Хирет (Hiraeth)

Ланселот уставился в потолок спальни, которую делил с Гвен, следя за игрой света и тени, пока на горизонте не появился первый луч рассвета. Сон давался ему нелегко, особенно после откровений, которые он услышал в покоях Морганы: её сон и воспоминания Мерлина, облечённые в простые, пугающие слова. Теперь он ворочался под одеялом, не находя себе места без теплого присутствия Гвен рядом. Если бы она была здесь, они бы, несомненно, поговорили об этом, утешая друг друга, как могли, но она осталась с Морганой в надежде, что та подарит ей дружеское утешение. Он не мог винить их за это, но и не мог лежать здесь, терзаясь своими тревогами. Он свесил ноги с кровати и, ступая босыми ногами по холодным каменным плитам, потянулся. Обычно он разжигал огонь перед тем, как начать свой день, но сегодня ему не хотелось задерживаться. Несмотря на усталость, в нём бурлила неугомонная энергия: отчаянное стремление к действию, столь же бесполезное, сколь и непоколебимое. Вместо этого он наполнил таз из кувшина, умылся ледяной водой и потянулся за чистой одеждой. Он надевал один слой одежды за другим, закончив камзолом, который не только защищал, но и согревал. На тренировочной площадке даже в полдень было холодно. Теперь он подозревал, что это была брумальная арена, но не собирался терпеть зимние холода. Он не будет стоять сложа руки, пока равнодушный воздух сковывает его движения. Ему нужно было подвигаться, чтобы тело израсходовало часть энергии, а разум освободился и смог распутать мучительный клубок страхов. Подошвы его сапог размеренно постукивали по каменному полу, пока он шёл по замку прочь от уютных покоев, которые Артур пожаловал Гвен, когда она стала хозяйкой замка. Он был удостоен чести делить с ней кров уже больше полугода и ни на что бы его не променял. Ни на собственный особняк, который ему пока не по карману, ни тем более на казармы, где ночует большинство рыцарей. Там должны были отдыхать остальные, но даже когда мысли Ланселота обратились к ним, он понял, что это не так. Боль, окутывавшая их паутиной, не была безмятежной и тихой. Она гудела от того же едва уловимого напряжения, которое наполняло его вены. Казалось, что этой ночью никто не выспался, и не только он не сомкнул глаз в преддверии нового дня. Его дыхание вырывалось облачками пара, пока он шёл по двору, небрежно положив руку на рукоять меча и всматриваясь в тени. Теоретически Мерлин обеспечил им защиту, но на практике он пережил слишком много долгих и тяжелых месяцев, чтобы чувствовать себя спокойно. Возможно, угроза не подстерегала его за каждым углом, но он не собирался расслабляться. Он может использовать на дуэльном ринге затупленный меч, но его настоящий клинок должен быть поблизости, готовый в любой момент поднять его на защиту себя или своего короля. Но, несмотря на всё своё мастерство, он знал, что врага, преследующего его этой ночью, не так-то просто победить. Это был не физический противник. Это были ужас и скорбь, вызванные словами Мерлина. Это было понимание того, что война в будущем — это совсем другое дело: он хотел бы, чтобы Мерлину никогда не пришлось столкнуться с этим и бороться в одиночку. Мерлин, которого они обрели, возможно, уже не был тем юным человеком, которого они потеряли, но для Ланселота это не имело особого значения. Его сердце разбилось вдребезги, когда он увидел, как его друг попал под чары Нимуэ, но в какой-то мере он исцелился, увидев его в другом обличье, более сильного и непохожего на прежнего, но во многом такого же. Его смех стал звучать реже, но для Ланселота он был так же дорог. Он был наполнен каким-то непонятным состраданием, что было особенно удивительно для него, учитывая его возраст и характер. Возможно, Ланселот так и не узнал, что натворили с ним все эти бесконечные годы, но он знал достаточно, чтобы понять, как Мерлин боролся и преодолевал трудности, принимая каждый вызов, который бросал ему мир. И всё же ему удалось сохранить все те качества, за которые его так любили. Он не позволил ужасу — а по-другому и не скажешь, — который он описывал, сделать себя жестоким и бесчувственным. Сегодня, столкнувшись со страхом Морганы, он не отступил, а ответил на её вопросы, превратив чудовище из её видения в более управляемого зверя с помощью своих спокойных объяснений. Даже если то, о чём он говорил, звучало как худший кошмар любого человека. Его меч тихо зашипел, когда он воткнул его в землю, а затем вытащил тренировочный клинок из бочонка. Они были легкими и тупыми, идеально подходили для тренировок без риска ранить спарринг-партнёра. Возможно, теперь компанию ему составляли только соломенные манекены, но он сомневался, что надолго останется в одиночестве. Первый взмах оружия принёс с собой чувство катарсиса, и его тело само собой включилось в ритм упражнений, которые он разучивал много лет назад. Тренировки с Артуром лишь отточили его навыки, и теперь он мог действовать на автомате. Каждая стойка была звеном в цепи его умений. Равномерное напряжение мышц успокаивало почти так же, как решительный удар. От этого по спине бежали мурашки, но он не останавливался, заставляя себя выкладываться всё больше и больше. Он не замечал, как сжимает зубы и напрягается, пока чья-то нежная рука не легла ему на плечо. Он не чувствовал, как напряжение от его собственных мыслей сковывает его тело, пока не остановился и не ощутил боль и ломоту в мышцах. Такие методы могли навредить ему самому, и он опустил голову, поймав на себе мягкий, понимающий взгляд Леона. — Ты поранишься, — тихо сказал рыцарь-командор, вертя в руке рукоять своего тренировочного меча. Он был одет так же, как Ланселот, и по его напряженному взгляду можно было понять, что он не так спокоен, как кажется. Рыцари Артура хорошо знали друг друга. Исключений не было. Они служили своему принцу и спасали друг друга столько раз, что никто и не считал. Это означало, что он мог видеть горе, наполовину скрытое в глазах Леона, и сомнения, которые тяжким грузом давили на его плечи. Эти едва заметные признаки требовали внимания. — Не спалось? — пробормотал Ланселот, устало улыбнувшись, когда Леон покачал головой. — Сомневаюсь, что мы с тобой в этом одиноки. — Не успев договорить, он увидел, как к ним по саду идут ещё три человека, ссутулившись, быстрым и напряжённым шагом. Когда они подошли ближе, он разглядел их лица, на которых не было и следа радости. Каждый из них выглядел мрачным и измотанным, словно жертва, окружённая со всех сторон. Такое настроение не развеять простыми физическими упражнениями — это было очевидно. Ланселот, со своей стороны, был этому рад. Чувства жгли ему горло, как кислота, вопросы, сомнения и чувство вины, от которого он не мог избавиться, как бы ни старался, терзали его. Осознание того, что он не одинок в этом, принесло ему больше облегчения, чем он мог себе представить. — Таверна закрыта, — сказал Гвейн вместо приветствия. Это были знакомые слова, хотя в них уже не было прежней необходимости. После смерти первого Мерлина Гвейн, казалось, был готов последовать за ним, почти не спал и всегда держал в руке кружку. Они вместе пытались помочь ему остановить падение, даже когда сами собирали по кусочкам свою разбитую жизнь. На это ушло несколько месяцев, но в конце концов Гвейн понял, что эль — не лучший помощник для сломленного человека. Теперь, насколько было известно Ланселоту, он не пил в одиночестве и больше не опускался до такого отчаяния, хотя и подозревал, что иногда ему этого хотелось. Сегодняшний вечер был тяжелым для всех, и небрежное замечание Гвейна было попыткой попросить о помощи, которую они все были рады предложить друг другу. — Вот и хорошо, — Персиваль хлопнул его по плечу. — Для всех нас. — Я чувствую себя глупо, — Элиан пожал плечами, когда остальные повернулись к нему. — Я думал, что войны прекратятся. Всё это… — он махнул рукой, указывая на Камелот и королевства за его стенами. — Я надеялся, что однажды наступит мир. — Может быть, какое-то время так и было? — Ланселот глубоко вздохнул, перебирая в руках тренировочный меч, и повторил то, что твердил себе всю ночь. Никто из них не был наивен, но надежда не всегда прислушивается к голосу разума. — Мерлин рассказал нам об одном-единственном событии в своей жизни. Возможно, ужасном, но мы не можем рассматривать его в отрыве от всего остального. Если, конечно, не хотим впасть в отчаяние. — Ланселот прав, — мягкий голос Леона нарушил предрассветную тишину. — Мы не знаем ни истории его мира, ни обстоятельств, которые привели его к нынешнему состоянию. То, что мир там не продержался долго, не означает, что то же самое произойдёт здесь. — Меня это не волнует, — прохрипел Гвейн. — Может, и должно волновать, но я никогда особо не задумывался о будущем. В нём нет никаких гарантий. Меня больше беспокоит Мерлин. То, через что ему пришлось пройти. А что, если это было не самое худшее? Мы не знаем, что он пережил. Я знаю только одно: я… — он замолчал и покачал головой, — меня там не было. Никого из нас там не было. К тому времени нас уже давно не было в живых, но это не избавляет меня от чувства, что я его подвёл. Гвейн вытер нос тыльной стороной ладони и вздернул подбородок, словно бросая вызов тем, кто осмелится сказать что-то о блеске его глаз. Никто этого не сделал. В конце концов, как они могли, если чувствовали те же эмоции, которые эхом разносились по узам, объединяя их в общем горе? — Он никогда не был бойцом. Не говори мне, что теперь всё изменилось. Я тебе не поверю. — Хорошие люди идут на войну, когда это необходимо, — мягко заметил Элиан, — но я понимаю, что ты имеешь в виду. То, что он сказал… Персиваль положил большую руку на плечо Элиана. — Он это пережил. Я имею в виду не только физическую сторону. Он по-прежнему тот Мерлин, которого мы знаем. Это его не сломило. Леон издал сдавленный звук, в котором слышались сомнения, и Ланселот взглянул на него, заметив, как по его лицу пробежала тень чего-то похожего на боль. Это было едва заметно, но этого было достаточно, чтобы он напрягся. Его пальцы побелели от напряжения, сжимавшего рукоять меча, и он заговорил, чувствуя, что его губы онемели и не хотят складываться в слова. — Что это такое? Что ты знаешь? Леон посмотрел на него бледными глазами, задумчиво прикусив ноготь большого пальца к губе, прежде чем бросить взгляд в сторону замка. — Персиваль прав: он выжил, но я думаю, что это была битва сама по себе. Я говорю вам это по секрету и только потому, что вы все дорожите Мерлином. — Он глубоко вздохнул, прежде чем опустить руки по швам. — У него на руках шрамы. — Я их видел, — сказал Гвейн. — Длинные, глубокие. Я пока не набрался смелости спросить, что их вызвало. Понимаете? — Они старые, из предыдущего тела. Магия восстановила их после того, как он прибыл сюда, к нам. Мерлин рассказал Артуру об их происхождении и разрешил ему рассказать об этом другим. — И он рассказал тебе об этом, потому что случилось что-то плохое, — голос Персиваля звучал почти болезненно, словно ему хотелось заткнуть уши и отвернуться от этого нового источника боли. Ланселот понимал, что он чувствует, но все они держались стойко, готовые выслушать слова Леона. В ответ они лишь молча кивнули. Леон, казалось, обдумывал сказанное, и Ланселот был рад его предусмотрительности. Это были не пустые слухи, передаваемые из уст в уста. Леон был хорошим человеком и не стал бы так поступать. Наконец он, похоже, принял решение: его слова звучали медленно и уверенно. — Я упоминаю об этом только потому, что, на мой взгляд, это имеет отношение к тому, что мы узнали сегодня. Шрамы он нанес себе сам. Мерлин пытался покончить с собой. Я подозреваю, что это произошло вскоре после окончания войны, о которой он говорил. Голос Гвейна звучал так, словно его ударили кулаком в живот: хриплый, с надрывом, в котором слышалась боль. Ланселот понимал, что он чувствует. Он не был наивным мальчишкой, не знающим о тяготах этого мира. Он видел, что битва может сделать с человеком, — иногда даже те, кто выживал, получали раны, которых никто не видел. Но мысль о том, что в такой ситуации оказался Мерлин, раненый, одинокий и в таком отчаянии… Он прижал пальцы к губам, чувствуя, как слёзы щиплют глаза. Он не мог поверить, что Мерлин все эти годы жил один. Он был слишком хорошим человеком для этого. Он искренне нравился людям, где бы он ни находился и в какой бы исторический период ни жил. Никто не усомнился в его довольно неправдоподобной истории о том, как он отправился на помощь другу во Франкию, потому что таким был Мерлин: преданным до безрассудства. Он и других вдохновлял на преданность, но такая война… Возможно, ему просто не к кому было обратиться. Даже если бы и было к кому, они могли бы понять, каково это — сражаться, но никогда бы не узнали о более глубоких ранах, терзавших сердце Мерлина: о долгих годах жизни, в течение которых его снова и снова настигало горе. — Он сейчас здесь, — слова Персиваля прозвучали тихо и уверенно, отвлекая их от собственных душевных терзаний. — Жив и здоров. — Потому что у него не было выбора, — заметил Элиан. — За этим следила его магия. По крайней мере, то, что от неё осталось. — Тогда мы не могли ему помочь, но можем сейчас. Разве нет? Точно так же, как мы помогаем друг другу? — Сначала ему придется довериться нам. — Элиан пожал плечами. — Такие вещи нельзя навязать. — Нет, но он открывается. — Ланселот выпрямился и оглянулся на замок. — Когда он приехал, он бы ни за что не рассказал о сне Морганы. Он был слишком насторожен и напряжён. Возможно, он не хотел делать этого сегодня, но всё же сделал. — Ради нас, а не ради него, — заметил Гвейн. Его щетина заскрипела, когда он прикрыл рот рукой, а тёмные глаза стали пустыми и мрачными. Его голос смягчился и стал почти шёпотом, так что всем пришлось наклониться, чтобы его услышать. — Он назвал это Первой мировой войной. Вы заметили? — Он сглотнул, его кадык дернулся под расстегнутым воротником. — Значит, была и Вторая. Что это повторилось. Один раз — это уже плохо, но… Он оборвал себя на полуслове, его тёмные глаза сверкнули, а кулак судорожно сжался на рукояти меча. Ланселот слишком хорошо знал этот взгляд и быстро переглянулся с Персивалем: между ними промелькнуло молчаливое понимание. Им нужно было как следует проучить Мерлина, чтобы он избавился от чувства беспомощности. Может быть, им всем пойдет на пользу привычная последовательность действий, в которой одно вытекает из другого, — отточенный инстинкт. Какое-то неуловимое ощущение, возникшее в связи между ними, заставило его оглянуться на замок и фигуру, которая направлялась к ним по территории. Золотую голову Артура невозможно было не заметить, и Ланселот поерзал на месте, пытаясь понять, что тот задумал. В походке Артура не было ничего вялого или неуверенного. Он не сутулился и не опускал плечи, но всем своим видом демонстрировал властность. Но это само по себе мало что значило. Даже в этот час Артур был на виду. Он не мог позволить себе проявлять слабость или неуверенность, находясь за пределами замка. Однако, подойдя ближе, Ланселот понял, что это правда. Под глазами Артура залегли тени, но выражение его лица было уверенным, и это успокоило Ланселота. Если Артур и был на что-то способен, так это скрывать свою тревогу за Мерлина. Если бы его что-то серьезно беспокоило, это было бы видно по его лицу. Вместо этого он быстро хлопнул Гвейна по плечу, когда тот освободил для него место, и заговорил ясным, низким голосом, который всегда успокаивал присутствующих. — С ним всё в порядке, — пообещал Артур. — Он спит и, наверное, ещё какое-то время будет спать. — Он говорил тебе об этом? — спросил Элиан. — Он ещё что-нибудь сказал? Артур поджал губы. — Немного. Ты же знаешь, как это бывает. Мы редко вспоминаем битву целиком: в самые мрачные часы всплывают лишь отдельные воспоминания. Я позаботился о том, чтобы он был не один. При этих словах Ланселот склонил голову, скрывая слабую улыбку. Ему было непривычно улыбаться, но он не пытался избавиться от этого ощущения. Приятно было находить маленькие радости, и очевидная забота Артура о Мерлине была одной из них. Поначалу он задавался вопросом, научатся ли они когда-нибудь терпеть друг друга или же тяжёлые воспоминания о пережитом горе навсегда заставят их держаться на расстоянии. Теперь было ясно, что они смирились с этим. Возможно, они видели друг в друге отголоски тех, кого потеряли, но при этом воспринимали друг друга как отдельных личностей, и из пепла возродилась крепкая дружба. Может, и больше. — Я говорю правду, Гвейн; с Мерлином всё в порядке. Если не веришь, проверь связь. — Он умеет прятаться, — предупредил Гвейн, и у него перехватило дыхание, когда он сделал то, что ему велели. И он был не единственным. Иногда легко было забыть о нитях магии, которые связывали их всех воедино. Поначалу это был способ обеспечить верность, но вскоре это стало чем-то фундаментальным. Он смутно ощущал, как обстоят дела у его соратников. Страх, гнев или другие негативные эмоции звучали громко и уверенно. А вот удовлетворенность звучала едва слышно, как легкий летний ветерок. Рыцари вокруг него ощутили нарастающее напряжение, как перед грозой, — их неуверенность и сочувствие к Мерлину стали очевидны. Но когда он снова потянулся к Мерлину, то понял, что Артур говорит правду. Связь была спокойной и безмятежной, тёплой, как у Гвиневры, когда она лежала, свернувшись калачиком, рядом с ним: безмятежной и умиротворенной. По крайней мере, сейчас Мерлину не нужна была их помощь. Вместо этого им следовало заняться собой. Они не могли помочь ему в таком состоянии, когда сами были не в себе и подавлены. Каждому из них нужно было снова обрести себя, чтобы быть сильными ради него, если понадобится. Похоже, остальные пришли к такому же выводу, потому что встали в привычные пары, крепко сжимая в руках тренировочные мечи. Со временем они менялись местами. Каждый спарринг-партнёр создавал свои уникальные трудности, которые менялись изо дня в день в зависимости от его темперамента. Они использовали это в своих интересах. Артур встал в пару с Гвейном. Они были примерно равны по силе, а значит, Артур мог говорить тихо, так, чтобы Ланселот почти не слышал. Он собирался поговорить со всеми, в этом он не сомневался, но сейчас больше всего в нём нуждался Гвейн. Мечи зазвенели и зазвенели, сначала медленно, когда они нашли свой ритм. Он и Леон разговаривали, пока их клинки отбивали медные ноты в воздухе; простая беседа двух хороших друзей. Иногда они задерживались на Мерлине, но в другие моменты отходили с вопросом о Гвиневере или мягким напоминанием Леону следить за своим флангом. У каждого были мелочи, которые напоминали им об их собственных сильных сторонах и богатстве их жизни. Каждый из них был связан с остальными: они были неотъемлемой частью чего-то большего. Не из-за связывавшей их магии, а из-за крепкой дружбы. То, что ранило одного из них, ранило их всех, но вместе они всегда могли найти то, что им было нужно, чтобы двигаться дальше. Так они и работали, стремясь обрести равновесие, чтобы, когда Мерлин будет в них нуждаться, они снова смогли бы поделиться с ним своей силой.