к другу, прижавшись друг к другу, как пара скобок, соприкасаясь коленями и склонив головы. Это было так близко и уютно, как будто все границы были стёрты. Несмотря на всё горе и трагедию, доверие и вера оставались абсолютными. Именно в такие моменты они, казалось, горели ярче всего. Он не знал, в какой момент этой ночи они потянулись друг к другу, но теперь пальцы Артура оказались под манжетой туники Мерлина и касались его кожи. Шрам натянулся под его пальцами, как гитарная струна, и Мерлин понял, что Артур не так погружён в свои сны, как он думал. Едва заметное изменение в его прикосновениях выдало его, и он нежно провёл пальцем по шраму. Мерлин едва мог разглядеть блеск его глаз, наполовину скрытых песочными ресницами. — Ты спал? — прошептал он, и между ними не прозвучало ни слова. Артур вздрогнул и отпрянул, но тут же вернулся, более решительный и, как показалось Мерлину, немного дерзкий, словно бросающий ему вызов. — Да. Я давно проснулся. Не хотел тебя беспокоить. — Ты не делал этого, — пообещал Мерлин, поворачивая голову, чтобы прикрыть рот рукой. — Я сам проснулся. Кадык Артура дёрнулся, когда он сглотнул. Его лицо было спокойным и серьёзным, когда он смотрел на свои пальцы, лежащие на запястье Мерлина: загорелая и обветренная кожа на фоне бледной, уязвимой плоти. Мерлин знал, что будет дальше. Он понял это в тот момент, когда Артур увидел шрамы накануне. Он действовал, не раздумывая, обнажил руку, чтобы перевязать кровоточащую рану Мордреда, и тем самым разбередил ещё одну рану в сердце Артура. Любая смутная надежда на то, что Артур не догадается о происхождении шрамов, развеялась, как пыль на ветру. Это было написано у него на лице. Он знал, кто держал в руках клинок. Мерлин считал, что ему повезло: Артур сделал то, о чём он просил, и промолчал. Теперь пришло время положить конец этой короткой передышке. Не потому, что Артур не позволил бы ему упрямо цепляться за свои секреты, а потому, что он не мог допустить, чтобы его друг страдал под тяжестью его вопросов. — Они вернулись после Острова Блаженных, — мягко объяснил он. — Я имею в виду шрамы. Другой я продолжал говорить о доверии и думал — я не знаю, — что это ускорило бы решение проблемы или ускорило бы ход событий? Или, возможно, это вообще не его рук дело. Может быть, он был просто проводником чего-то большего, чем мы оба. Артур нахмурился и поджал губы. — Я не мог вспомнить. Когда я их увидел, я не мог вспомнить, были ли они там, когда ты вышел из озера. — Их не было… — Мерлин покачал головой. — Ты сам это с собой сделал. Одеяла зашелестели, когда Артур протянул руку и схватил Мерлина за другое запястье. Это могло бы выглядеть как попытка удержать его от ухода от разговора, но это было не так. Скорее, Артур пытался убедить себя, что Мерлин реален, а не является каким-то призрачным видением, которое вот-вот исчезнет и снова оставит его одного. — Да. Раньше он никогда не признавался в этом вслух. В то время в его жизни не было никого, кому он мог бы открыться. Кроме того, стигматизация, связанная с таким поступком, была ужасной. Не то чтобы в стране существовала система охраны психического здоровья, но даже если бы она была, он не смог бы быть с ними честным, если только не хотел, чтобы его сочли сумасшедшим. — Я просто… был сыт по горло. — Когда он так сказал, это прозвучало так просто, но он достаточно хорошо знал себя, чтобы понимать, что за этими словами скрывается целая куча невысказанных мыслей. — Ты — Артур — он не вернётся. Думаю, тогда я впервые по-настоящему в это поверил. Раньше мне всегда удавалось убедить себя, что пророчество рано или поздно сбудется, но… Он замолчал, и его шёпот был тихим, как летний ветерок. Он пожал плечами и покачал головой. — Я думал, что если бы я сам лишил себя жизни, намеренно и всё такое, то, может быть, это сработало бы. Я бы наконец-то отдохнул. — Это не сработало. Мерлин знал, что на его лице застыло мрачное, горькое выражение. — Нет. Может, я и умер на пару минут, но я вернулся. Магия исцелила мои раны, оставив после себя шрамы, как и всегда. Он мог бы на этом и остановиться, но теперь ему казалось, что рана внутри него вскрылась, и если он попытается снова её залечить, она просто сгниёт. — Я продолжал пытаться. — Он повернул руки, чтобы лучше было видно изуродованную кожу в тусклом свете. — Я подумал, что, может быть, если я уничтожу своё тело — нанесу ему слишком большой ущерб, чтобы его можно было восстановить, — магия отпустит меня. Вместо этого она создала меня заново, как делала это каждый раз, когда мне отрубали голову, сжигали заживо или что-то в этом роде. Артур не ослабил хватку. Он не отпрянул в ужасе от ровного, бесстрастного бормотания Мерлина. И не перебил его. Он просто слушал, не сводя глаз с лица Мерлина и не двигаясь, как будто ничто не имело значения, кроме тихих слов, которые звучали между ними. — Иногда я останавливался на какое-то время. Я думал, что, может быть, я был не прав, когда сдался. Что пророчество всё равно сбудется, нужно только набраться терпения. Как будто столетий ожидания было недостаточно. — От гнева его голос стал грубее, и он с трудом сглотнул, глубоко вдохнув через нос. — Я пытался найти хоть какую-то надежду, но она угасала, и я начинал снова. Внезапный шорох одеял всколыхнул воздух, и Мерлин не успел даже моргнуть, как Артур притянул его к себе. Одна рука скользнула под него, а другая обвилась вокруг его талии, крепко прижимая к себе. Объятия вырвали Мерлина из тёмных сумерек его мыслей, вернув его в физическое тело. Наконец он заметил, как тяжело ему даётся каждый вдох, которого одновременно и слишком много, и слишком мало. Он понял, что его лицо мокрое, а слёзы текут незаметно и беззвучно. Обычно он был плаксой. Он ужасно краснел и рыдал навзрыд. Но сейчас всё было по-другому: слёзы лились ручьём, как будто он треснул по швам и больше не мог сдерживаться. На одно короткое мгновение он задумался о том, чтобы отступить: оттолкнуть Артура и укрепить все рушащиеся стены между ними, но у него не хватило сил. Он слишком много лет обходился без такого утешения. У него были друзья, возлюбленные — множество людей, о которых он заботился и которых потерял за эти столетия, — но их всегда разделяли тайны: его магия, его бессмертие или и то и другое. Впервые в жизни у него появились друзья, которые знали его — всего — и не отводили взгляд. Артур не отвёл взгляд. — Мне очень жаль. Голос Артура прозвучал в ушах Мерлина как звон колокольчика. Если бы он уже не плакал, то расплакался бы от острой боли, которую почувствовал в этих трёх словах — как будто Артур был в чём-то виноват. Мерлин был тем, кто причинил себе вред из-за отчаяния и душевной боли. Он пытался разорвать себя на части, потому что бывали моменты, когда он не мог вынести ещё один день бесконечного, бесполезного ожидания. Он искал боль, чтобы хоть что-то почувствовать в огромном болоте апатии, которое грозило поглотить его. Медленно, неуклюже Мерлин просунул руку между рёбрами Артура и землёй и обнял его в ответ, вместо того чтобы лежать неподвижно. Сначала это было взаимное объятие, но его тело двигалось само по себе, а руки сжимались всё сильнее, пока они не вцепились друг в друга, не желая отпускать. — Ты можешь спросить, — прошептал Мерлин, обращаясь скорее к плечу Артура, чем к кому-то. Он пригнулся, чтобы стать ниже и спрятаться в тени под подбородком Артура. Тот не сказал ни слова, но Мерлин чувствовал, что он сдерживает вопросы, словно они могут принести больше вреда, чем пользы. — Если тебе нужно. Какое-то время тишину нарушали только мирные звуки жаровни и тихие шорохи спящих мужчин. Наконец Артур, кажется, нашёл нужные слова: он говорил тихо, запинаясь, словно не был уверен, что его услышат. — Это было… — он сделал паузу, прежде чем заставить себя продолжить, — это было давно, когда ты впервые…? Мерлин вздохнул. Это его не удивило. Он знал, как работает Артур, как он вооружается фактами и находит хоть какое-то утешение в понимании. Несомненно, именно это он и пытался сделать — понять выбор Мерлина, каким бы он ни был. Для него всё это, вероятно, казалось невообразимым. Мерлин никогда не видел, чтобы Артур допускал возможность поражения. Сдаться было не в его характере, и Мерлин был рад этому. — Около ста лет назад. — Это был первый раз, когда он сам распорядился своей жизнью и её концом. Это было странное воспоминание, ясная точка в круговороте тумана. После Первой мировой войны и последовавшей за ней эпидемии испанского гриппа казалось, что половина мира лежит в могилах. Он не понимал, как ему удалось пережить всё это: оскорбление для каждого, кто больше никогда не вдохнёт. Он ненавидел всё вокруг, но не с жаром и яростью, а с холодным и бесконечным безразличием: оцепенение проникло в самую его душу. — А последний? За этими словами скрывалась боль, и Мерлин пожалел, что не смог избавить его от этих знаний. Он не понимал, как это может помочь. От этого они оба становились несчастными. Хуже того, ему казалось, что он оскверняет память о себе прежнем, разрушая то, что должно было оставаться священным и нетронутым в сознании Артура. — Около тридцати пяти лет назад? — Ты сказал, что твоему телу столько лет. — Артур кивнул, словно только что вспомнил об этом. Он не стал спрашивать, что сделал Мерлин, и тот был за это благодарен. Он стал ещё более разрушительным, ещё более решительным в стремлении найти точку, в которой магия и судьба разобьются вдребезги и перестанут его контролировать. Он всегда следил за тем, чтобы никто не пострадал от его действий и не получил психологическую травму, став свидетелем этого. Он всегда был один и находился в таком месте, где его вряд ли могли найти. Хотя были люди, которые замечали его отсутствие, но довольно быстро о нём забывали. Большой палец Артура скользнул по нижнему краю лопатки Мерлина: уверенное, успокаивающее движение. Мерлин сосредоточился на этой нежной ласке, а его собственные пальцы запутались в складках туники Артура. — Что заставило тебя остановиться? Мерлин фыркнул. Это был безрадостный, неприятный звук, потому что в нём тоже не было ничего торжествующего. — Я не умирал. — Он покачал головой. — В конце концов, это было бессмысленно. Иногда мне хотелось попробовать ещё раз, но… — Он оборвал себя, с усилием переключив мысли с собственных страданий на тело, которое служило ему на протяжении долгого времени. Он сделал так, что разрушить или изменить это стало невозможным. Он с головой ушёл в работу и пытался найти в ней хоть какой-то смысл. Он заставил себя поднять груз своего мучительного, одинокого сожаления и снова нести его, потому что какой ещё у него был выбор? Рука Артура скользнула по шее Мерлина, пробралась под его кудри и легла на затылок. Это был едва заметный контакт, кожа к коже, в то время как повсюду их разделяли слои льна, батиста и денима. Мерлин и не подозревал, что ему это нужно — не только сила и тепло Артура, но и прикосновение его мозолистой ладони, которое успокаивало, как якорь. Напряжение постепенно покидало его, мышцы болели, но он медленно отдавался во власть Артура. Они дышали в унисон, подстраиваясь под один ритм, его грудь прижималась к груди Артура, пока он возвращался в это время и место, освобождаясь от навязчивых воспоминаний. Он не хотел заводить этот разговор, но теперь, когда он заговорил, ему показалось, что с его плеч свалился груз: не исчез, но стал общим. Когда-то он бы забеспокоился о том, что Артур осудит его за эти поступки. В конце концов, разве человек, воспитанный в духе борьбы и правления, не воспримет такое личное поражение как слабость, над которой можно насмехаться и которую можно презирать? Но теперь Мерлин знал его лучше. Бывали моменты, когда он всё ещё вёл себя как придурок, но это был не один из них. — Спасибо тебе, — сказал Артур таким тоном, словно давал самую торжественную клятву. — За то, что показал мне. За то, что рассказал мне… — Он запнулся, и его следующие слова прозвучали срывающимся от эмоций голосом. — За то, что ты здесь. Мерлин отстранился и посмотрел Артуру в лицо. Его сердце сжалось, когда он увидел блеск непролитых слёз в глазах Артура и то, как от боли тот поджал свои полные губы. В неверном свете тени на его лице казались ещё глубже, из-за чего он выглядел старше, и Мерлин возненавидел себя за то, что стал причиной этого напряжения. — Может быть, мне не стоило ничего говорить. Артур крепче сжал его затылок, словно желая впечатать уверенность в его кожу. — Не глупи, — упрекнул он его, шмыгнув носом и резко моргнув. — Я просто хочу, чтобы тебе не пришлось проходить через это в одиночку — чтобы я мог как-то это остановить. — Это был даже не твой мир, — заметил Мерлин. — Может, и нет, но страдал мой друг, а я не мог ему помочь. У Мерлина перехватило дыхание. Артур назвал его «мой друг», даже не потрудившись поправиться, как будто Мерлин был — если не тем же самым молодым человеком, которого Артур потерял почти год назад, — то, по крайней мере, таким же достойным его заботы. Казалось, что-то внутри него треснуло. Это было острое и яркое ощущение, как будто на место встала сломанная кость: первый шаг на пути к исцелению. Снова и снова, с самого начала их непростых отношений, когда он появился на озере Авалон, они с Артуром незаметно демонстрировали свою преданность друг другу. Возможно, они сомневались, обижались из-за того, что ни один из них не был тем, кем должен был быть для другого, но это был тернистый путь, который постепенно становился ровнее. А это? Артур, обнимающий его, и его тихое, уверенное сочувствие? Это было похоже на принятие. Как будто его было достаточно. — Спасибо, — прохрипел он, чувствуя, что его благодарности недостаточно, но это было единственное чувство, которое подходило для данного момента. Ему удалось изобразить слабую, натянутую улыбку. — Но теперь ты здесь и слушаешь. Это помогает больше, чем ты думаешь. Первые проблески рассвета за полотном палатки отразились в выражении лица Артура, подчеркнув его хмурый взгляд и опущенные уголки рта тёмными тенями. Однако эти признаки беспокойства смягчились, когда они посмотрели друг на друга, и их острые края размылись. Артур вздохнул. Его голубые глаза потемнели и стали почти чёрными в тусклом свете, пока он вглядывался в лицо Мерлина. Он выглядел как человек, пытающийся расшифровать древний текст. Он был уверен, что это того стоит, но не знал, с чего начать. В конце концов он легонько коснулся лбом лба Мерлина, скорее потеревшись об него, чем ударившись. — Я рад тебя выслушать. Мы все рады. Если тебе когда-нибудь понадобится поговорить о чём-то с кем-то, мы здесь ради тебя, и среди нас нет ни одного, кто бы тебя отверг. — Да, я знаю, — Мерлин облизал губы, заставляя себя сказать что-то большее, чем бесполезную банальность. Часть его по-прежнему хотела хранить молчание, но впервые он понял, что это старый защитный механизм — способ не показывать свою уязвимость. Он мог ничего не говорить — это был его выбор — но он не мог продолжать убеждать себя, что защищает своих друзей от собственной тьмы. По крайней мере, если он когда-нибудь захочет избавиться от её влияния. Он взглянул на свою руку, лежавшую на поясе Артура. Один шрам был скрыт под тканью, а другой — под весом тела Артура. Возможно, его двойник был прав. Мерлину это могло не нравиться, но он видел шрамы такими, какие они есть: не как слабость, выставленная на всеобщее обозрение, а как способ пробить первые трещины в фундаменте стен, которые он возвёл вокруг себя. Тем не менее он не собирался перекладывать ответственность за своё психическое здоровье на Артура и заставлять его справляться с этим в одиночку. — Если тебе нужно с кем-то об этом поговорить, ты можешь это сделать. — Он пожал плечом. Артур не из тех, кто сплетничает ради собственного развлечения, но он мог быть таким же плохим, как Мерлин, в попытках справиться со всем в одиночку. Он и так испытывал достаточно стресса, пытаясь управлять королевством, находящимся в осаде. Он не собирался настаивать на том, чтобы Артур хранил молчание. — Тебя это не затруднит? — Нет. И ты всегда можешь задать вопрос, если тебя что-то беспокоит из того, что я сказал. Я постараюсь объяснить. Артур лишь раз крепко обнял Мерлина за талию, быстро сжав его в знак благодарности и поддержки. Кто-то мог бы воспринять это как возможность копнуть глубже, вытягивать из Мерлина информацию, пока не удовлетворит своё любопытство, но если Артур и испытывал искушение, то сдержался. Возможно, пятен от слёз на лице Мерлина было достаточно, чтобы заставить его передумать, а может, он знал пределы своих возможностей и ему нужно было время, чтобы обдумать то, что сказал ему Мерлин. Шум за пределами шатра свидетельствовал о том, что лагерь снова оживает. Часовые сменяли друг друга, а люди, спотыкаясь, брели к кострам, мечтая о завтраке. Однако Мерлин не мог заставить себя закончить это, по крайней мере пока. Он оставался на месте, в объятиях Артура, пока не рассвело настолько, что у него не осталось выбора. Он отстранился, и его руки покинули тело Артура с едва заметной прощальной лаской. Ему было почти больно покидать гнездо, которое они свили, но он не мог медлить, как бы ему этого ни хотелось, и неуклюже поднялся на ноги, чтобы встретить новый день. Сон пошёл ему на пользу, но он всё ещё чувствовал себя странно, и не только потому, что был измотан разговором с Артуром. Его магия была подобна его ногам после долгого и трудного бега: дрожала и подкашивалась. Она была у него под рукой на случай необходимости, и в экстренной ситуации он бы ею воспользовался, но он достаточно хорошо распознавал признаки того, что ему нужно восстановить силы. Его живот вторил его мыслям, издавая урчание, которое заставило Артура рассмеяться. От низкого, глубокого звука его веселья Мерлин невольно улыбнулся и, прижав руку к животу, потянулся за одной из сумок. Он знал, что друиды отдадут свою еду, если попросишь, но чувствовал себя виноватым, забирая её у них. В конце концов, содержать лагерь такого размера было непросто. Они не могли свободно торговать, а охота в это время года была не самой удачной. Там было солёное мясо, которое он жевал, чтобы унять мучивший его голод, пока искал овёс, чтобы сварить всем кашу. Вокруг него рыцари просыпались после короткого сна и жаловались, как обычно жалуются люди, которые долго сражались, а потом спали на жёсткой земле. Гвейн ворчал из-за своего плеча, а Ланселот прихрамывал, пытаясь размять затекшее бедро. Мерлин заметил, что Артур щурится от тусклого света, словно у него раскалывается голова, а Персиваль потирает левое колено. Все они были покрыты ссадинами и синяками после тяжёлой схватки, и в этом, по крайней мере, Мерлин не отличался от остальных. Он чувствовал, как ткань прилипла к кровоточащей ране, и у него тоже болели некоторые места. Ничего серьёзного, но всё равно утро выдалось неприятным. Кто-то откашлялся у входа в палатку, и, подняв голову, он увидел Инайю и ещё двоих с мисками еды и свежей водой. Он успел только достать овёс и протянул его в обмен. — Мы не будем отбирать у вас припасы, — сказал он, уже видя, как в их глазах зарождается протест. — Тем более что я планирую остаться здесь ещё на день. — Артур с благодарной улыбкой принял угощение. Он выглядел совсем как мальчишка, и Мерлин поклялся, что даже практичная Инайя не смогла устоять перед его обаянием. — Мне нужно ещё поговорить с Аглайном, если он свободен? Я был бы признателен за его мнение. — Полагаю, он жаждет поговорить с вами. — Она жестом подозвала одного из лекарей к Мордреду, велев ему осмотреть юношу, а затем продолжила. — Мы посылаем разведчиков, чтобы узнать, осталась ли какая-либо опасность в Увядшем лесу. Я знаю, что многие хотят услышать больше о том, что там произошло. — Я буду рад объяснить всё, что смогу, хотя мне понадобится твоя помощь. — Последнее было сказано Мерлину, который кивнул, слишком занятый поеданием каши, чтобы отвечать. Он ответит, что сможет. Однако, если они захотят узнать подробности о том, как ему удалось вернуть Банадор на законное место, ему будет сложно выразить это словами. Он почувствовал, что что-то идёт не так, и с помощью магии исправил ситуацию. Тот факт, что там присутствовало некое разумное начало — воля, если не разум — стал причиной падения Моргаузы. Неужели она была настолько самонадеянной, что думала, будто сможет вечно контролировать такую силу? Или ею двигало отчаяние? — Ты сказал Моргане, что мы останемся подольше? — спросил он. Одним из его последних воспоминаний прошлой ночью была активация магического камня, но, если честно, он не задерживался в бодрствующем мире достаточно долго, чтобы услышать, что сказал Артур. В тот момент всё превратилось в эхо и туман. Кивок Артура успокоил его, и он как раз выскребал последнюю ложку каши со дна миски, когда Мордред пошевелился. Возвращение в мир бодрствования не было мирным. Мерлин не был уверен, эхом ужасного крика глубокого страха наполнилась палатка или его черепная коробка. В конце концов, это было неважно. Он отреагировал так, словно его ударило током, и без раздумий выронил всё, что держал в руках. Он даже не помнил, как преодолел разделявшее их расстояние. В одну минуту он был рядом с Артуром, а в следующую — его колени протестовали от грубого столкновения с землёй, а Мордред вцепился в него, как моллюск в камень, крепко сжимая его костлявыми пальцами и дрожа всем телом. Магия. Мерлин хорошо знал, что это такое. Мордред всегда был могущественным. Он хотел безопасности и в панике с помощью магии призвал последнего человека, который защитил его от опасности в руинах. Это было похоже на зачарование — пустой разум и беспрекословное подчинение — только между намеренным использованием магии и действиями Мордреда была большая разница. — Тебе же сказали этого не делать, — резко ответила целительница, на этот раз женщина. Казалось, ей было всё равно, что Мордред заливал тунику Мерлина слезами ужаса, задыхаясь от рыданий и пряча лицо. Мерлин с трудом подавил желание пнуть её. Ему бы хотелось свалить всё на влияние Мордреда, но это было бы ложью. Он злился из-за того, что она совершенно не проявляла сочувствия. — Уходи, — приказал он, с некоторым удовольствием наблюдая, как она бледнеет от его тона. — Скажи Аглайну, что мы встретимся с ним у главного костра, как только Мордреда устроят и о нём позаботятся. Отправь своих разведчиков и больше не испытывай моё терпение своим присутствием. Женщина чуть ли не убежала, спотыкаясь на ходу. Мерлин смотрел ей вслед и заметил ухмылку на лице Инайи. Впервые она посмотрела на него с искренним одобрением. — Я бы не взяла её с собой, — объяснила она, — но больше некого было отправить. — Её тёмные глаза омрачились. — Не то чтобы многие стремились составить компанию Мордреду. Даже среди друидов он… не такой, как все. — Из-за пророчества, в которое ты веришь? — спросил Артур. Он и рыцари наблюдали за происходящим с настороженностью людей, которые не до конца понимают, что случилось. — Существует не одно пророчество, — отметила Инайя. — Многие из них противоречат друг другу, но как только люди выбирают, во что им верить, они с трудом меняют своё мнение. Они верят, что один человек станет спасителем, хотя другие предсказания предупреждают, что тот же человек может погубить всех нас. Она пронзила Мерлина взглядом, словно бросая ему вызов. Когда он ничего не ответил, она продолжила. — Они осуждают мальчика как злодея, хотя некоторые провидцы утверждают, что на самом деле он совсем не такой. — Она пожала плечами, и на её лице отразилась давняя горечь. — Мордред не нашёл у нас много доброты. Мерлин крепче обнял Мордреда и положил подбородок ему на макушку. Он ненавидел ту часть себя, которая хотела отстраниться — не от самого мальчика, а от его возможного будущего. В первый раз он был не лучше тех друидов. Он позволил страху управлять собой, и это никому не принесло пользы. Он уже решил, что будет действовать по-другому, но это было непросто. Ему пришлось постараться, чтобы заставить себя погладить эту дрожащую узкую спину и как можно лучше передать ощущение спокойствия и безопасности. Крики Мордреда изменились, в них появились измождённые, сдавленные нотки человека, который знает, что за ним наблюдают, и не хочет ставить себя в неловкое положение. Мерлин хорошо это знал. Он держал на руках плачущих мальчиков в окопах, которые были слишком напуганы, чтобы делать что-то ещё. Чёрт, иногда он и сам так делал. Ему было наплевать на слёзы и сопли. Его больше беспокоило то, как, должно быть, болит голова у Мордреда, ведь травма усугубилась из-за сильного давления, вызванного рыданиями. — Ты в безопасности, — сказал он вслух, повторяя эти слова снова и снова на языке друидов, пытаясь посеять зерно истины в мыслях Мордреда. — Мы тебя вытащили. Ты в безопасности. Несмотря на то, что Мордред был маленьким для своего возраста, он всё равно весил немало, а его хватка была железной. Он вцепился в Мерлина, словно тот был единственным обломком дерева в бушующем море, который не давал ему пойти ко дну, и потребовалось немало времени, чтобы его прерывистое, судорожное дыхание стало более спокойным и размеренным. Между нежитью-разбойниками, Моргаузой и Банадором он едва ли мог винить Мордреда за его страх. В конце концов, его использовали, чтобы открыть проход. Стоял ли Мордред там, где стоял Мерлин, по щиколотку в воде, и смотрел на разрушенное здание, или он был избавлен от этого знания? В любом случае мальчик через многое прошёл. Неудивительно, что он очнулся в полубессознательном состоянии, напуганный до смерти. Кроме того, судя по словам Инайи, дело было не только в этом. Даже в своём мире, среди людей, которые были его друзьями, но ничего не знали о его магии, Мерлин боролся с постоянным ощущением непохожести на других. Он чувствовал, что его принимают только потому, что никто на самом деле не знает, кто он такой. Он сохранял эту маску и нашёл своё место. У Мордреда не было выбора. Когда его привезли в Камелот, правил Утер. Единственным важным делом было обеспечить его безопасность, и друиды казались лучшим вариантом. Однако в этом мире, по крайней мере, это было похоже на другое наказание. Здесь Мордред оставался чужаком. Впервые Мерлин задумался о Мордреде, которого он знал, и о том, что с ним стало за эти годы. Он никогда не задавался этим вопросом, слишком погрузившись в собственные подозрения. Теперь он понимал, что судьба Мордреда может стать самоисполняющимся пророчеством. Что там говорил Артур? Изоляция делает людей уязвимыми? Мордред был молод и всё ещё пытался найти своё место в жестоком мире. Кому-то было бы слишком легко склонить его на свою сторону и направить по пути, ведущему к гибели Артура. Возможно, именно это и планировала сделать Моргауза, использовав его в качестве приманки в своей маленькой ловушке. И пока Мерлин сидел там, утешая плачущего мальчика, который чувствовал себя потерянным даже в том месте, которое он называл домом, он дал себе обещание. Он не мог управлять будущим. Он не мог гарантировать, что одно пророчество сбудется, а другое — нет. Однако он сделает всё возможное, чтобы Мордред познал доброту и чтобы человек — любой человек — был чем-то большим, чем его судьба.