Look into the Abyss

      Шесть месяцев. Ровно шесть месяцев. Именно столько длится мир в Бейкон Хиллс. Слишком хорошо чтобы быть правдой, как обычно. Тем не менее, это хорошие месяцы, и Стайлз использует их по максимуму, пока они длятся.       Его левая рука и плечо стабильно все больше покрываются новыми рисунками, связями, сигилами и рунами, переплетенными между собой. Большая часть служат для того, чтобы заземлить его, немного утихомирить его постоянно растущую магию — которая, кажется, увеличивается и вздымается, и неустанно ищет момента, чтобы вырваться на свободу, с каждым разом все сильнее, — и Стайлзу нравится создавать их, весь процесс дает ему возможность сконцентрироваться, направить его силу, насытить ее, даже если совсем ненадолго. Так что между школой, прогулками с друзьями, растущей стаей и укреплением нитей связей он придумывает новые сигилы, новые наброски, втягивает Лидию в рисование их, и она не пытается скрывать того, что ей нравится после всего этого времени, и он все больше привыкает к постоянному присутствию, таящемуся вокруг.       Холодные фантомные прикосновения становятся еще одной частью его жизни — перебирание волос, мимолетные касания к его скулам, спускающиеся к шее, плечам. Сперва он не обращал внимания, не отзывался, вбивая себе в голову, что это того не стоит, что если он не поддастся и не отреагирует, то оно станет менее реальным. Но проходят недели, затем месяцы, и оно до сих пор здесь, то же самое, не переступает никаких воображаемых рамок, которые, как знает Стайлз, заложены где-то в его разуме: высокие стены из корней и плюща, которые постепенно осыпались, днем за днем, неделя за неделей, пока они не превратились в аккуратно подстриженный куст, а он даже не осознавал — потому что в какой-то момент он начал склоняться, принимая ощущение того, как волосы сметали с его лица, что практически мощное прикосновение прорабатывало изгибы его плеч, напряженных от слишком долгого сидения за столами, в школе и в его комнате. Это происходит так медленно, так постепенно, что после он наконец-то замечает: что холодное объятие окружает его, четкое впечатление подбородка, упирающегося в правую ключицу, руки обхватывают за середину.       Стайлз, сгорбленный над новым наброском на столе, одновременно ощущает почти твердое присутствие Пустого, жаркое дыхание, касающееся его шеи, и застывает в неподвижности; горячие мурашки вспыхивают на обнаженной коже.       Все хорошо, малыш?       Почти вздох, словно он прекрасно знает, что происходит в голове Стайлза, словно он ожидал этого рано или поздно, шепот такой мягкий и низкий, сворачивающийся с чем-то яростным и тающим в его животе.       Стайлз облизывает губы, сдерживает дрожь, которая пытается пробиться через кожу. Как он не заметил? Ну, ладно, заметил, он просто проигнорировал, как всегда, думая, что это каким-нибудь образом само исчезнет, но… Хочет ли он этого? Хочет ли он, чтобы оно исчезло?       Сухость в глотке все более трудно сглатывать, когда он вспоминает о тех прошедших месяцах, о каждом миге фантомной ласке, прохладное объятие, которое он начал принимать, когда оно обвивалось вокруг него ночью: восхитительный баланс под тяжелыми теплыми одеялами, сохраняющими тишину и спокойствие на протяжении всей ночи; о все более редких ночах на сон-поляне, о демоне, выбирающим снова и снова быть с ним в течение дня, вместо того, чтобы подарить Стайлзу те одинокие часы после каждой встречи; о тихом голосе Пустого, знающей ухмылочке и злом юморе, встречающим сарказм Стайлза с острым, как бритва, остроумием, но… Ну, с тех пор, как он запаниковал, с «инцидента с зеркалом», демон никогда не пытался что-то сделать — он добился его расположения, да, но ничего больше…       Оно пульсирует, горячее и неистовое, в его груди от узла напряженных чувств, слишком хаотичных, чтобы их истолковать. Стайлз не готов встретиться с ними лицом к лицу, но когда объятие начинает отступать, забирая с собой приятное тепло, которое укоренилось в нем где-то в пути, он обнаруживает, что бесполезно старается удержать ощущение, заставить его остаться и говорит, что: «Да, все совершенно хорошо», слишком веселым тоном даже для своих мыслей. Его руки болтаются, проходя прямо сквозь то место, где присутствие остановило свое отступление, ничего твердого или осязаемого, или чего-нибудь отличающегося от воздуха и собственной одежды под кончиками пальцев Стайлза — оно пронзает лезвием его легкие, морозно-холодное и чересчур острое, чтобы справиться с ним, но он не позволит этому быть признанным. И вот он ждет — секунду, которая кажется целым часом, — что оно исчезнет, или голос поддразнит его, или чего-нибудь, а потом призрачное прикосновение движется, наконец, и снова обосновывается у его спины. Дыхание, которое Стайлз сдерживал, вырывается слишком быстро.       Если ты так говоришь.       Голос совершенно ровный, когда демон отвечает, и Стайлз чувствует, как прижимается нос под его ухом, немного и коротко, но его грудь сжимается, тени внутри дрожат от наслаждения и… нет, не-не, также не обращать на это внимания.       Слишком много, слишком сразу, слишком всего.       Он опускает взгляд на набросок, один из больших, — проект прошлых недель.       Начинает выглядеть хорошо, правда?       Вопиющая смена темы очевидна, но Стайлзу все равно, ему нужно сфокусироваться на чем-то другом. И Пустой принимает это спокойно, небольшой хмык раздается перед его следующими словами.       Определено так, дорогой. На тебе будет смотреться прекрасно.       Прочищая горло, Стайлз отказывается оглядываться или же признавать жар, поднявшийся на лице. Это уже длится какое-то время, и, опять же, почти похоже, что он флиртует, что… это та мысль, которую он не хочет рассматривать. Напротив, предпочитает сосредоточиться на рисунке.       Это дерево, которое должно покрыть большую часть его спины, когда оно будет завершено. Он использовал кельтский образ: корни и крона практически одного размера, но не стал заключать их в круг или овал — наоборот, между ветвями сплетаются элементы. Огонь, вода, ветер, земля, как основа, но а также свет, тьма, эфир, дух, металл, дерево и разум. С каждой частью будут связаны свои цвета, потому что это не чувствовалось правильным — делать все только одной краской, даже если это уже потребует длительного процесса. Пустой предлагал свои предложения, и Лидия тоже помогала ему, ведь он не художник, но в основном она оставляла просто небольшие заметки. Порой придумывать сигилы казалось Стайлзу более естественным, чем что-либо еще.       На данный момент он сделан лишь наполовину, остальное — черновой набросок, но он… если честно, прекрасный. А какая-то маленькая часть Стайлза раздувалась от гордости, глядя на него.       Тебе следует гордиться, Стайлз, он великолепный. И будет еще лучше на тебе.       Да, ну, Стайлзу нужно физически прочистить горло, его щеки уже практически горят, не то, чтобы я мог так сильно рассмотреть его на себе.       Пустой смеется над этим, звук теплый, ровный, проникает прямо в кожу Стайлза и спускается по позвоночнику.       Я уверен, что другие оценят этот вид за тебя.       Низкий хрип на коже, прямо под его ухом, и в этот раз он вздрагивает в плечах, что-то скручивается в его нутре, слишком жаркое, чтобы быть комфортным. Стайлз слегка ерзает на стуле, потом машет рукой в сторону фантома, проходя сквозь него, не разрушая объятия, морозящий острый край остается лишь отголоском, и снова осматривает свой рисунок.       Не отвлекай меня. Я хочу закончить хотя бы несколько ветвей до прихода Лидии.        Снова следует смех, чуть более веселый, чуть мягче по краям, но Пустой, тем не менее, успокаивается, похоже, довольствуясь тем, что просто наблюдает за его работой. До того…       Полагаю, в таком случае, ты хотел бы некоторого уединения со своей маленькой королевой-банши.       Небольшое нечто звенит под беззаботностью, но оно слишком далеко, слишком скрыто, слишком маленькое, чтобы уловить, — он бы пропустил, если бы не искал, но все же оно не кажется настолько угрожающим. Может быть, оно лишь означало, что Пустой заметил, что Стайлз что-то утаивал от него — и он только недавно узнал, что может делать так: запечатывать в своем сознании с помощью магии, пульсирующей в его крови. Ничего необычного, демон, наверное, мог бы разрушить это и заглянуть, но пока он уважает личное пространство, в котором Стайлз безнадежно нуждается. Особенно для того, что он хочет затронуть с Лидией, это относится очень близко к… почти всему, что происходит сейчас. Так что Стайлз ценит это, позволяет себе довериться в этой маленькой частичке уверенности. Возможно, ему не следует, но… Паранойя и тревога приведут его к смерти, поэтому, по крайней мере, в своем собственном разуме, с своей магией, он хочет получить передышку.       Да, я бы… Я был бы очень признателен…       Конечно, рука прочесывает его пряди, медленно, и Стайлз следует за прикосновением, не особо задумываясь, тебе всего лишь нужно попросить, Стайлз.       Это еще одна вещь. То, что Пустой, кажется, повторяет очень часто эти дни. Слова наполнены тяжелым смыслом, тяжелее даже тогда, когда он видит эти сияющие полуночные глаза, полуприкрытые, чрезмерно пылающие, чтобы позволить ему думать связно. Сила в его венах гудит, посылая маленькие искорки электричества, словно она знает что-то, чего не знает Стайлз, что очень смешно, но он игнорирует это, как и все остальные темы, на которые он слишком устал смотреть сейчас, просто бормочет благодарность и возвращается к своей будущей татуировке, позволяя им окунуться в легкое молчание.

***

      Лидия наблюдает за ним поверх края своей кружки, пока Стайлз рассеянно барабанит пальцами по своей, чай остается горячим от одной лишь мысли. В последнее время они часто встречались, и не только для того, чтобы нарисовать на нем новую руну — уже несколько недель Стайлз старался поделиться теми знаниями, которые уже имел, создавал несложные чары, заклинания, объяснял свойства трав, камней и рун, вместе разглядывали его книги. Со временем это превратилось скорее в расследование и выяснение на что ее возможности банши были способны, чем что-то еще, но это было хорошо само по себе. И чем больше времени они проводили вместе, тем больше Стайлз был уверен, что может определить взаимосвязь между ними, стайная связь становилась сильнее.       Это недавнее явление: ощущать их, как будто маленькие ниточки или струнки, прикрепленные к каждому члену их стаи — они тонкие и хрупкие, но он не имеет ни малейшей идеи, потому ли это, что он едва ли способен распознавать их, еще новичок в этом в смысле, или они действительно такие слабые. Впрочем, с этим нужно было подождать, по крайней мере, до тех пор, пока он не сможет сказать что-то еще по ним. Сейчас же — сейчас безраздельное внимание Лидии сосредоточено на нем, и он быстро теряет свое самообладание, даже если это была его идея. — Хорошо, я вижу, что это разъедает тебя, — наконец, подает голос она, ставя кружку обратно на стол с легким стуком. — В чем дело?       Все тело Стайлза напрягается, пальцы переплетаются между собой на столе, вокруг его кружки. Это даже не должно быть темой для обсуждения, но ему нужно поделиться своими размышлениями с кем-то еще, либо же он свихнется. Демон в его разуме не учитывается: мысли слишком часто ходят вокруг него. В чем и заключается проблема. — Я раздумывал… обо всем, что произошло, с тех… Ну, в общем-то, с тех пор, как Скотта укусили, — он вздыхает, дернувшись под острым внимательным взглядом Лидии, но, эй, это то, чего он хотел. — И это заставляет меня задуматься, ну типа, как много неприятностей мы могли бы избежать. Может, нам стоило действовать иначе. Нет, хрен с этим, со многим мы должны были действовать по-другому, но…       Раздраженный выдох покидает его, и Стайлз оседает на своем стуле, его мысли, как обычно, разбросаны по пространству. Но Лидия напряженно смотрит на него, как будто понимает, что он имеет в виду. — У нас редко хватало времени, чтобы задумываться. — Да, я знаю, но… — В чем дело, Стайлз? — она перебивает его, глаза сужены, и он съеживается, лишь чуть-чуть. Попался, вновь, Лидия всегда видела его насквозь.       С очередным вздохом, Стайлз пытается укрепить свою решимость, наклоняется к столу, подбородком опираясь на руки, сжатые вместе в кулак. Ему не стоит даже думать об этой идеи, но очень многое произошло… — Ладно, гипотетически — подожди, дай мне закончить, — если кое-кто… кто-то, кто причинял тебе боль в прошлом, — он увлажняет свои губы, старается встретиться с ее пристальным взглядом, сердце стучит в груди так громко, что удивительно, что Лидия не слышит этого, — …причинял боль другим тоже, просто капец какую сильную. Скажем, этот кто-то возвращается. И ты узнаешь больше, ну знаешь, причин, то, как этот кто-то… чувствовал себя тогда. И ты начинаешь… — его голос на секунду срывается, а его плечи вздрагивают. — Черт, я не знаю, понимаешь? Типа, это же не меняет того, что этот кто-то сделал, верно? Но… Ты уже не можешь не думать о причинах и обо всем, и… И это хаос, потому что, что теперь? Как ты поступишь с этой информацией? Как…       Он качает своей головой, глаза закрываются, пока он с трудом удерживается от того, что не прикусить собственные пальцы. Шторм бушует между его ребер, и он не знает, как справиться с ним, как вообще начать справляться. Но следующие слова Лидии успешно сбивают его с толку. — Это о Питере? — Что? Нет. Я имею в виде, наверное, он подходит под описание, но нет, не-а. — Хм, Дерек? — Чт… НЕТ. С чего ты вообще… — Это связано с твоей руной?       Это вынуждает Стайлза замолкнуть.       Долгое ужасающее мгновение он не знает, что ему нужно сделать с собой, лишь пялится на Лидию с открытым ртом и с сердцем, остановившимся, наверное, на несколько ударов. Он должен был догадаться, что если позволит ей обнаружить руну, то это укусило бы его за зад. Но все же… Пока он борется с собой, раздумывая и передумывая, искра понимания блестит в ее болотных глазах — и вся ее поза смягчается. — Этот кто-то планирует навредить другим снова?       Она склоняется ближе, но ее вопрос мягкий. Стайлз сглатывает вязкость, руки сжаты так сильно, что он опасается сломать собственные кости. — Я… я не знаю.       И он правда не знает. Потому что это требует размышлений обо всех что если, которые слишком страшны тем, что они перекрывают горло и заставляют его сердце пропускать удары по нескольким разным причинам. Стайлз может подозревать, ладно, мог бы составить множество прогнозов, но это то, что он отказывается даже пробовать.       Затем небольшой толчок приходит из его связи, безмолвный вопрос, что-то почти похожее на обеспокоенность, и он отмахивается, надеясь, что пренебрежительно. Оно ослабевает, но он вполне уверен, что не был убедителен. Хотя это…       Лидия постукивает своими идеально ухоженными пальчиками по ручке своей красной кружки, глаза слегка прищурены. — Этот кто-то навредил бы тебе?        Так тихо, что в любой другой ситуации он мог бы не уловить этого. Как бы то ни было, оно режет глубоко внутри, в пульсирующих тенях в его груди, остро и непоколебимо, Стайлзу нужно подумать над этим, потому что… — Нет, я… нет, я так не думаю…       Сознание Стайлза поневоле возвращается в то время, которое кажется таким давним, охваченное кошмарами и потерей собственного разума, борьбой со всем, что происходило — и все же с такой дистанции все не выглядит так страшно. Могло бы быть гораздо хуже. Убеждения демона, какими бы пугающими они ни были, могли быть пыткой в той же степени, как были ужасом. В редких случаях, когда Стайлз остается один в своем разуме, он иногда задается вопросом: насколько это было дело рук Пустого по правде, сколько стоила жертва, эта… тьма вокруг сердца и сознание, пытающееся себя защитить, его собственные страхи, усиливающие это; воспоминание о… о том, как его мама теряла рассудок. В конце своих размышлений Стайлз ничего не понимает и всегда пренебрежительно отгоняет от себя одну ноющую мысль (надежду), которой он не позволяет себе предаваться — что по какой-то необъяснимой причине Пустой хотел его.       Потряхивая головой, он отбрасывает все эти мысли подальше опять. Бубнит то, что не оставляет его: — Это не имеет никакого смысла.       И Лидия мгновение молчит, внимательно наблюдая за ним расчетливым взглядом, в котором нет ожидаемого холода, словно она неким образом понимает, чем бы это ни было. — Ну, ты знаешь, чего этот кто-то хочет сейчас?       Так не должно быть, но от этих слов по спине Стайлза пробегается дрожь, горячая, покалывающая, немного потрескивающая от энергии. Его магия гудит, но он не может — или не хочет — разгадать то, что это значит. — Ну, определенно есть одна вещь, которую он хочет, — с большей горечью, чем имеет хоть какое-то право быть, ведь как может находящийся в ловушке демон хотеть чего-то еще, кроме как возвращения свободы, это имеет совершенный смысл, — но кроме этого… я понятия не имею, — слова чувствуются кисло и неприятно у него во рту, и его кровь шумит от магии, которая, кажется, отчасти раздражена на него, как будто он просто выдал неправильный ответ на простой вопрос. Он не обращает внимания на нее, предпочитая наблюдать за тем, как пронзительный взгляд Лидии смотрит прямо сквозь него. — Стайлз, знаешь ли ты одно из лучших своих качеств?       Это здорово выбивает его из колеи. — Ты имеешь в виду мое безупречное чувство юмора? Или мою привлекательную внешность? — это пропитано его особенным и фирменным сарказмом, конечно же.       Лидия лишь закатывает глаза, слишком привыкшая к нему, чтобы реагировать по-другому. — Ты хорошо читаешь людей, — говорит она без следа юмора и абсолютно серьезно. — Каким-то образом ты всегда знаешь, кому следует доверять, а кто — наибольшая угроза. Я не знаю, почему Скотт никогда не прислушивается… — возмущенный взгляд обрывает ее на полуслове, потом она немного качает головой. — Мы никогда не прислушивались, пожалуй, и теперь нам стоит знать лучше. Ты был прав. Каждый раз.       Его сердце ускоряется, бьется у ребер почти до боли, и он не уверен, что делать с этими словами. Они… правдивы в каком-то смысле, у него всегда была чуйка, которая сообщала ему о том, кто мутный, как черт. Он просто… следовал своим инстинктам, и так или иначе в большинстве случаев они оказывались верны, но… — Однако это не означает, что мной нельзя манипулировать, не так ли?       То, как это вылетает из его рта, пораженно, даже не с горечью, просто откровенно измучено, почти печально, что… что?       Лидия выпрямляется, смотрит на него убийственным взглядом — зловещая бескомпромиссная королева банши. — Не существует менее вероятного человека, которым можно манипулировать, чем ты. Ты слишком большой параноик, чтобы поддаться этому… — Ну, блин, спасибо… — … если только кто-то не сыграет на этом, в чем я все еще сомневаюсь, что это получится. Но, если бы это даже случилось, — что-то в ее глазах, тоне одновременно смягчается и превращается в лезвие, — я бы узнала. И я бы не позволила этому случиться.       Он моргает, прогоняя размытость, которая пытается опуститься на его зрение, и изображает крошечную улыбку. Его сердце колотится с каким-то теплом и неистовостью, распускающимися вокруг него. Нить связи, пощипывающая с уверенностью. Так вот что чувствует стая? Потому что это великолепно. — Спасибо, Лидс…       Небольшая улыбка приподнимает ее окрашенные в красный губы, искренняя и нежная, но как только Стайлз ожидает, что разговор будет окончен, что-то новое блестит в глазах Лидии, что-то… — Что ж, — ее голос обретает нотку, которая сразу же настораживает Стайлза, даже не смотря на то, что улыбка все еще на месте, — неужели наконец пришло время, когда ты расскажешь мне о своей тайной руне?       Она старается слегка, совсем немного подшутить, чтобы утихомирить нервы Стайлза, но он не может ничего поделать с тем, как он напрягается. И дело не в том, что он забыл, он пообещал в конце концов, просто это… Пляски вокруг данной темы стали такими привычными, что кажется невозможным делать что-то еще.       Стайлз тяжело сглатывает, во рту пересохло. — Я-я не могу, Лидс, извини, я… — его голос срывается, и Стайлз совсем не представляет, как продолжить, что сказать, — я хочу, правда, но… — Все в порядке, я понимаю, — Лидия прерывает его, чуть кивая с натянутой улыбкой, которая немного задевает его за живое. — Ты сперва сам должен столкнуться с этим.       И разве не это ли корень проблемы? — Да-а, по поводу этого…       Чего-то типа сухой усмешки соскальзывает с губ Стайлза, когда он качает головой, вспоминая тот день, ту конкретную встречу на поляне, которая посылает электрические мурашки по позвоночнику. Он не может поговорить об этом, еще нет, но он очень хочет поделиться чем-то с Лидией, чем угодно, когда она, похоже, так хорошо понимает и без всякого подобия осуждения. Так что, быть может, он мог бы… — Я хотел этого, знаешь, я выбрал это по своей воле. Я не обязан был делать этого… — пальцы по собственному желанию тянутся, чтобы провести по руне его тени, прослеживая линии, которые, кажется, пульсируют и возгораются от прикосновения даже через материал рубашки, — …но я сделал. И… И это неплохо. Совсем нет. Это… хорошо. Это… на самом деле хорошо, — Стайлз едва не смеется над своим откровением — однако улыбка играет на его губы, а расфокусированные глаза устремляются вдаль; отголосок фантома проносится по коже, и груз, о котором он даже не подозревал, спадает. — Ты действительно выглядишь лучше.       Голос Лидии застает врасплох, выкидывает его в реальность, и мысли Стайлза возвращаются так быстро, что он почти уверен, что получил удар хлыстом; розовый румянец проступает на его шее и лице, когда Лидия наблюдает за ним блестящими глазами. — Правда? — хрипит он, теряясь в каком-либо ответе.       Ее улыбка изгибается в уголках, намек на юмор появляется на лице, когда она кивает, прежде чем взгляд переходит в более серьезный. — Ты всегда присматриваешь за нами, понимаешь, — начинает она, голос нежнее, чем он ожидал, и откуда вообще это идет… — И я надеюсь, что ты не остановишься, ведь, видит бог, нам нужно это, так что… — она протягивает руки, обхватывая его, все еще держащие кружку, и, может, это должно быть неловко, но вместо этого тепло и ободряюще. И когда Стайлз поднимает взгляд — ее глаза ласковые, — …ты тоже заслуживаешь чего-то хорошего.       Слова шокируют его так неожиданно и настолько искренне, что это ранит, совсем немного. — Если это то, чего ты хочешь, то, что делает тебя счастливым, — глаза Лидии сияют так, что у него замирает в груди и как-то перехватывает дыхание, — тогда я с тобой, что бы это ни было. — Лидс… — Я серьезно.       Она сжимает его руку, и Стайлз без раздумий разворачивает свою и возвращает жест.       Это почти душераздирающе, думает он, и более чем вероятно, когда он наконец-то наберется смелости рассказать ей, или когда все неизбежно выйдет из-под контроля, она передумает, возьмет все свои слова обратно, потому что как она могла сказать такое, если по-настоящему не знала?       Но это также именно то, в чем он сейчас нуждается, так что Стайлз позволяет себе поверить этому, поверить, что она сдержит свое слово, и все будет хорошо, в конце концов. — Спасибо, я… Это… это много значит.       Они обмениваются еще одной ласковой улыбкой, потом Лидия стискивает его руку в последний раз, затем кивает, и все, похоже. Но Стайлз вравду чувствует себя лучше, тугой узел напряжения расслабляется в его груди, пульсируя с новым смыслом, о котором он подумает позже, потому что Лидия уже меняет тему. — Ну что, хочешь поработать со своим деревом? — Да, пойдем, я сделал некоторые обновления…       И вот следующие несколько часов они провели перебирая наброски, стили, подбирая их для элементов и частей дерева. Это весело, беззаботно и заставляет его кровь петь от удовольствия. Где-то в процессе присутствие Пустого заползает обратно, небольшой холодок пробегает вдоль позвоночника, жар вспыхивает под кожей; он подталкивает его слегка, но когда Стайлз посылает уверенность по связи, демон не пытается увидеть, что он скрывает, оседает, чтобы бесшумно понаблюдать за их работой в дружеской болтовне. Через час или два Лидия просматривает одну из его совсем новых книг, в которые Стайлзу еще не подвернулся шанс погрузиться, потом берет ее в свои тонкие ручки и заглядывает вовнутрь. — Не знала, что ты заинтересован в буддизме, — ее взгляд падает на следующую книгу, что была под той, которую сейчас она держит, — или индийской мифологией. Что-то привлекло твое внимание? — Ну, большая часть моей магии, похоже, основана на энергии? — Стайлз прикусывает кончик карандаша, неуверенный как описать это, то, как сама его суть пульсировала силой. — Мне нужно контролировать ее и, не знаю, наверное, это ощущалось правильно, когда я нашел эти, — он рассеяно указывает на книги, почти в тот же момент, когда какая-то страница привлекает внимание Лидии. — Что? Что такое? — Ну, это может быть полезным, — она поворачивает к нему книгу — рисунок заполняет всю страницу.       Это силуэт, сидящий со скрещенными ногами, с точками разноцветных символов на спине. Чакры, говорится в описании к изображению, и то, как это вынуждает его магию вздыматься с заинтересоватью, не вызывает сомнений. Он тянется к книге и рассматривает ее, прежде чем успевает моргнуть, чувствует, как интерес Пустого перемешивается вместе с его.       Может получиться вполне неплохо, малыш, оно могло бы отцентровать тебя.       Стайлз отсутствующе выдыхает одобрительный хмык, пока Лидия наблюдает за ним с любопытством. Он наклоняет голову, осматривая картинку, затем поворачивает книгу, быстро читает про различные цвета, которые указаны на соседней странице, потом взгляд перемещается на его дерево, на набросок, раскинувшийся на столе. — Как думаешь, я смогу их совместить? — размышляет он, обращаясь с вопросом к обоим его собеседникам, сам того не осознавая.       Единственный положительный ответ Пустого — тихое хм-м, отдающееся эхом в груди Стайлза. Но Лидия подходит ближе и смотрит между обоими изображениями, небольшая складка появляется между ее бровями. — Ты можешь нарисовать их вдоль спины, — говорит она, медленно, забирая у него книгу, и кладет картинку рядом с его гораздо большим наброском. — А потом нарисовать дерево вокруг, ну типа… — Сосредоточить кору на чакры, — его голос звучит отчасти удивленно, отчасти радостно. Он уже ухмыляется, когда воодушевление смешивается с заинтересованностью его магии. — Я знал, что чего-то не хватало в эскизе! — Именно для этого я и здесь, не так ли? — она улыбается ему, глаза чуть сужены, подначивающие, если такое вообще возможно, но ухмылка Стайлза ползет дальше. — Ты самая лучшая, — он говорит серьезно, затем кладет книгу на стол, рядом с бумагой, на которой изображена его будущая татуировка. — Но теперь нам нужно переделать весь набросок. — Может, и не весь…       И они сразу же возвращаются к работе, берут чистый лист бумаги, полупрозрачный, чтобы можно было сначала собрать все вместе. Стайлз не перестает удивляться творческим идеям и таланту Лидии, поэтому он позволяет ей тут же заняться чакрами — это кажется правильным: разрешать ей создавать символы и их маленькие затейливые детали. Пока они болтают, Стайлзу тоже приходит в голову мысль, что он мог бы сперва нанести их на себя, а потом, собственно, рисовать вокруг них дерево на спине. Пища для размышлений, пока они работают над тем, что уже набросали для дерева — оно еще долго не будет близко к завершению, и еще намного дольше, прежде чем Стайлз нанесет его на спину, его магия в этом уверена.       Когда спустя несколько часов Лидия уходит, Стайлз углубляется в чтение книги, оставленной на его столе, и присутствие Пустого прилегает прямо к его спине.       Ты ведь знаешь, что тебе следует сначала постараться получить доступ к ним, прежде чем нанести их на себя.       Да, ты, возможно, прав.       Фантомное впечатление рук опускается на плечи Стайлза, и он расслабляется под ними, даже не замечая, позволяя холодному прикосновению проводить по его коже.       Впрочем, не хочешь ли рассказать подробнее?       Пустой хмыкает, отчетливое ощущение пальцев, которые мимолетно касаются растрепанных волосам Стайлза, затем скользят по макушке к его шее, надавливая на напряженный узел, из-за чего Стайлз вздрагивает, совсем капельку, когда напряжение ослабевает.       Раскрытие их заставит тебя больше понимать энергию, живущую в твоем теле. Ведь было бы лучше сначала ознакомиться с ними, чем внезапно оказаться переполненным, не думаешь? Сперва обучиться контролю того, что ты можешь, потом пробовать получить к ним более постоянный доступ. Мы же не хотим, чтобы ты пострадал, не так ли? Горячее дыхание пляшет на лице Стайлза, ощущение легкого прикосновения к его щеке, и он на автопилоте прижимается к нему. Или сотрясти дом, возможно. Многое может случиться. Рисовать их по одному за раз тоже было бы лучше. Поможет тебе привыкнуть к ощущению.       Стайлз постукивает кончиком карандаша по своей губе, мысли вращаются вокруг слов. В них как обычно, содержится много смысла, и он немного вздрагивает, но совсем по другому поводу: он думает, что конкретно могло бы случиться, если он приобретет чувство огромного количества энергии, нанеся весь набор символов за раз. Того единственного раза, когда он проснулся, заставляя содрогнуться весь дом, было вполне достаточно. Но хуже всего было то чувство, которое невозможно объяснить — яма ужаса, что безусловно вне всякой разумности, это так или иначе повторилось бы.       Присутствие смещается, прижимается к его спине плотнее, наваливается на его плечи, и Стайлз выдыхает, прислоняется к нему, глаза все еще на дереве и странице его книги. У него все получится тем или иным способом.       Конечно получится, дорогой.       Это ласково, тепло и несет в себе веру, которую Стайлз редко слышит от кого-либо еще, кто обращается к нему. Прикосновение сильное, движется, проскальзывает вниз к его груди, накрывая руну, пульсирующую от жара, но это фантом, призрак легкой, словно пушинка, ласки; и свирепый клубок чего-то напряженного, интимного сворачивается меж его ребер, вырывая каплю воздуха из легких Стайлза. Ему приходится закрыть глаза, поскольку его зрение тут же расплывается по какой-то странной причине, потом он собирает все эти свирепые эмоции, смешивающиеся в шторм в его грудной клетке, помещает их в коробку, запечатывает своей дрожащей магией, а затем выбрасывает на задворки своего сознания вместе со всеми остальными такими же коробками. Тьма вокруг его сердца, пульсирующая в такт ударов тенями, которые скручиваются в нечто сродни разочарования, нежного чувства, которое Стайлз тоже отгоняет, перенаправляя все внимание, которое может, на набросок, разложенный на столе.       Пустой спокоен во время небольшого срыва Стайлза, устойчив посреди хаоса, и разве это не ирония.       Что-то не так?       Сердце Стайлза глухо стучит, ударяясь о грудину достаточно сильно, чтобы причинять странную яростную боль, которая не желает исчезать, но когда прикосновение ложится на его щеку, другое, какое-то жаркое, ведь фантомные руки до сих пор прижаты к его груди, оно утихомиривает что-то глубоко внутри него, постоянную ноющую боль, которую он уже привык игнорировать. Поэтому он игнорирует ее и дальше, игнорирует бурю, бушующую на горизонте, насильно удерживаемую в самых темных углублениях его разума, и сосредотачивается на призрачной ласке, на связи, пульсирующей спокойствием, нежностью, теплом, и делает продолжительный выдох, представляя, как нарастающее напряжение изгоняется само по себе вместе с воздухом из его легких. Это помогает, даже если совсем немного.       Нет, думает он, опираясь больше на стол, и переключает все свое сознание на набросок, я в порядке.       Пустой шевелится, словно вздыхает.       Стайлз, шепот лишь немного укоряет, резонируя с чем-то, что свертывается глубоко в груди Стайлза, ты должен понимать, что однажды тебе придется посмотреть правде в глаза.       Это не то, что он хочет услышать прямо сейчас, потому что он знает это, знает совершенно прекрасно, спасибо большое, но не сегодня.       Да, будто ты знаешь что-нибудь об этом, думает Стайлз, и моментально ежится, даже если никакой реакции не следует. Извини, просто… можем ли мы вернуться к моему дереву? Я не…       Все совершенно в порядке, Пустой успокаивает, фантомное прижатие к щеке превращается в легкую ласку. А теперь займись этой татуировкой, тебе нужно кое-что переделать.       Прикосновение отступает от его лица, оставляя покалывающий отпечаток, который заставляет Стайлза хотеть погнаться за ним, но ощущение призрачных пальцев, перебирающих волосы, отвлекает его, а массаж головы приносит мелкую дрожь удовольствия. Так что Стайлз возвращается к своей задаче, карандаш уже набрасывает новую версию его будущей татуировки, затерявшись в потоке его бурлящей магии, и Присутствие ни разу не покидает его спины.