Look into the Abyss

      Стайлз ненавидит это. Действительно очень ненавидит. Это откровенно глупо, что он должен ждать в больничной палате какого-то осмотра, который ему не нужен. Все повреждения давно исцелены, магия почти что трещит в его крови, он в порядке. Ну, по крайней мере, физически он в порядке.       В тот момент в Эйкене, привязанный к балкам, обведенный вокруг пальца этим проклятым тараканом — гнев, вспыхнувший по его нервам, был с родни подобен лесному пожару, сжигавшему все и вся, пока Стайлз боролся, пытался контролировать выброс силы, сражающейся с самой его волей. В тот момент — легчайшая дрожь пробежалась по полу, по балке, по кончикам его пальцев — он был неким образом уверен, что сравняет здание с землей, если выпустит ее. Так что, вместо того, чтобы спасать их, он стал кричать и биться об ограничители, которые должны были удерживать его, одолеваемый ненасытным голодом причинить боль Брунски, заставить его извиваться и рыдать, и умолять в боли, нахрен уничтожить его. И с каждой секундой росла мысль, что он не может сделать ничего, кроме как разрушить все это место. Затем появился Пэрриш, и крошечная агония от гребанной отмазки человека была словно ударом в живот, горько-сладкая на его языке, слишком маленькая, слишком легкая, он не заслужил отделаться так быстро, Стайлз преподал бы ему урок…       Но так ли это? Действительно ли он преподал бы? Возвращаясь тогда… Да. И он не знал, что делать с этой информацией.       Там в подвале тяга в его груди превратилась в совершенно иную войну… Нет, не войну, в притяжение, постоянное, поднимающееся, науськивающее его. Но оно касалось обеих сторон, это была не просто темнота, удушающая его сердце, или тихое, настолько жутко тихое присутствие в черноте его разума, там было что-то еще, но Стайлз не понял. И был далеко не первый раз, когда он чувствовал такое. Даже когда показалась Мередит — противоречие, боль, висевшие в воздухе, абсолютный хаос, исходящий из них, — это кипело на коже Стайлза, как ласка, маленькие искорки силы, просачивающиеся в него со сладким, сладким узнаванием. Пустой ничего не говорил все то время, но его бесшумная, спокойная сущность оставалась тяжелым грузом в сознании Стайлза. Одновременно умиротворяющая и вызывающая страшные вопросы и сомнения.       Сейчас же, сидя в палате, больница живет вокруг него, он до сих пор чувствует отголоски. Боль, исходящая от пациентов, впитанная в самих стенах здания, хаос, происходящий где-то на нижних этажах — дорожная авария, наверное, — и Стайлз уже настолько далек от точки паники, он просто принимает это, слишком легко.       Что происходит со мной? Он спрашивает так, так вымотано, как если бы что-то пережевало его и выплюнуло обратно. Руна на его груди покалывает.       У тебя есть свои подозрения, лисенок. Следуй им.       Лисенок, демон называет его так. Это вызывает дрожь даже внутри головы, но сейчас приобретает совсем новый смысл.       Когда мы разделились, начинает он, прижимая свои ладони к глазам, стараясь сконцентрироваться, моя искра зажглась тогда, но что-то… Что-то еще произошло, не так ли? Связь, но, он останавливается, вздрагивает со вздохом, прогоняя все струйки боли, которые, как ему кажется, тянутся к нему, я чувствую это из-за нее? Потому что мы связаны? Ты питаешься через… через меня? Или я…       Он не может закончить мысль. Паника, которая казалась недосягаемой всего секундами ранее, начинает цепляться в его легкие, леденяще холодная, и это последняя вещь, которая нужна Стайлзу прямо сейчас. Так что, когда фантомное ощущение накрывает его спину, скользит вокруг талии, очень сложно не прижаться к нему, позволить призрачному прикосновению прогнать все его страхи.       Когда мы разделились, Стайлз, это не были просто ты и я, начинает Пустой, его тон спокойный, ровный, Стайлз осмеливается сказать, что даже нежный, это были мы оба: ты зажегся, а я направил. Если бы тогда ты имел больше силы, ты, возможно, смог бы провернуть такое сам, но как бы там ни было, раскол был совместным усилием. Вот почему, когда это случилось, мы с тобой оба имели собственные тела и…       Связь.       Да. Но больше, чем связь. Ты уже знаешь.       Прикосновение задерживается, тяжелеет, неопределенно прохладное и теплое в то же время, когда оно касается скулы Стайлза, и он не может удержаться, глаза закрываются, чтобы просто насладиться, хоть раз.       Это не совсем отвечает на мой вопрос. Как я все это чувствую?       Пустой хмыкает, и звук эхом слегка струится по позвоночнику Стайлза, горячая струйка воздуха где-то под его ухом, под знаком, оставленным несколько месяцев назад.       Роль дурачка — не твое амплуа, дорогой, демон укоряет, но в словах нет укуса. Как ты знаешь, такая магия оставляет след, это неизбежно, слишком могущественна, чтобы не оставлять. Так что, да, связь между нами, которой я вполне доволен, и которая также да, позволяет мне питаться через тебя, но не особо много. Это скорее похоже на вкус, чем на пищу.       Слова посылают небольшую дрожь по телу Стайлза, хотя он не знает почему. Подтексты, так много, кружатся в его мыслях, но Пустой все еще говорит, поэтому он отгоняет их.       Но я не являюсь инициатором этого. Я лишь получаю выгоду по воле случая.       О чем ты говоришь?       Ты уже знаешь. Присутствие смещается, растет, каким-то образом мощнее прижимаясь к нему, плотнее, как будто оно утыкается носом в его шею. Не бойся, лисенок, в этом нет ничего страшного.       Умиротворяющая волна утешения снова скользит по поднимающейся панике, и Стайлз позволяет себе выпустить вздох, почти хрип; ощущение медленно погружается в него, просачиваясь в мышцы, кости в саму его душу. Связь пульсирует, крепнет, тянется к нему, словно фантомное объятие, которое, кажется, окружает всего его — Стайлз не осмеливается взглянуть. — Частично Ногицунэ, — шепчет он, содрогаясь от слов. Он подозревал уже несколько дней, с тех пор как вирус бушевал в школе, но все же… — Что точно это значит?       Как ты уже знаешь, ты можешь чувствовать, как я, ты можешь питаться, как я, Пустой объясняет, в его ровном голосе нет запинки от неуверенности, некоторые твои чувства также могут стать сильнее. Все остальное… Честно, не могу сказать наверняка, но ты практически способен на все со своей магией, когда сможешь по-настоящему владеть ею.       Это успокаивает его, в каком-то смысле — не звучит так уж плохо. Часть с кормлением все еще заставляет его немного подташнивать; воспоминание, как Пустой вытягивал боль из его лучшего друга, которое выжжено на его внутренней стороне века, никогда не становится легче, но Стайлз какой угодно, если не изобретательный — он мог бы использовать это.       Но я ведь не совсем Ногицунэ? Или просто Кицунэ, полагаю?       Нет, ты вовсе не почувствуешь себя, как один из них. Кицунэ — духи, а ты — Искра, и довольно интересно, что твоя магия так хорошо сработалась с моей. Магия Искры не любит конкуренции.       Ха, неожиданно. Но также утешает в странном смысле. И подразумевает даже больше, чем предыдущие слова Пустого — очень много информации из простого разговора, которую Стайлзу нужно обдумать самому, — это практически заставляет его голову раскалываться. Эту мысль встречает смешок; мягкий, глубокий звук, отзывающийся в его груди с едва заметным теплом. Стараясь не обращать внимания на ощущение, Стайлз отвлекается на то, что пытался отогнать все время — тупую боль, исходящую от всего вокруг него, боль, что почти пропитала стены. Он уже готов отвергнуть завитки, тянущиеся к нему, когда прикосновение вокруг него слабеет, присутствие отступает и…       О, верно, Стайлз не нуждается в этом, но он чувствует это, а раз уж чувствует... Фокусируясь на следе, соединяющим его с Пустым, он пытается заглянуть, пытается получить подтверждение того, что уже подозревает. Сначала Пустой не позволяет ему, настороженный и немного растерянный одновременно, но как только Стайлз готов сдаться, связь вспыхивает, открывается достаточно, чтобы…       Это практически заставляет его отшатнуться.       Голод, пропасть глубокой, глубокой темной нужды, которая ненасытная, растущая, грызущая и не похожая ни на один смертный голод, который Стайлз когда-либо испытывал. Пустой закрывает ее почти сразу же; его исключительное внимание, словно лезвие внутри черепа Стайлза. Он хотел узнать и все же… Нет, это будет преследовать его сейчас, и он, возможно, только что дал демону еще одно оружие против себя, но он всегда предпочитал знать, принимать собственное решение, поэтому и сейчас он делает так же.       Облизнув губу, рот сухой от нервного узла, который завязался вокруг его горла, Стайлз отпускает все свои щиты — позволяет завиткам всевозможного множества боли и страданий потянуться к нему, просочиться в его кожу, мышцы, кости, в саму его душу. Затем он растягивает связь.       Это не должно ощущаться так. Весь этот страдающий, вспыхивающий жар в его плоти, опьяняющий трепет под кожей и сквозь связь, вживленную в его грудь — она пульсирует и бьется, и Стайлз содрогается от чистого наслаждения демона. Что-то типа дрожи, восхитительного удовольствия, пробегает между ними и искрится, как будто электричество, по его руне. Ощущения быстро проходят, когда он впитывает все, что может, но после остается неописуемый зуд: отголосок того, что могло бы быть. Стайлзу необходимо сделать долгий вдох, чтобы как-то успокоить себя.       Должен сказать, я не ожидал, что ты сделаешь это, говорит Пустой — так, так довольно. Было приятно, правда?       Стайлз с трудом удерживает подступающее содрогание, сжимая челюсти в попытке проигнорировать.       Тебе лучше быть благодарным, я помогаю тебе, кусает он в ответ, зная, что никогда не одурачит демона, но все же пытается.       Пустой смеется, его присутствие пробирает холодом по его спине и жаром по шее, поднимает мурашки по коже Стайлза.       О, я очень благодарен, лисенок. Прохладное прикосновение смещается вниз на его бока, его талию… Я мог бы показать тебе насколько, знаешь. Я уверен, тебе бы…       Он обрывается на полпути, как раз тогда, когда Стайлз пытался сдержать себя от дрожи, и Стайлз уже готов был спросить, что конкретно он говорил, когда дверь в палату открывается. Фантомное ощущение исчезает, оставляя лишь легкое покалывание на его спине, и Стайлз тяжело выдыхает.       Мелисса проскальзывает внутрь, заставляя Стайлза прищурить глаза в подозрении. Потом после нее заходит Малия, и они остаются одни, и Стайлз не уверен, как ему чувствовать себя. Ему нравится Малия, на самом деле нравится, однако где-то в последние дни что-то изменилось внутри него, и он не старался выяснить, что ему следует делать. Так что они общаются, он пытается объяснить, по крайней мере, помочь ей понять и вернуть друга…       А потом она целует его.       Это должно было быть очевидным, он думает, что она сделает это. Или совершит попытку. Он не совсем знает, что бы предпринял, если бы вовремя заметил, но она жмется теснее, теплая, знакомая, это не чувствуется правильным. Больше нет, никогда не чувствовалось.        В его груди пустота, морозная и темная, практически такая же болезненная, как когда он наносил на себя первую руну. И Стайлз понимает сразу же, что это значит — этот уход, сокрытие, прятки от него. Губы Малии почти прижимаются к его рту, когда он отстраняется — не дает достаточно времени развиться во что-то еще — от инстинктивной нужды уйти от этого, не позволять этому разрастись, разрывая контакт, когда натяжение в груди напрягается и щелкает, как тетива. Он все еще держит ее за руки, но отодвигается достаточно, так что она понимает посыл, хмуро смотря на него. — Эм, я… — он нервно сглатывает, безмолвная темнота выводит его из равновесия, — прости, просто…       Не находится слов, его разум одновременно стал пустым и бешено бегущим, в поисках чего-то, любого знака, он словно растерзан, разорван с двух сторон, он не может… — Ты передумал, — она говорит грубо и прямо, как всегда, и Стайлз может только вздохнуть, открывая рот без выходящих слов. Ее брови до сих пор нахмурены, в ее глазах что-то вроде огорчения, но она пожимает плечами. — Понимаю. Я не злюсь. — Я все еще хочу быть твоим другом, — торопится сказать он, рукой чуть сжимая плечо Малии, он серьезно. — Я действительно хочу. Просто… — Никакого секса, знаю, я понимаю, — она кивает, решительно, как будто это абсолютно нормально. Потом колеблется немного. — И никаких поцелуев, думаю.       Стайлз бы рассмеялся, если бы пустотность между его ребрами не болела так сильно, поэтому он выдавливает из себя улыбку, которая выглядит лучше, чем он себя чувствует. — В щеки можно, друзья так делают. В лоб тоже, иногда, — осведомляет, мягко, потому что она еще учится, и ему нужно помнить об этом. Это будет полезно для нее. — Но да, без остальных поцелуев. Извини.       Малия снова пожимает плечами, словно ей реально все равно, и он мог бы обнять ее прямо сейчас. Так он и поступает. И это ощущается правильно, приятно, совершенно по-дружески, когда они чуть покачиваются и смеются, потому что это тоже забавно. Через несколько секунд дверь отворяется — Стайлзу приходится удержаться, наверное, от самого мощного закатывания глаз в его жизни, — но это дает ему возможность сбежать, чем он и пользуется.       Присутствие заползает в пустоту, в темные уголки его души, будто принадлежит им. То, как это заставляет его облегченно выдохнуть, может значить не меньше.       Что это было? он спрашивает, потому что ничего не может поделать с собой. И потому что действительно было больно, даже если он не признается в этом.       Не оценил уединения с твоей маленькой девушкой, Стайлз?       Голос идеально ровный, холодный, бесстрастный почти, но скрывающаяся нотка под ним, насмешка, прекрасно заметна в его сознании, когда она прокатывается по его имени. Разрушительные мурашки пробегают по спине, острые, как лезвия, одновременно волнующие и ужасающие.       Не девушка, думает он, игнорируя все последствия, нарастающие в его мозгу, облизывая свою нижнюю губу в каком-то странном предвкушении. Больше нет.       Тихое, едва заметное гудение раздается в его голове, вокруг грудной клетки, бездна пульсирует в такт с его кровью. Пустой не отвечает, но за видимостью большой рокот, нарастающий шторм — он почти чувствует его на кончике языка, — поэтому Стайлз позволяет этому быть. Позже, когда он ложится в кровать этой ночью, таким довольным и спокойным, каким не был долгое время, даже не замечая фантомного ощущения, сжимающегося вокруг него — просто проваливается в сон с сердцем, отбивающим ровный ритм.

***

      Несколькими днями позже Стайлз оглядывает четвертую руну, украшающую его тело. Она практически параллельна со скрывающей: под его левой ключицей, такого же размера, даже рисунок одинаковый — ромбовидный глаз, просто в этот раз с зрачком, острым и бдительным, а вместо креста под ней — круг из колючих корней, проглядывающих из-за каждого края прямых линий, отчасти скрытых под углами. Лидия ушла сразу после того, как нарисовала руну для него, такая же усталая, как и все они, даже если она оказалась в ловушке в Бейкон Хиллс, пока они были в Мексике, разбираясь с Кейт, Питером и всем этим бардаком. Тем не менее, ее удерживал здесь Берсерк, вместе с Мейсоном, и это…       Продолжительный выдох слетает с его губ, пока он опирается о раковину в качестве поддержки.       Слишком много дерьма случилось. У него едва хватило времени, чтобы разобраться со своими собственными проблемами, и даже если кажется, что на данный момент сверхъестественное в Бейкон Хиллс затихло, что на горизонте нет никакой новой катастрофы, Стайлз чувствует себя очень растянутым, разорванным на куски, просто охрененно уставшим. Кейт сбежала, Питер обернулся злодеем, даже когда Стайлз начал переосмысливать (он до сих пор не понимает, как вообще возможно, что Питер связался с ней, в этом нет никакого смысла), Дерек ушел, а им пришлось вводить Мейсона в курс дела. Разумеется, этот паренек уже многое подозревал, чрезмерно любопытный, умный и преданный своему лучшему другу…       Кажется, он — твоя маленькая копия, лисенок.       Голос звучит задорно, почти что поддразнивающе, и даже если Стайлз не может собраться с силами, чтобы улыбнуться, это заставляет что-то в нем распутаться, расслабиться. Мейсон — хороший парень, он помог бы Лиаму. Который…       Я все еще не могу смириться с тем фактом, что ты считаешь Лиама милым.       Самый настоящий щеночек? Ты тоже о нем так думаешь.       Стайлз трясет головой, снова поднимая взгляд на свое отражение, немного удивившись, обнаружив, что его губы изогнуты в улыбке. Ну, Лиам действительно щеночек. Более подходящего описание нет, даже когда он обратился в том фургоне в Мексике. Очаровательный, прозвучал тогда Пустой в его разуме, абсолютно довольно, и, быть может, это заставило Стайлза найти в Лиаме какую-то новую полосу смелости или же легкомысленности, чтобы дать ему новую мантру. Она сработала, так что беспроигрышный вариант.       Обводя недавно сделанную руну, он размышляет обо всех идеях, пробегающих в его голове, для нового сигила. Он видит себя по пояс в большом зеркале над раковиной, много места, с которым можно работать, много кожи, которую можно использовать для новых рисунков. Эта руна необходима — Стайлз решил так, как только они вернулись из Мексики. Это недремлющий глаз, созданный и нарисованный, чтобы предупреждать его о наступающих угрозах, — после того, что случилось в школе, в Эйкене, да даже в Мексике, ему надоело быть неприятно удивленным. Она такого же багрового цвета, как и его первая, как и параллельно скрывающая руна, и только та, что на груди, — чернильно-черная.       Стайлз сосредоточено водит взглядом по контурам, ощущая тихо жужжащую энергию, бегущую по его венам, поэтому он замечает очень поздно — Присутствие, прохладное и знакомое, прижимающееся к его спине.       Чернила выглядят прекрасно на тебе, дорогой.       Все его тело деревенеет, кровь шумит в ушах, потому что бормотание обрушилось на его шею, горячее дыхание на коже. Пальцы легонько пробегают по левой ключице, спускаются к руне, оставляя после себя мурашки.       Когда он поднимает глаза — Пустой там, глядит на него из зеркала, обернувшись вокруг спины Стайлза, с ухмылкой, украшающей бледные губы. Его дыхание застревает где-то в груди, но он не смеет отводить взгляда, опустить глаза. Прикосновение переходит на его шею, пальцы оборачиваются вокруг горла, и вот уже другая ладонь прямо напротив черной руны; сильные руки обхватывают его посередине. Дрожь скользит по позвоночнику Стайлза, вырывает хныканье сквозь стиснутые зубы, толкает его к Присутствию — ладонь Пустого надавливает на руну, и колени Стайлза подгибаются. Сигил горит, одинаково пронзая его мышцы и кости.       Может, тебе стоит добавить еще, лисенок, что думаешь?        Его нос утыкается за ухо Стайлза, теплое дыхание щекотит кожу, которая начинает становиться ужасно чувствительной, его пальцы холодные, но они пробуждают жар там, где проводят по телу Стайлза.       Пустой теснится вокруг него, присутствие растет, словно физическое существо, сходства и отличия которого сейчас так хорошо видны в зеркале. У них, по сути, одинаковое тело, но у Пустого оно бледнее, его волосы чернильно-черные там, где у Стайлза они темно-шоколадные, лиловые синяки под полуночными глазами, которые не должны выглядеть так прекрасно, линии его лица более резкие, намного резче, обрамлены тенями — и он чуть выше, его плечи немного шире, ладони больше, пальцы длиннее. Демон — перевертыш, Стайлз понимает, но это значит… Значит, что он сделал это умышленно.       Стайлз ахает, вздрагивает, когда острые зубы прикусывают его за шею. Ему становится жарко, очень жарко, узел напряжения завязывается в животе, у которого нет ни одной причины быть там.       Гудящий звук раздается напротив его глотки, рука на груди движется, очень легко, пальцы скользят ниже, по его грудине, вниз, по прессу…        Живот Стайлза сокращается под прикосновением, и он отшатывается. Присутствие, фантомное ощущение, рассеивается, когда он, пошатываясь, скрывается в своей комнате, задыхаясь и дрожа, лишь призрак восприятия пощипывает его за нервы. Руна не горит, но все еще излучает жар.       Не надо…       Слова теряются, потому что Стайлз не совсем знает, что хочет сказать, чего он хочет, что он должен или не должен, в его голове сейчас огромная неразбериха, он полыхает изнутри, и это не помогает. Воздух не задерживается в легких, он очень близок к… Черт, черт…       Дыши, малыш, дыши, все в порядке.        Ну разумеется, это опять.       Тем не менее, это помогает. Голос Пустого — низкое бормотание, сглаживающее края паники почти как физическое явление.       С тобой все хорошо, Стайлз, все в порядке. Я ничего не сделаю, если только ты сам этого не захочешь…       Он лишь наполовину улавливает слова, пользуясь медленным, ровным темпом тона Пустого, чтобы успокоить себя, согласовывает свое дыхание с пульсацией, проходящей через его грудь, тени направляют его до тех пор, пока сердце больше не срывается на гоночный режим, а воздух не остается внутри. И этого почти достаточно, прежде чем раздается стук в дверь, и проходит еще пару секунд перед тем, как Стайлз понимает, что его отец дома. Несколько месяцев назад шериф вошел бы сразу после стука, но сейчас он воздерживается — закрытая дверь означает, что Стайлз связался с магией, так что лучше действовать с осторожностью.       Натягивая футболку, он приглушенно зовет: «Входи!», и мгновением позже встречается со взглядом отца. — Все хорошо? — А? — Стайлзу нужно оглянуться, заметить, что предметы разбросаны на полу, и немедленно покраснеть. — Эм, да, просто споткнулся, ты же знаешь меня, до сих пор такой же неуклюжий, даже с магией.       Взгляд папы одновременно раздраженный и теплый, пока он стоит в дверной раме, держась одной рукой за ручку. — Я видел, что Лидия приходила недавно. Все прошло хорошо?       Странно слышать это, но в то же время это не подразумевает того, что могло бы подразумевать какое-то время назад. Сейчас отец знает, что они друзья, и что она иногда помогает ему с «магическими штучками», вот поэтому он и спрашивает. — Ага, она нарисовала мою новую руну, хочешь посмотреть? — Естественно.       Так что Стайлз подходит ближе, оттягивая горловину футболки достаточно, чтобы показать его новый сигил. Папа осматривает символ серьезно, обдумывает, а затем возвращает взгляд на него. — И для чего этот? — Бдительность. Предчувствие, — он пожимает плечами, позволяя футболке расправиться, — для предупреждения меня о любой приближающейся угрозе.       Это заставляет рот отца искривиться в облегченную улыбку — и это также заставляет Стайлза почувствовать себя невероятно виноватым, даже если это не совсем его вина. Не вся, во всяком случае. — Это хорошо, — шериф кивает самому себе, решительно, затем поворачивается немного, явно готовый уйти. — Уже поздно, ты собираешься спать или..? — Да, думаю я посплю, честно сказать, я вымотан, — его конечности уже тяжело передвигаются, от событий предыдущих дней и от того, что бы там не произошло всего несколькими моментами ранее, он совершенно чертовски устал.       Глаза его отца слишком понимающие. — Так и сделай, ребенок. Я буду внизу.       Они желают друг другу спокойной ночи, потом дверь захлопывается, и Стайлз поникает, вся энергия улетучивается со вздохом. Его нервы покалывают, пока он снимает футболку, штаны и заползает в постель; небольшая нервозность царапает ребра изнутри. Она его личная; тени в груди бесшумные, отозванные. Стайлз прямо-таки отказывается возвращаться мыслями к зеркалу, к ванне, ведь это груда проблем, а он сейчас чересчур измучен, чтобы проводить анализ, но все же… Ноющее чувство очень настойчиво, чтобы позволить ему мирно спать.       Зарывшись в подушках, Стайлз вздыхает, плотнее натягивает одеяла на плечи, затем выпускает продолжительный прерывистый выдох — и вместе с ним и остатки расшатанных нервов.       Все в порядке…       Он думает об этом тихо, шепотом дыхания, едва затрагивающим его сознание. В течение долгого момента нет никаких знаков, что его услышали, почти достаточно долгий, чтобы снова запустить его нервы, но не успевает это случиться, как Присутствие возвращается.       Всего лишь касание, почти незаметное, по его волосам, по скуле, нежная ласка, которая ощущается прямо как из сна, прохладная и успокаивающая, как ничто другое в эти дни. Стайлз принимает ее, льнет к ней, не задумываясь о том, что она оседает вокруг него; притворяется, что это только сегодня, что она не влияет на него так сильно, как на самом деле, а затем немного выдыхает и позволяет погрузиться в сон.

***

      Стайлз не может быть уверен, где именно находится — окружение постоянно меняется, размытое по краям: то его спальня, то гостиная, то поляна, а иногда и вовсе что-то незнакомое. Единственная вещь, которую он знает, что он сидит, полностью оперевшись на тело позади него, сильное, неумолимое, сковывающее его. Мурашки обрушиваются по его спине, пока его дыхание сбивается: одна холодная ладонь прижата к груди, напротив руны, которая горит белым пламенем, рука не дает ему пошевелиться, удерживая его близко и твердо, пока его мир вращается.       Такой прекрасный для меня…       Шепот, эхо тысячи голосов из тысячи мест, глубоких, хрипловатых и мрачных.       Он не может удержаться от того, чтобы не выгнуться дугой в прикосновении, не ухватиться за руку, сдерживающую его, не скулить, когда другая ладонь мучительно медленно опускается по его груди, по его вздрагивающему прессу. Желание, нужда, ярая жажда большего, поглощает все его сознание.       Слишком острые зубы впиваются в его горло, пока прохладные пальцы обвиваются вокруг него, и Стайлз стонет, непристойно, в отдающей эхом тишине. Его тяжелое дыхание заполняет воздух, тьма подкрадывается по краям, тянущаяся к нему, словно возлюбленная, как мощное и охлажденное тело напротив его спины; каждая точка соприкосновения ошпаривает жаром.       Мир стремительно перестает существовать, когда голова Стайлза откидывается назад, когда он низко воет во все горло от слишком медленного темпа, вынуждающего его бедра подрагивать и вздергиваться, в поисках большего трения. Мрачная усмешка звучит в изгибе его шеи, жаркая и хриплая, скользящая по его коже, как жидкий шоколад, губы шевелятся по линии его шеи. Ох, как же он жаждет этих губ, этих зубов по всему нему.       Скоро, Стайлз, будь терпеливее.       Он не хочет, он так далек от терпения, как только можно. Все его тело рвется вверх, когда большой палец скользит по чувствительной плоти, надавливает достаточно, чтобы край наслаждения граничил с болью, и Стайлз задыхается; что-то влажное проезжается по его горящей щеке. Горячий язык вылизывает ее, низкое мурлыканье раздается в воздухе.       Скоро, лисенок.       Стайлз трясется, когда рука, удерживающая его, поднимается, пальцы распространяются по горлу, под его челюстью, но он сам поворачивается к голосу. Он не видит: облик Тени замутненный и темный, вокруг нет света, чтобы увидеть, но он чувствует его каждой фиброй своей сущности — холодная грудь у спины, прикосновение, заставляющее его кружиться от удовольствия, слишком сладкого и тяжелого, притяжение в груди, настойчиво влекущее его к себе. Единственная вещь в его разуме, невероятное желание, съедающее его рассудок, — эти губы, бледные, ухмыляющиеся, мягкие, близко, так близко, но он не может дотянуться до них, он хочет их, он хочет их так сильно, что это ранит, ему нужно попробовать.       Скоро…       Рука надавливает на руну, которая ощущается словно лижущее пламя, пальцы сжимаются на его шее, вполне достаточно, чтобы почувствовать обладание; рука, работающая над его окончанием, обхватывает жестче, выкручивает — и Стайлз делает рывок вперед, рот раскрывается. Губы так близко, очень близко, пожалуйста…       …ты будешь моим.       Влажный горячий язык проникает прямо в его рот, и Стайлз стонет, резко пробуждаясь.       Видение мгновенно рассеивается, исчезает, когда он тяжело глотает воздух и содрогается от всплеска чистейшего экстаза, все тело пульсирует от удовольствия, которое ощущается, как грязный запретный секрет. Все сразу становится слишком жарким и липким, и его мозг затуманивается от бесстыдного блаженства. На мгновение Стайлз подумывает проигнорировать беспорядок, но какое-то остаточное, фантомное ощущение холодного прикосновения заставляет его вздрогнуть всем телом, отчаянно по-животному вжаться бедрами в кровать, и ему необходимо закусить подушку, чтобы остановить себя от стона снова. Вместо этого он встает и мчится в душ.