26. О желании и принадлежности
28 августа 2024 г., 12:26
Когда дело доходит до поимки Пустынной Волчицы, все это идет куда легче и более гладко, чем Стайлз ожидал.
Его план не совсем внушал уверенность, зависимый от стольких многих вещей, которые они не могли контролировать, но он был единственным, что у них было, и он предполагал ожидание в течение целой недели или даже больше, чем — понятное дело — Скотт не был слишком доволен. В конце концов, чем дольше ждать, тем выше вероятность того, что Корин набросится на невинных людей. Но этот отрезок времени был необходим, чтобы все получилось. Они не могли отрицать того, что койот была умна, так что они должны были вымотать ее и придумать достаточно хитрую уловку, чтобы она сама попалась в их ловушку — что подразумевало много планирования, много подготовки, много магической изобретательности Стайлза и хорошей порции удачи.
Однако необходимость ждать не делает это хоть как-то легче — отчасти из-за того, что они не особо могут поделать с этим, отчасти из-за того, что это значит, что и Корин, и Зверь на свободе, представляя большую угрозу всем людям в Бейкон Хиллс. И какой бы Пустынная Волчица ни оставалась скрытной, несомненно наблюдая и ожидая случая нанести удар, Зверь не настолько терпеливый.
В течение недели их вызывают по поводу нападения «огромного дикого животного» все три раза. К счастью, обеих стай, работающих вместе, в сочетании с полицией, кажется, достаточно, чтобы прогнать его до того, как смертельный удар коснулся обеих сторон. И когда Стайлз слышит, что в какой-то момент оно пыталось ворваться в больницу, но не смогло, облегчение становится таким сильным, что на него ненадолго находит головокружение. К сожалению, каждый раз, когда это происходит, Стайлз никогда не оказывается поблизости со Зверем, поэтому даже спустя целую неделю, он ничего не знает о его магическом или энергетическом присутствии и неспособен определить хозяина. Разочарование, что следует, становится таким отягощающим, что Стайлз едва ли может думать о чем-то другом большую часть времени — лишь подготовка ловушки для Корин или работа над татуировкой достаточно занимают его мозг, чтоб немного успокоить нервы. Ну, это и моменты, когда Пустой заставляет его перестать думать вовсе.
Всю эту неделю Малии запрещено выходить в народ самостоятельно, чтобы Пустынная Волчица не смогла похитить ее и убежать. У них не было иллюзий, что Корин не попробует схватить ее до полнолуния, как только появится случай — она воспользуется всей возможностью, лишь бы только сохранить Малии жизнь и спрятать подальше, пока Корин не сможет забрать ее силу. И именно так они собирались поймать ее — конечно, основывать его план на нетерпении и жадности старшего койота могло привести к обратным результатам, жестким, но, исходя из прошлого опыта, Стайлз ставил на то, что это лучший вариант. Полнолуние все ближе, а стая ничуть не оставляет Малию одну даже на секунду — это должно огорчить Корин настолько, чтобы их ловушка сработала. И когда Пустой возвращается к нему одним вечером, усмехаясь и сообщая, что Пустынная Волчица, похоже, в достаточной мере взъерошена, Стайлз понимает, что пора действовать.
Его собственная часть в плане вполне проста и понятна. Наложение рун и кругов для ловушки, по существу, уже легкая задача, а в случае с придумыванием достаточно хороших заклинаний, чтобы стая скрыла свои настоящие присутствия — вызов, который лишь заставляет Стайлза больше взбудоражиться, чтоб попробовать и разобраться. Стайлз всегда жаждал больше знаний, в конце концов. И когда дело доходит до этой точки в их плане, самая сложная работа уже сделана; он может только надеется, что их маленький спектакль достаточно одурачил Пустынную Волчицу, чтоб она поверила, что Малия так же хочет противостояния. Что, собственно, и было частично правдой, и сделало актерскую часть Малии намного легче — то есть ей почти не пришлось играть все, к счастью, ведь это определенно не что-то, на что койот-обернувшийся-в-человека способен. И недовольство Малии планом — от того, насколько долго это продлится, от того, что стая постоянно вокруг нее — хорошо перевелось в сюжет, где она пытается сбежать, дабы найти мать в одиночку. Единственное, что оставалось, что требовало порции удачи, было то, чтобы Корин последовала за Малией до склада, где они разместили свою ловушку, и не устроила засаду для Малии раньше. Но средь бела дня, с людьми на улицах, Стайлз уже был готов рискнуть предположить, что та так и сделала бы — и, разумеется, оказывается, что он был прав.
Из их маленького укрытия в здании неподалеку Стайлз наблюдает за тем, как Малия огибает угол и проскальзывает внутрь склада, оставляя дверь открытой в чистом «приди за мной» знаке. Корин появляется вскоре после нее, начеку и явно проверяющая окрестность на наличие бóльших угроз, однако также слишком заметно нетерпеливая, чтобы долго ждать, прежде чем следует за дочерью. И Стайлз позаботился о том, чтобы спрятать все свое магическое присутствие вместе с рунами, чтобы это было бы незаметно для простого перевертыша, и Корин ничего не заподозрила бы — но он все же тоже наложил заклинание убедительности на здание, просто на случай если она будет слишком сомневаться.
Внутри склада стая уже ожидает, скрытая под знаком нового заклинания сокрытия Стайлза, которое он придумал, которое стало возможным благодаря всем чарам, наложенным вокруг места. Это была на данный момент самая сложная магия, которую он совершал, помимо татуировок и недавнего оборонительного щита-сигила на больнице, однако Стайлз не мог отрицать, что не был горд результатом. Играться с магией становилось более весело, чем когда-либо в эти дни.
Когда Малия и Корин исчезают внутри, единственное, что осталось для них, — подождать, пока стая, надо надеяться, разберется с остальным. Растягивая свои чувства наружу оттуда, где они скрыты, Стайлз настраивается на чары и определяет энергии друзей — маленькие яркие точки на карте присутствия его магии, заключенной в заклинаниях. Он не может многого сделать со своего места и горячо решил оставить все на усмотрение стаи, но все равно его магия помогает им, и он хочет подсмотреть, как у них идут дела, в любом случае — Стайлз одновременно чересчур любопытен и слишком обеспокоен, чтобы не посмотреть. Также, от того, как все это развернется, будут решены некоторые дальнейшие планы Стайлза; в зависимости от того, как все пойдет, один может не сработать, и хоть это было бы огромной потерей, он не станет ставить это выше безопасности Малии. Если дело дойдет до драки, Стайлз предпочел бы, чтобы она расправилась с Корин, чем позволит себя тяжело ранить — но, к счастью, присутствие стаи предотвратит это, даже если пока они уступают ей место, чтобы разобраться с Пустынной Волчицей самостоятельно. И Стайлз всегда может переделать свои планы.
Малия как раз выскочила из своего укрытия и нанесла первый удар, когда демон заговаривает в их общей связи.
Думаешь, щенок койота убьет свою мать?
Он звучит преимущественно скучающе, словно все это едва ли удерживает его внимание, но Стайлз слышит лишь намек на любопытство, скрытое под тоном.
Не знаю, вздыхает он, если ей придется защитить себя, тогда, наверное, да, но если же им удастся сдержать ее первыми, тогда не знаю. Малия жестокая и агрессивная, но она не убийца.
Пустой хмыкает, низкий звук скользит по позвоночнику Стайлза, как он и всегда делает — тепло и резко.
В таком случае тебе стоит надеяться, что твои друзья достаточно умелые, чтобы повалить ее.
Молча, но Стайлз соглашается, по-прежнему немного удивленный, что Пустой решил остаться здесь вместе с ним, вместо того чтобы таиться вокруг в тенях, чтоб полакомиться всей болью и раздором, происходящими внутри. Хотя, если Малия откажется убивать Корин, это даст им шанс перейти к другому плану Стайлза, а Пустому достанется честь сделать это — даже имея на счету два трупа, Стайлз не настолько уверен, что смог бы холоднокровно убить кого-нибудь.
На складе Малия и Корин сталкиваются — все зубы и когти, пистолет старшего койота отброшен в угол. Стайлз чувствует небольшую гордость за то, что Малия решила сперва обезоружить свою мать перед тем, как двинуться к глотке — по крайней мере, к этому совету она прислушалась. Но даже с бóльшими силой и скоростью на стороне Малии, у Пустынной Волчицы есть опыт, которого не хватает Малии, и после первоначальной неожиданности она наносит несколько неприятных ударов дочери; из глубоких ран сочится кровь. Но еще бóльшее удивление, чем это, вызывает горячая вспышка боли, возгорающаяся посреди чар и проскальзывающая прямиком в сознание Стайлза, восхитительно сладкая на его чувствах — и не только на его, если судить по восторгу демона.
Это довольно приятный сюрприз, Пустой мурлычет, ухмылка в его тоне так же очевидна, как если бы Стайлз мог видеть ее прямо перед глазами.
Это так, Стайлз должен признать, хотя, быть может, он бы предпочел, если бы это была не боль Малии, которую он чувствует. И когда сражение превращается в еще более кровавое, он начинает волноваться — хотя ему и не следует. В ту же секунду, когда Корин почти обрушивает смертоносный удар, Скотт решает, что ему, видимо, надоело ждать.
Альфа первый, кто сбрасывает сокрытие Стайлза и вступает в схватку, останавливая руку Корин до того, как она успевает добраться до глотки Малии. И после этого многого и не требуется: один идеально своевременный крик банши, два оборотня, работающих сообща — и Корин усмирена. Это почти кажется нереальным, то, как легко все прошло, но Стайлз не может не испытывать облегчения от того, что они так хорошо работали вместе; что у стаи есть надежда и что Бейкон Хиллс может стать безопаснее в будущем. Когда они начинают связывать Корин особой веревкой, которую подготовил Стайлз, он задействует чары, чтоб убедиться, что они помогут сдержать ее, и двигается, вставая со своего маленького местечка. Лучше добраться дотуда раньше, чем позже — он все еще не очень уверен, что она не выскользнет из их захвата неким образом. Но как только Стайлз заходит на склад, он может выдохнуть в облегчении: Корин уже связана, пропитанная волчьим аконитом веревка слегка светится от всех нарисованных сигилов, а рот ее заклеен куском черной ленты.
Стайлз сжимает губы в тонкую линию, сдерживая развеселенное фырканье. Ему не нужно видеть это, чтобы знать, что за не впечатленное выражение на лице Пустого, однако все равно бросает взгляд на демона — и ему приходится скрыть свой смех очень неубедительным кашлем.
Я мог бы найти более хорошее применение для этой ленты, говорит демон, и в его тоне столько же отвращения, сколько же он и вызывающий мысли.
Стайлз едва уклоняется от того, чтобы не подавиться собственной слюной тогда, его неловкий смех обрывается на полпути от изумления, и он одаривает Пустого настолько злобным боковым взглядом, насколько ему удается, прежде чем, наконец, повернуться к стае. За исключением Лидии, которая выглядит полностью веселой, все они смотрят на него странно — что довольно справедливо, — поэтому Стайлз поспешно прочищает глотку, хлопая руками, будто это могло бы как-то рассеять напряжение, зреющее в воздухе.
— Хорошая работа, ребят! Это прошло гораздо более гладко, чем я ожидал, твердые А всем вокруг, — восклицает он, искоса глядя на старшего койота, у которой чистая ненависть в глазах, он как бы должен… — ну, кроме тебя, это провал, если я вообще видел такой, большая F с двумя минусами. Не повезло сегодня, а?
То, как Пустынная Волчица рвется в своих пут, распространяет чистое ликующе-злобное удовольствие по груди Стайлза — и усмешка Пустого в общей взаимосвязи такая же яркая. Но как бы сильно ни привлекало еще больше разозлить тетку, Стайлз игнорирует желание, предпочитая оглядеть стаю на какие-либо повреждения.
Кроме незначительных порезов у остальных из стаи, у Малии — неудивительно — хуже всего, хотя большинство ран на ее руках и животе уже исцеляются, и ничего не кажется слишком смертельным. Тем не менее, Стайлз снова проверяет свои чары, усиливая их новую способность вытягивать боль, и сдерживает улыбку, когда выражение лица Малии меняется в смесь облегченности и удивления. Он кивает, когда она смотрит на него, не обращая внимания на собственный небольшой трепет от этого ощущения, вливающегося в него, и Малия немного расслабляется в ответ. Хотя трудно описать ее выражение иначе. Узкая линия ее рта и жесткость в ее глазах не раскрывают более, чем крайнее напряжение, но то, как она, похоже, пытается не сжаться в себя, выдает то, насколько она должна быть отчетливо растерянной и сбитой с толку — столкнувшись со своей мамой, которая лишь хотела похитить и убить ее. Это, вероятно, только сейчас осознается, когда сражение уже закончилось, а адреналин остывает.
Стайлз ненавидит быть тем, кто коснется этого, но кто-то же должен.
— Малия, — он ждет, пока она не посмотрит на него, — ты хочешь…?
Он не заканчивает, однако совершенно очевидно для каждого, что это за вопрос — и он также убеждается, что в его голосе нет осуждения, что он ровный и спокойный, что сам он удерживает взгляд Малии и показывает ей, что какой бы ответ она ни дала, он будет хорошим. И долгий момент она не отвечает. Оглядываясь на мать, руки ее сжаты в кулаки, Малия кажется настолько же разъяренной, насколько же выглядит разбитой, где-то глубоко, глубоко внутри, под стенами гнева и отдаленности. Затем что-то меняется, заметно и открыто, пока все настроения и мысли Малии, похоже, встают на место, когда она распрямляет свою спину.
— Нет, — решает она, ее голос резкий и полон уверенности, — я не такая как она.
И Стайлз не может ничего сделать с небольшой улыбкой, приподнимающей уголки его рта, нечто теплое и близкое к гордости разливается у него в груди. Стая, похоже, разделяет это чувство: различные оттенки и ароматы чувств окрашивают их энергии и морщинки на их лицах.
Пустынная Волчица низко рычит, прищуренные глаза устремлены на Малию с гневным глумливым выражением, но звук быстро обрывается, когда Пустой прижимает обнаженное острие своей катаны к ее шее. Со всем их вниманием сосредоточенным на Малии, они не заметили момент, как Пустой сдвинулся со своего места рядом со Стайлзом, молчаливый и бесшумный, словно тень. Он выглядит почти скучающим, безынтересным, как будто он не держит койота кончиком лезвия своего клинка со всей стаей вокруг себя. Но когда она поднимает взгляд на демона, дерзкий и яростный, его глаза мелькают серебром, а удовлетворение просачивается в связь от страха, разгорающегося в ее запахе.
Неспокойное изменение проходит через комнату, словно искра эмоции Пустынной Волчицы послала волну реакции и новой настороженности в большинство членов стаи. Однако Скотт довольно быстро берет себя в руки, как и положено альфе, потом поворачивается к Стайлзу.
— И какой теперь план?
Все внимание опускается на него, и Стайлз отталкивает инстинкт съежиться, опираясь на постоянство бездны, пульсирующей в его груди, и спокойную уверенность Пустого у бока.
— Неметон, — одно-единственное, что он говорит, позволяя слову погрузиться и пристально наблюдая за тем, как наступает осознание. Он совсем не без причины держал это в тайне. Их реакция могла очень хорошо внестись или разрушить его план.
Лидия первая, кто улавливает, складка омрачает ее брови.
— Ты имеешь виду жертвоприношение.
Ее голос выходит на долгом выдохе, без явного осуждения, но и без энтузиазма тоже. Не то чтобы он вообще ожидал чего-либо — Стайлз мог бы отрицать вспышку волнения, возгорающуюся среди нервов, однако, по крайней мере, он полностью понимает, что никто другой из стаи не разделил бы такое. Впрочем, он все еще может попробовать убедить их в обратном.
Так что Стайлз кивает, как и в ответ на слова Лидии, так и для собственного интереса, и выравнивает голос.
— Да, мы пробудили его ложным жертвоприношением, и он весьма не доволен нами теперь. Мы могли бы хотя бы попытаться задобрить его.
— Разве химеры уже не были своего рода жертвоприношением? — хмурится Скотт, но он не выглядит так, будто отталкивает идею, как ожидал Стайлз.
Качая головой, Стайлз объясняет то, что стало очевидным для него лишь не так давно:
— Они уже были мертвыми, когда Пэрриш забрал их туда. Неметону нужна настоящая жертва.
— И… как это поможет нам? — робко вмешивается Кира, возясь с пальцами, будто стесняясь спрашивать, даже когда это очень обоснованный вопрос.
Стайлз жует внутреннюю сторону щеки, руки засунуты глубоко вовнутрь карманов джинс, чтобы остановить себя от нервозности.
— Я думаю, я надеюсь, что это стабилизирует его, сделает его менее… злым, наверное, — он пожимает плечами, как бы надеясь, что они просто согласятся с этим или подкинут ему что-то, от чего можно оттолкнуться, потому что Стайлз тоже совсем не уверен.
— Ну, по сути, ты считаешь, что весь хаос, через который нам приходится проходить, — было, и до сих пор есть, влияние состояния Неметона? — брови Лидии втягиваются в хмурость, однако ее взгляд остается острым и ярким.
— Да, это логично, правильно? Он притягивает все Сверхъестественное и в целом влияет на него тем или иным образом. Когда он не в лучшем состоянии, тогда он должен также влиять и на то, как он притягивает, по крайней мере, в некотором роде. Ужасные Доктора, скорее всего, тоже использовали его, чтобы создать химер, и даже моя магия остро реагировала на них, — он высвобождает глубокий вздох, сердце глухо стучится напротив ребер, а его кровь несется маленькими искрами силы, напряженной и беспокойной. — Одно жертвоприношение, может, и не сделает многого, но стоит попробовать.
И не считая всего этого сверхъестественного бреда, разрушающего их жизни, Стайлз также хочет просто попробовать связаться с Неметоном — у него есть подозрение, что если какая-то своеобразная взаимосвязь могла быть установлена между ними, тогда, быть может, он мог бы заключить мир с ним, как-то обратиться к нему и, наверное, даже чуть больше стабилизировать собственную магию в процессе.
Лидия кивает, будто бы этого достаточно для нее, и Стайлз с неохотой поворачивается к Скотту. У альфы на лице нахмуренное, нерадостное выражение, глаза тяжелые и серьезные, устремленные на Пустынную Волчицу, крепко связанную с ее энергией, насыщенной яростью, отвращением и вспышкой страха, затаенного под фасадом. Это явно не что-то, что ему бы понравилось, конфликт созревает в ее запахе и сладко вливается в кожу Стайлза, но тот всерьез обдумывает это, а не сразу же отказывается.
После долгого напряженного момента Скотт наконец-то поднимает взгляд на Стайлза и резко кивает.
— Вы сделаете это?
Стайлз бросает короткий взгляд на Пустого, неспокойная энергия извивается под грудиной, однако демон лишь выгибает одну бровь, когда пересекается с глазами Стайлза — безмолвное «так?» более, чем что-либо еще, — но в то же время струйка прохладного заверения просачивается в их связь. И Стайлз выпускает медленный выдох, ощущая, как узел развязывается.
— Да, мы позаботимся об этом сегодня вечером.
— Этим вечером? Ты уверен, что это лучшая идея? — Скотт хмурит брови, голос полон узнаваемого беспокойства. — Зверь тоже может выйти.
Пустой хихикает от слов Скотта, звук низкий и вибрирующий. И когда стая снова настороженно смотрит на демона, Стайлз тоже не может не улыбнуться немного.
— Не волнуйся о нас, Скотти, мы, пожалуй, в большей безопасности, чем все вы, — говорит он, уверенно и спокойно, почти слегка удивленный от собственной уверенности, но горячее, медово-густое чувство, распространяющееся через их взаимосвязь, только поощряет ее, сладко скользя по спине.
Скотт смотрит неуверенно еще мгновение, будто хочет поспорить дальше, прежде чем он наконец-то сдается.
— Ладно. Но в заповеднике в любом случае будет несколько патрулей.
И это то, чего Стайлз ожидал, даже поддерживал, ведь это хорошо, что Скотт, наконец, подошел к этому серьезно — стараясь защитить Бейкон Хиллс и минимизировать ущерб, который Зверь мог нанести.
— Конечно. Я помашу им, когда мы будем проходить мимо, — шутит Стайлз, кивая. В этот момент он уже готов сворачивать все и забрать Пустынную Волчицу с ними двоими, однако суетливость Скотта достаточно захватывает его внимание, чтобы остановить его на своем месте. И ему приходится оттолкнуть не-только-его вспышку раздражения, прежде чем повернуться к альфе вновь. — В чем дело?
— Я… в общем, думал насчет того, чтобы подключить Тео и химер, — объясняет Скотт, удивляя почти всех в комнате, включая Стайлза. — Нам все равно стоит присматривать за ними, а так у нас будет еще больше пар глаз на Звере. Если… ты считаешь это хорошей идей?
Стайлз тупо моргает на момент перед тем, как отряхнуться от шока. Это, на самом деле, может быть так уж плохо. Тео, похоже, играл за их сторону (пока что), решителен в своем новом плане добиться расположения Стайлза — или Пустого. В любом случае, кто бы из них ни был. Так что…
— Конечно ты можешь попробовать. Я не думаю, что он будет осуществлять что-то.
Он мог бы попытаться, но опять же, зачем бы ему это? В одиночку, или даже с еще одной химерой, Стайлз вполне уверен, Тео не смог бы нанести ни одной царапины Зверю — и попытка означала бы только увечье, если не смертный приговор.
Скотт кивает, похоже, удовлетворенный ответом Стайлза, и это завершает разговор.
У них все еще есть несколько часов до заката, но Стайлзу в любом случае потребуется некоторое время у Неметона, когда они туда прибудут, так что они могут также приступить к работе. И если они совсем не беспокоятся о том, чтоб сделать путешествие комфортным для их будущей жертвы, что ж, она совсем не может сказать что-нибудь насчет этого.
***
К тому времени, как они добираются до поляны, и Стайлз все подготавливает, солнце уже исчезло за горизонтом. В слабом серебристом свечении множества звезд и почти-полной луны, поднимающейся по небу, их предстоящая задача кажется все более весомой — и куда более магической и грандиозной, чем просто то, с чем им нужно покончить. Вокруг Неметона пролегает тонкая линия идеального круга, сделанного Стайлзом из его собственного смешения пепла рябины и трав, чтобы создать барьер, который будет удерживать их троих в целости и сохранности от внешних угроз так долго, пока Стайлз не разрушит его. Это даст ему достаточно времени и душевного спокойствия для того чтобы связаться с Неметоном и, надо надеяться, заставить его сотрудничать — или, точнее, принять жертву. Стайлз почувствовал его жестокую, гневную магию в ту же секунду, как они нашли его, пульсирующую в земле под ногами и вокруг в воздухе. Его собственная откликалась ей той же монетой, несясь в крови с неожиданной яростной энергией — но она не казалась агрессивной, не в том ключе, который заставил бы его нервы насторожиться и приготовиться к битве. Наоборот, она ощущалась более отзывчивой к Неметону, стремящейся сблизиться, установить связь и обменяться ею. Что дало Стайлзу надежду, что их усилие не будет совершенно напрасными. Когда он убеждается, что щиты будут держаться, пока он иным образом отвлечется, Стайлз поворачивается к Неметону и усаживается меж корней, легонько положив руки на гладкую древесину Пня. Пустой стоит чуть левее от него, удерживая борющуюся Пустынную Волчицу связанной своими теневыми связями. Как и ожидалось, доставить ее сюда оказалось куда сложнее, чем что-либо еще этим днем, учитывая, как сильно она пыталась сбежать, однако это длилось лишь до тех пор, пока Пустой не схватил ее за шею и не вонзил когти так глубоко, что любое неверное движение могло бы практически убить ее; потом их путешествие не заняло слишком много времени. Сейчас она по-прежнему испытывает свою удачу, толкается и рычит наперекор путам, но Пустой не позволяет продвинуться больше чем на дюйм то тут, то там — играясь с койотом ради собственного удовольствия, предоставляя немного, чтобы тотчас же отдернуть с еще большей силой. Демон, по существу, продолжает себя развлекать, пока не сможет разорвать перевертыша на кусочки. Что, если все пройдет хорошо, он сделает довольно скоро. Стайлз тяжело сглатывает, не обращая внимания ни на стеснение в груди, ни на магию, жужжащую в жилах, чтобы, вместо этого, попробовать и сфокусироваться на том, что важно. При щитах на месте и Корин, которая прикреплена к Пню, Стайлз мог бы, наверное, проникнуть прямо в него и сразу же достичь Неметона, однако маленькая идея появляется в голове, и он поднимает руку к Пустому. — Можешь ты…? Ему не приходится говорить большее — Пустой понимает еще до того, как слова выходят, поднося свой коготь к ладони Стайлза и вдавливая в мясистую внутреннюю часть довольно сильно, чтоб пустить кровь. Маленький укол боли жарко проносится по телу Стайлза, но он игнорирует его, предпочитая обернуться обратно к Неметону. Как только он опускает ладонь, и мелкая струйка крови касается дерева, то первичное дикое присутствие всплескивается и разгорается — и врезается прямиком в него. Хватая ртом воздух, Стайлз зажмуривается и заставляет себя сосредоточиться: сохранять спокойствие, оставаться заземленным и устойчивым. Неметон моментально пытается втянуть его в себя, вспышка чего-то похожего на узнавание и очарование появляется в его необузданной магии, жажда задействовать магию Стайлза и сплестись вместе. Это невероятно соблазняюще, так, так сильно, настолько, что на мгновение Стайлз чуть ли не уступает — но как бы его магия ни ликовала от такой возможности, все еще рациональная часть его сознания сопротивляется этому воодушевлению, осторожничая и опасаясь затеряться. Поэтому Стайлз подключается к чакрам, притягивая непоколебимость их взаимосвязи с Пустым, и с усилием держит свою магию лишь у окраин магии Неметона, только обходя его присутствие и с осторожностью обмениваясь маленькими кусочками. Стайлзу бы хотелось ничего другого, кроме как углубиться в эту дикую и первобытную силу, но он не готов — даже сейчас, переплетенный со стольким многим, он уже изо всех сил пытается удержаться на вершине и не утонуть в ее пространстве. Стайлз не может позволить себе потерять себя. Неметон, похоже, опознает его нерешительность и неохотно отступает — его притяжение сокращается настолько, что Стайлз может наконец-то дышать и как следует сконцентрироваться на энергии того. Именно в этот момент он осознает, что Пень, кажется, рассержен, недоволен чем-то другим, а не им, нежели его не-совсем-отказом, зато чем-то… или кем-то… Стайлз издает смешок, глаза с порханием век открываются, чтобы поднять взгляд на Пустого — и тут же подавиться собственным вздохом. Он, должно быть, погрузился в новую стадию своей магии, о которой Стайлз до сих пор мало что знает. Если бы он взглянул вниз на себя, он, скорее всего, увидел бы, что его кожа сияет этим исключительным оттенком золота, подобно тому, как его глаза, должно быть, снова светятся им, потому что тьма вокруг демона напоминает ему ту, что он видел в своей комнате днями ранее — темнее, чем что угодно, что Стайлз когда-либо видел в своей жизни, полная искрящихся цветов и мерцающая, словно далекие галактики. И так же, как и было тогда, она, кажется, раскачивается и сворачивается в хвосты, длинные и стройные, маленькие серебристые искорки лисьего огня пляшут сплошь повсюду перемещающихся теней, почти создавая впечатление движущегося ночного неба. Трудно сосчитать их точное количество, но Стайлз смутно уверен, что их должно быть не меньше девяти. Он немного охвачен этим зрелищем, прежде чем Пустой вытесняет его из этого низким и хрипловатым тоном своего голоса. — Что-то важное, дорогой? — демон выгибает одну бровь, его веселье растекается по их связи. Стайлз вновь издает смешок, смакуя одновременно и чувство, что просачивается в него, и удивление Пустого. — Неметон не слишком-то рад тебе, — говорит он с улыбкой. — Я не знал, что ему может не нравится кто-то, но явно похоже на то, что он тут держит злобу. Обе брови Пустого поднимаются в этот раз, не впечатленное выражение появляется в его темных глазах. — Ну, я вовсе не просил быть запертым под ним, не так ли? Стайлз моргает, улыбка сползает, пока он размышляет. — Это хорошая мысль, позволь мне… Он старается протолкнуть впечатление вперед, то, которое о предательстве и западне, о яростном гневе и беспомощности. Энергия Неметона колышется, словно принимая его во внимание, и потом выталкивает нечто другое в ответ Стайлзу — оно горькое, болезненное и медленно распространяющееся, будто яд по венам. Почти кажется, что невольное присутствие Пустого под Неметоном, сделало его нездоровым — или по крайней мере какую-то часть него. Склоняя голову набок, Стайлз изучает ощущение дальше, пытаясь понять его суть; Неметон отмечает его старания и продвигает те части ближе к поверхности. Когда та мрачная, теневая энергия сталкивается с его собственной — ледяная и острая, — Стайлз делает резкий вдох — она безусловно Пустого. И с тем, насколько она уже знакомая и сплетенная с его, он, возможно, сможет сделать кое-что с ней. Стайлз высылает данную мысль, довольный тем, когда аура Неметона теплеет, охотно разрешает ему попробовать, однако это не то, зачем он здесь в первую очередь. Давая безмолвное обещание вернуться и помочь, Стайлз фокусируется на энергии Пустынной Волчицы на вершине Пня, злобной и яростной, которая с каждым проходящим мгновением становится все более и более панической, но до сих пор удивительно мощной. Она не настолько могущественный перевертыш, каким она наверняка была раньше, но ее аура по-прежнему почти всепобеждающая в каком-то смысле — горькая, кислая и словно наполненная украденными частичками жизни, будто каждое убийство, что она совершила, было заклеймено в ее душе. Стайлз может только надеяться, что это не испортит весь этот план, но Неметон поражает его снова, с готовностью следуя по его пути и вцепляясь в энергию койота, изучая и оценивая долгий момент. Когда его ответ приходит, Стайлз облегченно выдыхает. Принятие. Он поднимает взгляд на Пустого, давая единственный кивок. — Ты можешь продолжать. Улыбка, что расплывается на губах Пустого, — жестокая, мрачная и режущая. — Прелестно, — мурлычет демон, мерцающие глаза оценивают свою будущую жертву, прежде чем он бросает на Стайлза последний уверенный взгляд. — Есть что-нибудь, что мне стоит знать, прежде чем я начну, лисенок? Стайлз пожевывает губы, рассматривая первобытную магию Неметона, ее желание продолжить, затем качает головой. — Не думаю. Что бы ты не делал, но во время жертвоприношения ты будешь в безопасности до тех пор, пока это приносит жертву. — Тогда давай перейдем к делу, не так ли. Пустой наклоняет голову немного набок, улыбка на его губах дергается в одном уголке, когда он медленно обходит Пень, пока не окажется лицом к лицу с койотом. Его глаза мерцают, становясь невероятными серебряно-белесыми, с узкими зрачками и сияющие в темноте, этот маленький изгиб на бледном рте заставляет даже Стайлза обеспокоиться — и в то же время он не может отрицать то, как это будоражит глубоко внутри него, горячей дрожью струится по спине. Стайлз не отводит взгляд, когда Пустой вытягивает когти, длинные и острые как бритва, чернильная тьма просачивается сквозь пальцы, прежде чем он обрушивает их быстрой, изящной дугой. Когда медная сладость поражает воздух, пропитывая запахом свежей боли, Стайлз заставляет свои глаза зажмуриться и снова концентрируется на магии: его собственной, беспокойной и гудящей; на магии Неметона, дикой и неистовой; на магии Пустого, холодной и острой — и даже на угасающей Корин. Все это кажется совершено сюрреалистичным, заполняя Стайлза изумлением, несмотря на свою ужасающую природу — он может чувствовать, как Пустой питается агонией Пустынной Волчицей, чувствует, как наслаждение и удовлетворение неспешно струится по их связи, сильные в восхитительном запахе Пустого, который Стайлз чересчур ощущает в эти дни. В то же время он полностью осознает, что Неметон втягивает в себя жертву, кровь, жизнь и силу койота, которые свободно просачиваются в Пень. Это сплетается воедино с его собственной магией, которая питается одновременно и болью, и силой Неметона. Они все связаны в данный момент, и Стайлз позволяет себе потеряться в этом настолько долго, как может. Незавершенная татуировка на спине покалывает, и сразу же Стайлз понимает, когда он вернется прямиком сюда, чтобы сдержать свое обещание. Когда все окончательно заканчивается, когда боль рассеивается из воздуха, а кровь засыхает, Стайлз осторожно отделяется от присутствия Неметона, распутывает свою магию от его силы. Это почти похоже на то, будто поднимаешься на воздух после слишком долгого погружения в воду — немного болезненно, много облегчения, и оставляя его выбитым из колеи, на дрожащих ногах; он берет момент чтобы сосредоточиться, сделать глубокий вдох и успокоить гудение в крови. К тому времени, как Стайлз открывает глаза, зрение возвращается к обычному, однако он до сих пор может довольно легко разглядеть Пустого, даже несмотря на темноту. Все еще сидя, Стайлз наблюдает за тем, как демон медленно вытирает кровь с катаны, его руки уже чистые и никаких когтей не видно; его лицо снова приобрело то бесцветное, практически скучающее выражение, хотя Стайлз не обманывается. Сильное возбуждение просачивается в связь от Пустого, глубоко насыщенное удовлетворение и порочная энергия, поднимают мурашки по плечам Стайлза. Пустой убирает клинок в ножны на своем бедре, когда Стайлз наконец-то чувствует себя достаточно уверенно, чтобы встать и растянуть все мышцы, которые напряглись за все часы, зафиксированные в одном положении. Делая долгий вдох, Стайлз стряхивает последние клочки напряженности, оставшиеся в плечах, и пытается не улыбнуться от сигнализирующего щекотания на шее. Когда он поднимает глаза, внимательный и пристальный взгляд Пустого сосредоточен на нем, ровный и спокойный, но бровь демона выгибается, словно безмолвно спрашивая Стайлза, в порядке ли он. С теплым румянцем, что подкрадывается к лицу, Стайлз только кивает и жует губы, чтобы скрыть улыбку, которая пытается прорваться. Его разум быстро переходит на совершенно иной путь, которого, несомненно, не должно быть, поэтому, чтобы прекратить это, Стайлз поворачивается к убийственно неподвижной фигуре Пустынной Волчицы, изуродованной и лежащей на Пне. Это отвратительное зрелище, но, как ни странно, Стайлз даже не вздрагивает — единственная вещь, что пресекает его мысли… — Так что нам делать с телом? И если это не знак того, насколько сильно его жизнь изменилась за последний год или около того, тогда Стайлз не знает, что еще может быть. Ну, быть может, если не считать медленно исчезающие синяки на шее, но он точно не собирается отвлекаться прямо сейчас, ни за что. Скрестив руки на груди для своего рода самоподдержки, Стайлз переводит взгляд на Пустого, надеясь, что, возможно, у демона есть наготове ответ, как обычно у него есть, однако в нынешнем ходе мыслей Стайлза, наверное, это не было лучшей идеей. Потому что, откровенно говоря, это просто несправедливо, то, как хорошо Пустой выглядит. Просто стоя там, беззаботно зацепив руку на рукояти катаны и склоненной набок головой, одетый во все черное, в простую футболку и эти обтягивающие кожаные штаны — эти чертовы кожаные штаны, — которые смотрятся настолько греховно и, скорее всего, существуют для единственной цели — заставить Стайлза терять разум. И он абсолютно не питает иллюзий, что демон не намеренно выбрал носить их. Только не с ухмылкой, которую Пустой дарит ему сейчас, острой и обещающей. — Тело, — напоминает Стайлз, то ли себе, то ли Пустому, то ли им обоим. Пустой негромко хмыкает в горле, сдвигаясь таким образом, что это почти похоже на его собственную версию пожимания плечами. — Ты мог бы сжечь его. — Не будет ли это, типа, опасно? — Нет, если ты как следует сконцентрируешься. Невинная нотка в голосе Пустого, в сочетании с этой небольшой улыбкой на его губах, дает Стайлзу достаточно ясности, чтобы понять, что Пустой определенно заметил его затруднительное положение. И подначивание демона лишь делает его хуже. — Моя концентрация безупречна, спасибо большое, — глумится Стайлз, стараясь избавиться от жаркого румянца, закрадывающегося на шею и лицо. — Конечно же это так, никогда не сомневался в этом, — Пустой чуть ли не издевается над Стайлзом в этот момент, но прежде чем тот успеет возразить, демон поднимает руку. — Попробуем тогда? И маленький шар лисьего огня появляется над его вытянутой ладонью. Стайлзу требуется секунда, просто чтобы полюбоваться пламенем — то, как оно меняется и мерцает, переплетаясь с искрами и маленькими вспышками электричества, — прежде чем потянуться и взять его в свою руку. Сейчас он ощущается почти естественным, знакомым покалыванием на коже поясницы, где огонь вплетается в татуировку, и огни плавно превращаются из серебристо-белесого в яркий золотистый, излучающий мягкое тепло. Стайлз позволяет себе насладиться этим на мгновение — сила, прилив крови и горячее ощущение, — затем осторожно направляет его к телу. Огонь легко загорается, распространяясь по одежде и коже, пока вздымается к небу. Заключая тело в его собственный щит, Стайлз прослеживает за тем, чтобы поддерживать пламя достаточно жарким, чтобы сгорел весь труп, но также сдерживает его так, чтобы не допустить никакого ущерба Неметону. Не проходит даже и минуты, как остается лишь пепел, унесенный легким порывом ветра, который Стайлз призывает практически как задней мыслью. Через секунды почти кажется, что здесь ничего вообще не произошло; может, если не считать темных капель крови, до сих пор окрашивающих древесину. У Стайлза есть отчетливое чувство, что ему не стоит прикасаться к ним. — Что ж… Это было легко. — Ты ожидал, что это будет трудно? Демон звучит довольно, и когда Стайлз поворачивается к нему снова, губы того искривлены в точно том же выражении. Стайлз лишь пожимает плечами. — Может, чуть-чуть? Улыбка Пустого вздрагивает в уголках, затем он подходит ближе, притягивая Стайлза к себе, одной рукой обвиваясь вокруг талии и носом прижимаясь под его челюстью. — Ты быстро учишься, лисенок, дальше будет только легче. Его горячее дыхание проходится по коже Стайлза, след мурашек следует на своем пути, и Стайлз совсем ничего не может поделать с тем, как он млеет. И этого хватает, чтобы Пустой немедленно притянул Стайлза еще ближе, рукой сжимаясь вокруг него до тех пор, пока они не прижмутся вровень друг к другу, а Стайлз не задохнется от ощущения рта на своей шее. Неудивительно, что Пустой лишь продолжает доказывать, что он так же ненасытен, как и можно было бы предположить, независимо от времени или места, или любых других обстоятельств, которые могут быть; всегда, всегда невыносимо соблазнительный и обещающий все удовольствие, всю боль, которую приносит его голод. А с практически несуществующим самоконтролем Стайлза это явный рецепт для катастрофы. Когда Стайлз далее стонет, это было одновременно и от того, что Пустой дергает его за таз, протискивая одну ногу меж бедер Стайлза, и по совершенно другой причине тоже, поскольку… — Это всевозможно неуместное. Пустой хихикает в изгибе его шеи, покусывая плоть слишком острыми зубами. — Словно это не заставляет тебя гореть еще жарче, милый. Ты не сможешь спрятаться от меня, — мурлычет он, ухмыляясь широко и самодовольно напротив линии его челюсти. И Стайлз действительно горит — глубоко под пупком, на одетом в кожаный материал бедре, и ярким красным на пылающих щеках. Но как бы сильно он не отрицал это, Стайлз реально предпочел бы сначала принять душ, хотя бы сегодня, так что он с легким раздраженным хмыканьем отталкивает Пустого. И Пустой позволяет это, правда с неохотой и с небольшим рычанием, грохочущим у него в груди. Стайлзу приходится скрыть собственную улыбку, когда он идет разрушить линию пепла рябины, которая до сих пор держит их под щитом, призывая ветер, чтоб очистить остальное, как и пеплы. После этого особо ничего не остается делать, кроме как вернуться домой. И эта очень приятная мысль — весьма разделяемая демоном, если жар, проникающий в их связь, хоть как-то свидетельствует об этом. Несколько минут спустя, пробираясь через заповедник в компанейской тишине, они сталкиваются кое с кем еще. Кое с кем, кто заставляет Стайлза инстинктивно нахмурить лоб; горькое иррациональное чувство возгорается у него в груди, даже если Пустой останавливается прямо у плеча, рукой касаясь его. На короткую секунду Тео выглядит удивленным видеть их — Стайлз не упускает оценивающий вид, которым тот воспринимает их обоих, а Пустого — особенно, за что он не может обвинять химеру, ведь демон притягивает взгляды одним своим присутствием, но все же, — затем он быстро исправляется, кивая им в знак приветствия. — Ты один на своем дозоре? — спрашивает Стайлз, немного недоверчиво, хмурость запечатлена на его бровях. На лбу Тео появляются складки, крошечные, прежде чем они разглаживаются. — Я разбил остальных на пары. Они больше нуждаются в поддержке, чем я. Стайлз вбирает в себя долгий вдох, его рот уже приоткрывается, чтоб ответить хотя бы наполовину язвительно, но вся энергия покидает его очень спешно… — Окей, это, в общем-то, имеет смысл. У Тео действительно больше опыта, чем у остальных химер — они только-только обратились в сверхъестественных существ, слишком новенькие для своих способностей и абсолютно не обученные в своей новизне, — но даже в парах ни у кого из них не было ни шанса против Зверя. Стайлз надеется, что они достаточно умны, чтобы понять это и бежать так быстро, как они могут, если он когда-либо появится. Губы Тео дергаются вверх в почти ухмылке, вид ее мгновенно приводит в бешенство, однако в тот же самый миг холодный озноб пробегает по позвоночнику Стайлза, и то, как его магия горячо и ярко вспыхивает в предостережении, хватает, чтобы полностью свести на нет мысли. Вдобавок к этому, общее предчувствие просачивается через их взаимосвязь, так что Пустой, должно быть, почувствовал его в тот же момент, или, возможно, даже на долю секунду раньше, и хоть он не двигается, Стайлз может сказать, что демон крайне насторожен и готов к чему угодно. И даже если Тео не может чувствовать это, как они, он тут же замечает, как Стайлз напрягается. С этого момента ситуация лишь закручивается дальше. Это сроду похоже на тот застывший момент на дороге: все становится неподвижным и тихим; нечто жужжит в воздухе, будто электричество; ощущение сбоя, искажения, образы и звуки накладываются друг на друга. Но кроме неестественного механического присутствия есть еще одно — извращенное, омерзительное существо, сочащееся кислой кровью, свежей и смрадной смертью. Это ползет по нервам Стайлза, будто насекомые, отвратительное и склизкое — его магия яростно протестует против того, чем бы оно ни было, практически крича в гневе и несясь по венам, скандируя неправильно, неправильно, неправильно. Ощущение в тысячи раз хуже, чем когда-либо было с химерами. Из-за теней между деревьями возникают Ужасные Доктора. Вслед за этой троицей, тяжелыми, громкими шагами, которые чуть ли не резонируют небольшой дрожью по земле, выходит Зверь, почти настолько высокий, чтобы частично скрыться в низко свисающих ветках, со светящимися голубыми глазами и несколько неопределенной формой: тени скручиваются и извиваются вокруг него, но они кажутся отвратительными, неправильными, не такими, какими повелевает Пустой с такой легкостью. Все в нем похоже на мерзость природы, на что-то, что не должно даже существовать, его присутствие — полумертвая гниль, которая отравляет сам воздух своим дыханием. Ужасные Доктора, похоже, игнорируют и Стайлза, и Пустого, механический треск голоса странно мрачный, но при этом острый. — Тео… — заговаривает тот, кто стоит спереди, он звучит скрипуче вопреки в остальной тишине ночи. У Стайлза возникает чувство, что это тот, о котором они говорили с Пустым: кто большего всего одержим Зверем — и желанием вернуть того человека за ним. — Мы разочарованы. За исключением них, Тео напрягается. — Мне плевать, я больше не ваша марионетка, — сквозь зубы выговаривает он, его тон полон ярости, однако подавленный страх, скрытый под ней, почти слишком очевиден даже без дополнительного осознания Стайлза. Доктор не двигается, но кажется, что он оценивает Тео вновь. — Ты подвел нас. Ты никогда не сможешь стать успехом, обречен… на провал. Знаешь почему? — Я жил, когда все другие умирали — это, по-моему, выглядит как успех. Тео кажется на грани срыва, его голос гортанный и сиплый, практически рычащий. И конфликт, раздор, зреющие в воздухе, просачиваются через кожу Стайлза, однако это не ощущается приятным, по крайней мере для Стайлза — Пустой, похоже, вдоволь удовлетворен, отстраненно довольный в своей очень особой манере. Доктор наклоняет свою закрытую голову, внимание до сих пор направлено на Тео. — Ты просто банальное зло. Мы… Мы стремимся достичь совершенного зла. Стайлз моргает, что-то в этих словах захватывает его разум и расшевеливает магию в крови, еще более беспокойную сейчас. — И как же вы добиваетесь совершенного зла? — задает вопрос он, успешно привлекая все внимание. Однако Ужасные Доктора не получают возможности ответить. Вместо этого, именно Пустой подает голос с этим его гладким, низким тоном. — Развращая, конечно же. Не так ли? Нечто поистине хорошее — в нечто столь же злое. — Все то внимание перемещается на Пустого, и демон упивается в нем, голова склонена набок, и эти темные, темные нечеловеческие глаза неуклонные на Докторах. — Хотя мне придется поинтересоваться, что же есть это совершенное зло, о котором вы говорите. Как вы определяете его? И если это… существо здесь… — уголки его губ опускаются в гримасу почти отвращения, всецело не впечатленную, пока воздух вокруг них становится холодным, заряженным от безмолвной угрозы, — …должно стать совершенным злом, тогда как же три человека решили, что они достойны обнародовать такую вещь? Доктора переминаются между собой, тот, что спереди, до сих пор сосредоточен на них, зато двое других обмениваются взглядами. Первый из них снова заговаривает, полностью лагающе и механически. — Совершенное добро, извращенное в совершенное зло. Других путей нет. Стайлзу не нужно смотреть, чтобы знать, что улыбка растягивается по рту Пустого, острая и злобная. — А-а, но разве вселение мертвого существа в человека по-настоящему развращает? — размышляет он, будто бы беспечно, хотя эффект очевиден: раздор поднимается в воздухе, превосходный хаос наполняет ночь. Затем он добавляет: — Давайте будем откровенными здесь — это не ваша причина. И я, к примеру, точно знаю, чем она является. Я прав, или я как-то ошибаюсь… Марсель? И Доктора застывают, искра шока возгорается в энергии, окружающей их, яркая и горящая. Двое позади смещаются, чтобы взглянуть на их лидера, и тогда все происходит одновременно. Суматоха рассекает воздух, торопливые шаги и крик далекого голоса раскалывают шаткое равновесие. Зверь ревет, его рокот практически оглушителен, когда облик Докторов сбоит, звуки и образы накладываются друг на друга так жутко, что тяжело даже смотреть на них, и в тот же самый момент Лиам вылетает из-за деревьев на полном разгоне, едва ли не буксируя, чтобы остановиться рядом с ними. Прежде чем Стайлз успевает даже обернуть голову по сторонам, еще одна вещь случается пред ним: Доктора исчезают в ночи, и Зверь пропадает вместе с ними. Возможные опасности этой ситуации, что только что занимали мысли, моментально забываются, когда поднимается досада — такая ситуация совершенно упущена. Это так, так разочаровывающе, что Стайлз практически готов кричать, пока он не обращает внимание на то, каким по-настоящему исступленным выглядит Лиам. Кажется, словно он вообще не заметил ни Докторов, ни Зверя — видимо, им удалось скрыться и исчезнуть слишком легко. — В чем дело? — спрашивает он, стараясь отогнать раздражение, которое все еще горит в грудной клетке. — Я потерял Мейсона! Я нигде не могу найти его! Лиам так паникует и вибрирует от волнения, что досада Стайлза практически умирает на месте — в конце концов, Зверь только что ушел, а если паренек где-то в лесу один, то… — Хорошо, Лиам, успокойся, Я уверен, что он где-то поблизости, или, может быть, он улизнул от тебя на свидание, кто знает, — Стайлз разводит руки и наполовину пожимает плечами, пытаясь разрядить какое-то напряжение, и это немного получается — достаточно, чтобы хотя бы сбить Лиама из своей паники. Затем, поскольку, конечно же, Стайлз не может оставить это вот так, он сжимает плечо Лиама в уверенном захвате и наклоняет голову набок. — Пойдем, давай поищем его. Мы можем сэкономить час или два. Лиам рьяно кивает и немедленно начинает мямлить о том, где он уже был, и ведет их туда, где запах того отсутствует. Совсем немного качая головой, Стайлз идет следом — и даже если компания Тео — это последняя вещь, которую он хочет сейчас, он бросает единственный взгляд на химеру, изогнув одну бровь. И, как ни странно, Тео следует с небольшим вздохом одним из его собственных; похоже, что он по-прежнему ставит перед собой задачу подлизаться к ним. Но Пустой же — Пустой решает, что это слишком скучно для попытки и дематериализуется, чтоб обратно скользнуть в их взаимосвязь, обосновавшись под шкурой Стайлза, чтобы отвлекать его призрачными прикосновениями и мурлыканьем грязных мелочей. После двух часов тщетных поисков, с демоном, который делал все, что в его силах, дабы раздразнивать Стайлза, он почти настоолько сыт по горло, чтоб оставить все это к черту. Особенно потому, что, несомненно, это не первый раз, когда парень вот так без вести пропадает при Лиаме — и если он в какой-то степени стайный-человеческий гений гения Стайлза, как ему кажется, Мейсон, скорее всего, в полном порядке и намного опережает их. Надо надеяться, по крайней мере. Стайлз раздражается и устает настолько, чтоб отказаться от участия в любой момент — именно тогда, конечно же, они наконец-то слышат задушенный вопль вдалеке и через несколько секунд находят Мейсона на дне тех химерских ям в земле. — Где, черт возьми, ты был?! — выкрикивает Лиам, сразу же приседая, чтобы дотянуться до друга. — Я искал тебя и звал последние несколько часов! — Где был я?! Ты испарился при мне со своими волчьими силами! И мой телефон сдох, поэтому я искал тебя все это время! Они продолжают препираться о том, чья же конкретно это вина, и Стайлз стоит там, чувствуя, как глаз дергается в уголке. Черт побери, разумеется, что паренек просто потерялся, что еще это могло быть? Наконец-то ты можешь оставить этих паразитов одних, протягивает демон, тон до бесконечности скучающий перед тем, как он обращается в знакомое мурчание, которое жарко скользит по нервам Стайлза. Давай же вернемся домой, лисенок, м? Он пытается не казаться таким нетерпеливым, каким он себя чувствует, когда прикрывает свое отступление сарказмом: «Отлично, теперь, когда вы, голубки, отыскали друг друга, не теряйтесь. Опять.» Лиам хватает ртом воздух, готовый выболтать что-то в свою защиту, а Мейсон смущенно переминается с застенчивой какой-то неловкой улыбкой на своем лице, но Стайлз не хочет слышать ничего из этого. «Я ухожу. Возвращайтесь к тому, что бы вы все ни делали, или идите домой, мне все равно. Не помирайте,» — и, насмешливо указав одним пальцем на них, Стайлз разворачивается, чтобы, наконец, направиться домой. Вся эта ситуация продолжает досаждать ему несколько превратно, едва заметный зуд на задворках сознания — что-то по этому поводу, деталь на расстоянии вытянутой руки, — однако в тот же момент, когда они добираются до джипа, и Пустой выскальзывает из его тела вновь, мысль забывается. А дома, между демоном и сном, Стайлз в любом случае и вовсе не имеет особой мысли для чего-то другого.***
Несколько дней спустя вся ситуация почти полностью выходит из сознания, обнаруживая за столом Стайлза, откладывающего ручку, чтобы изучить свой недавно законченный набросок. Это лишь миниатюрная версия, однако настолько детализированная, насколько возможно, и довольно впечатляющая даже на бумаге. Тонкие линии пентаграммы украшены рунами и символами, придавая ей очень древнее, мощное ощущение, а символический круг из пепла рябины окружает ее, касаясь самых вершин звезд. Вокруг нее будет располагаться еще одна линия из особого масла, которое они подожгут в конце маленького ритуала, который Стайлз придумал. Все, в принципе, сделано и готово, так что теперь он просто добавляет некоторые завершающие штрихи — скорее набрасывая и возясь с дизайном, чем что-либо еще, — пока составляет список ингредиентов, которые ему нужно приобрести в этот день. И, как всегда это случается после часов работы над лишь одной вещью, его разум неизбежно начинает блуждать. Кожа на спине до сих пор свербит: остаточный фантом от рисования новой части татуировки ранее этим днем. Пустой оказался изумительно искусным, создав идеальную копию рисунка, в то время как добавлял свои собственные штрихи, сделав его еще более прекрасным, чем он уже был. Если бы он мог, Стайлз бы не переставал смотреть на нее в зеркало — самое начало коры на позвоночнике, корни, простирающиеся книзу, и элементы, уже вплетенные в них, маленькие язычки пламени между древесиной. Стайлз люто краснеет от воспоминания, которое возвращается вместе с образом — наилегчайшее прикосновение кисточки к его коже, ниже к пояснице и бедрам, к концам корней, что исчезают далеко под поясом его уже низко посаженных спортивных штанов. И это неминуемо наводит его на мысль о душе, который они приняли сразу после — смыть остатки краски, конечно же, хотя они не остановились на этом. Прикусывая губу, Стайлз пожевывает ее так сильно, что практически пускает кровь, подавляя неловкие маленькие звуки, которые поднимаются в горле, несмотря на то, что он совершенно один прямо сейчас — и руны, нанесенные на дверную раму, действительно творили чудеса, заглушая и изолируя его спальню, так что им не пришлось переживать о том, что что-то вырвется наружу. С возвращением отца домой, это определенно было нужно и давало Стайлзу некоторый душевный покой, когда Пустой решал оторвать его от того, чем бы он ни был занят. Не то чтобы Стайлз жалуется, он наслаждается почти чересчур сильно в эти дни. Но теперь, когда он вспоминал о сегодняшнем утре, воспоминание не оставляет его мысли в покое. И очень удачно, что папа решил потратить весь день с Мелиссой, поскольку Стайлз явно не был тихим. Низкий, стенающий звук покидает его горло, приглушенный, когда Стайлз прячет лицо в ладонях, дрожа от фантомного ощущения, ползущегося по коже. Тот факт, что Пустой не здесь, кажется таким же благословением, каким и проклятьем, хотя то, как Стайлз абсолютно горит, безусловно, должно передаться по связи. Все начиналось почти невинно — если что-нибудь между ними может прозваться таковым, — с просто нескольких глубоких поцелуев, просто приятных толчков, притяжения и сопротивления тел, влажно скользивших друг по другу; с просто очередного обычного душа. Но потом рука Пустого переместилась вниз по бедру Стайлза, по его заднице, схватив и сжав, прежде чем скользнуть между ягодиц, пальцами раскрыв его. Стайлз мог с таким же успехом умереть в тот самый момент от непристойного стона, что сорвался с его губ. И Пустой не упустил момент, протолкнув один палец вовнутрь него, прежде чем Стайлз успел вообще перевести дыхание. Синяк, который Пустой оставил ему тогда, все еще нежный на ощупь, лиловый и яркий на фоне шеи, а оргазм, который охватил его, был настолько сильным, настолько мучительно совершенным, что Стайлз уверен: он, должно быть, отключился на секунду, сотрясаясь в руках Пустого. Он до сих пор может ощутить его дрожь — отголосок поцелуя, которым Пустой одарил его после, практически жестокого в своей интенсивности, с укусами и пусканием крови. Ранка уже зажила, однако губы по-прежнему кажутся чувствительными. И Стайлз был бы самым худшим вруном, если бы сказал, что не наслаждался каждой секундой, но это все еще заставляло его думать. Реакция, которую это получило от Пустого, — укус, почти прорвавший кожу, маленькие грязные мелочи, что были сказаны рычанием ему в шею, которые несли чрезвычайно много веса, чтобы ничего не значить. И хотя перспектива затронуть данную тему заставляет Стайлза захотеть исчезнуть под землей, он уже слишком близок к тому, чтобы сдаться, чтобы не спрашивать перед тем, как он прыгнет без раздумий. Стайлзу просто нужно не отвлекаться и смело пробиться через собственное смущение — в конце концов, Пустой обещал ему, что расскажет ему, что бы Стайлз ни захотел спросить. Словно вызванный одной лишь мыслью, демон возникает в комнате, его присутствие возвещается извивающимися тенями и прохладным трепетом через связь, и Пустой склоняется над Стайлзом с низким, наслажденным звуком в своем горле. — Уже становишься ненасытным, котенок? — мурлычет он напротив горла Стайлза, руками свободно заключая в кольцо его плечи. — Теперь ты жалуешься? Это все твоя вина. Стайлз пытается — и проваливается — звучать обвинительно, когда его дыхание сбивается от укуса прямо под его челюсти. — Никогда, — клянется Пустой, руками скользя вниз по груди и животу Стайлза. — Я возьму полную ответственность даже, — его слова горячо и густо проходятся по коже Стайлза; тихое, греховное мурлыканье. — Почему бы тебе просто не расслабиться и позволить мне позаботиться о тебе, м, лисенок? Ты бы хотел этого? Стайлз содрогается, все тело инстинктивно выгибается навстречу прикосновению Пустого, впрочем даже тогда его разум будто бы завис над предыдущими мыслями, шумя последствиями и воображая возможности. Не требуется много времени, чтобы Пустой заметил и прекратил свои наступления; далеко недовольный звук застрял в глотке демона. — И что же это, о чем ты так упорно думаешь сейчас, все время, Стайлз? — Ну, об этом, вообще-то. Пустой замирает, струйка растерянности, перемешанной с любопытством и настороженностью, приходится по связи. — Не желаешь уточнить, лисенок? Чутка слишком много вещей, о которых ты можешь думать, чтобы я догадался по ним. Стайлз краснеет в еще более темный красный и съеживается на сиденье, размышляя, как толком подойти к этому. К примеру, положение, в котором они находятся, определенно не подходит для данного разговора, и, хотя это большой риск возможного отвлечения, Стайлз встает, чтобы подтащить Пустого вперед к кровати. Тем не менее, он медлит, прежде чем сесть — период неожиданной робости останавливает его на полпути только для того, чтобы Пустой довольно легко принял решение из рук Стайлза, удобно прислоняясь у изголовья и притягивая Стайлза к себе на колени. Что Стайлзу безусловно нравится немножко слишком сильно, то, как он устроился на бедрах Пустого и может свободно видеть и трогать демона, однако он заставляет эти мысли сгинуть — или, ну, хотя бы откладывает их на пока. С темой, о которой он хочет поговорить, они, вероятно, в любом случае появятся. Пустой притягивает его ближе, руками обхватывая Стайлза за талию, а ладони лежат на бедрах, одна довольна низко на изгибе его задницы, заставляя недавнее воспоминание стать капельку чересчур близко вновь. Но вместо того, чтоб позволить ему отвлечь себя, как бы сильно ему ни хотелось этого, Стайлз пожевывает губу и собирает свои мысли. Его собственные ладони лежат на плечах Пустого, и демон проводит большими пальцами под футболкой Стайлза. — Не помогает, — бормочет он, немного ерзая на бедрах Пустого и радуясь тому, как его моментально тянут чуть ближе. — Ты не совсем ладишь со сценарием, не так ли? — Пустой выгибает одну бровь в его сторону, затем сразу же скользя рукой по ягодице Стайлза и обхватывает ее, двивигая его таз ниже. Стайлз ахает прямо в рот Пустого, их носы соприкасаются — он даже не заметил, когда он оказался так близко. — Но я заинтригован, котенок, — порыкивает демон, сгибая свои пальцы очень особым образом, — скажи мне, что такого тяжелого на твоем разуме? Там есть что-то, чего ты хочешь? — Нет, это просто… — Стайлз останавливается, пальцами цепляясь за простую черную рубашку Пустого, пока обдумывает, как затронуть тему. К счастью, Пустой, должно быть, почувствовал его беспокойство, поскольку он отстраняется настолько, чтобы дать Стайлзу некоторого воздуха и собраться с мыслями. И глядя на демона, в этот темный, темный и серьезный взгляд, он принимает решение просто прыгнуть прямиком в это. — Я знаю, что это было, возможно, просто в моменте, но… ты сказал не сейчас, в тот первый раз, и что ты не… ну, понимаешь… — его лицо горит, жар скапливается в нутре, а глаза Пустого еще темнее теперь, и… — Трахну тебя? — потворствует Пустой, самодовольство уже растягивает его губы в ухмылку. — Да, засранец, — Стайлз ударяет его по руке, досадный стон застывает за зубами, зато этого хватает, чтобы подтолкнуть его смелость к продолжению. — Ты не трахнешь меня… — он понижает голос на подчеркивании, лицо пылает, — …потому что ты укусишь меня и спаришься со мной, но… разве мы уже как бы не трахаемся? Погладывая внутреннюю сторону щеки, Стайлз нервозно двигается под взглядом Пустого, но отказывается отворачиваться. И Пустой хмыкает в этой узнаваемой его манере, большими пальцами лениво поглаживая кожу на бедре Стайлза. — Зависит от определения, верно же? — размышляет он с шутливой ноткой в тоне. — Но да, я бы сказал, что мы безусловно трахаемся, — Пустой понижает голос до такого низкого, хрипловатого тембра, что он горячо проникает прямо в живот Стайлза, и он издает донельзя громкий звук в протесте. Пустой смеется над этим, затягивая его в еще бóльшее объятие. — Разница в том, что при том, в каких отношениях мы сейчас, все еще есть достаточное расстояние, чтобы я мог остановить себя от отметки тебя. И я не дам тебе укус, пока ты не захочешь его. Это не произойдет по случайности. Сердце Стайлза пропускает удар в грудной клетке, тяжесть слов Пустого оседает меж ребер. Даже если они кажутся довольно простыми на поверхности, под ними скрывается так много, чтобы разобрать, столько много вещей, о которых он мог бы спросить. И, ну, мысль о том, что этот следующий шаг дальше в их интимной жизни может заставить Пустого потерять свое самообладание настолько совсем, что он не сможет остановить себя от того, чтобы не укусить Стайлза — она, очень возможно, поджигает его нервы. Его сердце колотится так тяжело, что может вырваться из своей клетки. — Ты действительно так сильно хочешь этого? Вопрос вырывается из него бездыханно, настолько тихо, что едва ли выше шепота. И взгляд, которым Пустой одаривает его впоследствии — обжигающий и тяжелый, — вероятно, с таким же успехом похитил последний воздух из легких Стайлза. Однако он не дает ответ сразу, собирая свои мысли долгий момент, пока атмосфера вокруг них, кажется, сгущается, заряженная ожиданием и намерением. — Для меня это не только вопрос о желании, — говорит наконец-то Пустой, плавно и холодно, но его слова капают куда тяжелее, чем предполагает тон. — Это нужда… как голод — он все время будет там, и он никогда не прекратится или утихнет. Ну, то есть… — его губы изгибаются кверху в крошечную, маленькую ухмылку, когда он поднимает руку чтобы провести по горлу Стайлза, впадине, ведущей к плечу, — …пока я не смогу впиться зубами в твою миленькую шейку. Пока мой укус не примется и парная связь не станет полноценной. Испепеляющая дрожь проходится по его телу, от кончиков пальцев Пустого к основанию позвоночника Стайлза. Он не может не представить себя, носящего укус на коже, где уже есть отметины — и волна желания и собственничества, которая омывает Стайлза, практически сметает его с ног. — В чем такого различного в парной связи? Я знаю, что она особенная, но… — он едва останавливается, чтоб не сказать, что их взаимосвязь уже особенная. Это кажется слишком глупым, однако Стайлз не может отрицать, что это именно то, как он чувствует. Пустой, должно быть, заметил, потому что небольшая улыбка растягивает его рот, веселая, но в то же время необычайно нежная. — Наша взаимосвязь действительно очень особенная, не правда ли? Стайлз лишь продолжает жевать губу, которая уже обкушена до красноты, его щеки горят, а дыхание дрожит в легких. Укладывая собственные руки на грудь Пустого, на ровное биение под твердыми мышцами, он наблюдает за тем, как полночные глаза демона обводят всего его, и вздрагивает от прохладного прикосновения большого пальца к впадинке его ключицы. Когда тот заговаривает вновь, тон Пустого — теплое хрипловатое бормотание; медово-густой и проникающий сквозь все обороны Стайлза. — Парная связь отличается, поскольку она работает очень глубоко, она связывает очень тесно и сближает на неограниченно долго. Она нерушима, и она — бесконечна, — произносит он так, так просто, словно это самая очевидная вещь в мире, словно сердце Стайлза не разрывается и не латается обратно в прежнюю форму со словами, надежно заложенными внутри. Искра сверкает в расплавленном обсидиане, и Стайлз не смог бы отвернуться от взгляда Пустого, даже если бы попытался. — Ты же знаешь, что волки создают пару на всю жизнь, не так ли? — Да, — его голос подрагивает, хриплый и сбивающийся. И когда Пустой приподнимает одну бровь, дабы побудить его продолжить, Стайлз точно знает, что спросить. — И насколько долго лисы создают себе пару? Улыбка, расцветающая на лице демона, такая же угроза, как и обещание. — На вечность. Слова отзываются эхом в его сознании, прошлые и настоящие, прорезаясь в тело жарко и обжигающе — и Стайлз чуть ли не падает к Пустому, встречая его прямо посередине пути. Они прилегают друг к другу так идеально, так безупречно, что это всегда вырывает вздох с губ Стайлза. Пустой прижимается теснее, притягивая их воедино, пока их бедра не поравняются, и их тела не начнут раскачиваться друг напротив друга. Было бы так легко потеряться в этом, позволить этому разбухнуть, разрастись и смести их обоих, но есть кое-что, что мечется на задворках разума Стайлза, удерживающее его от потери себя и заставляющее его надавить на плечи Пустого. — Подожди, подожди… — хрипит он, запыхавшись, в сторону рта Пустого. Демон выпускает низкий рык, вжимаясь носом ему в щеку, пальцы сжимаются на бедре и шее, однако короткой передышки хватает, чтобы Стайлз продолжил, озвучил последний страх. — Так это лишь инстинкт? Эта… нужда в укусе, спаривании? Пустой неподвижен, и на секунду Стайлз боится, что только что оскорбил его каким-то судьбоносном образом, но потом демон отклоняется назад и при этом дарит ему самый не впечатленный взгляд. — Серьезно, дорогой? Я думал, ты уже лучше знал меня. И Стайлз усмехается, скрывая облегчение, которое только что затопило грудь и преодолел все его чувства — хотя Пустой все равно, наверное, почувствовал его. — Сволочь, тебя не совсем-то легко прочитать. Просто… — выдувая долгий вздох, Стайлз возится с рубашкой Пустого под своими пальцами, — …скажи мне? Он убеждается, что делает свои самые лучшие молящие, щенячьи-собачьи глазки, и прикусывает улыбку, когда Пустой вздыхает, сдаваясь вместе со своим собственным ртом, который дергается в уголках. — Как думаешь, Стайлз, есть ли что-нибудь, что я могу назвать своим? Вопрос застает его врасплох, и Стайлз дает ему полноценный момент, чтобы подумать, прежде чем немного беспомощно пожимает плечами. — Твоя одежда? — Эти чертовы кожаные штаны определенно были Пустого, чтоб (восхищать) мучить Стайлза ими, но сейчас не время отвлекаться этим образом. Снова. — Или катана? Меч, несомненно, похоже, принадлежит Пустому в каком-то смысле, и он был уверен, что, что бы Пустой ни выбирал носить, это определенно не исходило из собственного выбора гардероба Стайлза, пусть некоторое из этого, возможно, и хранится в шкафу сейчас. Его вопрос заставляет небольшую улыбку приподнять уголки рта Пустого. — Мой клинок, да, но не в том ключе, в котором ты думаешь — я не привязан к нему. Если бы он у меня когда-нибудь потерялся, я бы просто нашел новый. Как и с одеждой — мне тоже все равно насчет нее, она такая же хорошая, как и твоя, лисенок. Стайлз мог бы, наверное, поспорить еще — наглядный пример: эти чертовы кожаные штаны, которые, Стайлз может признать, он не вынес бы видеть пропавшими, и намного больше предпочел бы реально видеть, спасибо большое, — однако он может сказать, что это не то, о чем демон толкует. И его следующие слова подтверждают это. — Это не тот смысл, который я пытаюсь вложить сюда. Что я имею в виду — люди одержимы своим имуществом. Все принадлежит кому-то. Ты бы посмотрел на этот дом и назвал бы его своим. Посмотрел бы на свой джип и сделал бы то же самое. Но я? — его улыбка обращается из дразнящей во что-то более мягкое, практически нелепую вкупе с серьезным напряженным выражением в его глазах. — Нет ничего, ни места, ни вещи, ни человека, — что я вообще хотел бы назвать моим. Ничего и никого — за исключением тебя, — его голос опускается к вибрирующему рычанию, жаркому и хриплому, темный обсидиан буравит душу Стайлза. — Тебя, лисенок, я хочу сделать тебя моим. И только моим. Волна собственничества капает с его слов и будоражит их взаимосвязь, застревая в легких Стайлза, неистовая и сжигающая изнутри. Его собственное чувство поднимается, чтобы встретиться с ней, и рука Стайлза скручивает материал рубашки Пустого. — Отлично, — выдыхает он, дрожа в руках Пустого, — я тоже не стану делиться тобой. И в этот раз именно Стайлз льнет к Пустому, притягивая того к себе и вливая в поцелуй каждую унцию собственного желания, расщепляющей тяги, которая подпитывает огонь в его нутре. Стайлз отдает все, что у него есть, и демон отвечает той же монетой, цепляясь и толкаясь в него, всеми зубами и языком, мокро и с укусами, и с лишь достаточной силой за своими действиями, чтобы расплавить каждую-единственную каплю сопротивления. Стайлз стонет в губы того, ерзая напротив сильного тела демона под ним, и последующие звуки, срывающиеся из его рта, когда Пустой продолжает кусать, оставляя еще больше синяков на коже, становятся настолько неприличными, чтобы заставить его покраснеть более ярко. Когда Стайлз лишь выгибается к этим зубам с маленьким, крохотным хныканьем на своих губах, Пустой мрачно усмехается рядом с его шеей. — Если ты продолжишь издавать эти звуки, мы не сможем подольше поспать этой ночью. Это не слишком плохая перспектива. — А если ты продолжишь оставлять засосы на моей шее, то она станет вся багровой. Пустой ухмыляется над его горлом, горячо и влажно, задумчивое дразнящее хм-м раздается в глубине его глотки. — Может, я мог бы подарить тебе миленький маленький ошейник из моих отметин — бьюсь об заклад, он бы прекрасно подошел тебе. Как думаешь, котенок? Ты бы хотел этого? Акцентируя свои труды, Пустой втягивает плоть Стайлза меж зубами и оттягивает. Ответная дрожь, которая пробегает через тело Стайлза, прорезается до костей, и ему не удается заглушить стон или же спрятать то, насколько невероятно возбужденным сделала его эта мысль. — Прекрати, — молит Стайлз, пока лицо его сгорает от смущения. — Да ладно, котенок, нет нужды стесняться. Я уж точно не буду осуждать тебя. Это то, чего бы ты хотел? — Пустой проводит линию поцелуев вверх по горлу Стайлза, прижимаясь за ухом. — Носить мой ошейник на своей миленькой шейке? Слова, кажется, впечатываются в кожу Стайлза, шипя посреди нервов. И несмотря на то, каким бы смущенным Стайлз ни был, он знает, что это искренний вопрос, поэтому он пытается хотя бы нормально подумать об этом — подумать о том, как бы это чувствовалось, как бы выглядело, — и образ, пожалуй, развратный. Стайлз совсем не может отрицать то, как его тело дергается в ответ, однако… — Я не хочу, чтобы другие видели. И собственный голос льется в собственнической нотке — потому что это личное, их и только их. Это не то, чем он хочет делиться. Но судя по ухмылке Пустого, Стайлзу и не нужно переживать. — Ты всегда можешь скрыть его, сделать его видимым только для нас, — говорит демон, совершенно приглашающе, и трудно не представить это: ошейник вокруг шеи на видном месте, но невидимый никому, кроме них двоих. Это чересчур привлекательно, но опять-таки — он немного слишком любит привычку Пустого оставлять его горло целиком в синяках. — Может быть, когда-нибудь, — уступает Стайлз, перекатывая бедра по бедрам Пустого и возбуждаясь от небольшого перехвата дыхания, который это вызывает. Они всегда могут попробовать и пойти на компромисс, если эта мысль останется в будущем и будет привлекательна. — Так чего же ты хочешь сейчас, золотко? Закусывая губу, Стайлз обдумывает варианты — вообще-то есть кое-что, чего он хочет, очень, очень хочет, но стоит ли ему… Пальцы Пустого стискивают его зад, притягивая Стайлза, чтоб тот вжался бедрами в него, и этого достаточно, чтобы Стайлз выбросил осторожность в окно. Протягиваясь, чтоб взять руку Пустого, он целенаправленно ведет ее мимо пояса спортивных штанов и боксеров, мимо изгибы задницы и между ягодиц, пока собственное дыхание не собьется. Пустой рычит, низко и по-собственнически, когда его палец погружается вовнутрь: лишь кончик, лишь дразняще. Пока что. — Пожалуйста? Стайлз уже далеко за пределами точки невозврата, надавливая захватом, которым он держит руку Пустого, и толкаясь бедрами вместе с движением. Он едва успевает перевести дыхание, прежде чем Пустой ворует его прямо с его губ. Позже, когда Стайлз совсем изнуренный лежит в объятиях Пустого, небольшая дрожь все еще сотрясает его конечности, ранки и порезы на шее медленно исцеляются, Стайлз знает, что не сможет игнорировать набухание желания в груди дольше. Не тогда, когда на пике своего удовольствия, когда тот мучительный экстаз украл его разум и тело, единственное, чего он жаждал наиболее, было тем, чтобы зубы Пустого погрузились так глубоко, насколько они смогли бы достичь, и оставили необратимую метку.
