Look into the Abyss

      Стайлз приходит в лофт за несколько часов до остальных, руки и рюкзак полны принадлежностей. Его старые чары все еще активны, однако они не были усилены со времен списка сверхъестественных существ, так что это первое, о чем он заботится. Проверяя, что они работают хорошо, Стайлз добавляет очередной слой для этого дня — заклинание, которое даст ему знать, когда кто-то пересечет его. Просто чтобы быть уверенным.       Когда все на границах его чар разглажено, Стайлз поворачивается к центру главной комнаты — и все воспоминания возвращаются разом, сжимаясь вокруг грудной клетки. Прямо сейчас пребывание в лофте Дерека ощущается неправильным, даже если оборотень оставил им место для стаи, чтобы проводить собрания, точно такие же, как и это. Если бы Стайлз мог помочь с этим, он бы выбрал другое место, хотя оно поистине было лучшим для того, что им нужно было сегодня, и несомненно лучше, чем любой из их домов: уже защищенное и является самой нейтральной територрией, которую они смогли найти, чтобы вместить целую стаю, а потом и еще несколько. Здесь будет присутствовать много народу и многие вещи нужно будет решить; проще говоря, встреча будет одной из самых важных за последние месяцы, может, даже годы. И хоть присущее Стайлзу волнение доводит его нервы немного до грани, его магия гудела беспокойно и нетерпеливо — и ему было по крайней мере капельку любопытно насчет того, как это все разовьется. Но перво-наперво — ритуал, к которому ему нужно подготовиться.       Приготавливая свои принадлежности в сторонке, Стайлз заходит в центр комнаты и маленьким кусочком угля начинает рисовать пентаграмму на жестком бетонном полу. Скрупулезно копируя собственный же набросок, Стайлз выкладывает сигилы и руны, переплетенные в линии звезд. Когда он закончил, она уже достаточно большая, чтобы один человек удобно в ней расположился, и много свободного пространства внутри. Никогда не бывая слишком осторожным, Стайлз проверяет каждую деталь, чтобы удостовериться, что он не напутал посреди пути, потом подключается к своей магии, дабы получить ее реакцию — и только когда все возвращается без запинок, Стайлз тянется за особой смесью трав, специально приготовленной для ритуала. Единственное, что осталось, — проследить вытянутый рисунок своей краской, покрывая уголь и убеждаясь, что он готов быть активированным в любой момент.       Маленький трепет волнения, что он не подготовил достаточно смеси, скользит на полпути вверх по груди, однако маленькая капля магии гарантирует то, чтобы она у него не закончилась до того, как набросок будет завершен. Это даже не останавливает его на своем пути теперь; чистый потенциал непрерывно бежит по венам. Когда Стайлз закрывает ее, пустая банка встает рядом с двумя поменьше: одной с пеплом рябины и одной со специально легковоспламеняющимся маслом для самого внешнего круга — этими он воспользуется в самом начале ритуала. Теперь, закончив и имея свободное время, Стайлз садится перед пентаграммой и достает чистый лист бумаги, чтобы поработать над еще одним сигилом.       Скоро стая начнет прибывать, хотя Стайлз не обеспокоен — он лишь надеется, что Пустой придет сюда раньше. И, конечно же, немного позже сигнализирующий прохладный трепет струится по их взаимосвязи, дразняще скользя по позвоночнику Стайлза — ледяная капля воды на фоне тепла его кожи, которая все равно заставляет его содрогнуться. Демон материализуется за его спиной, прижимается так близко, как он всегда делает, носом касаясь загривка Стайлза. Он вздрагивает инстинктивно, долгий выдох покидает легкие, когда в одно мгновение кажется, будто гигантский вес сняли с его плеч. Когда сильные руки крепко смыкаются в кольцо вокруг талии, Стайлз даже не пытается сопротивляться этому — наоборот, склоняется назад к объятию, наклонив голову набок, когда Пустой утыкается за его ухом. Низкое урчание вибрирует напротив лопаток, и Стайлз только сильнее зарывается в объятие, улыбка играет на его губах. — Вижу, ты уже закончил, — произносит демон, ни разу не останавливаясь тщательно оставлять свой запах, которым он одаривает Стайлза. — Не то чтобы мне пришлось много делать.       Пустой хмыкает, широко раздвинув руки по животу Стайлза. — Какая жалость, что твои друзья уже в пути, — задумчиво проговаривает он, пальцами опускаясь ниже, кончиками лишь задевая кожу под его рубашкой. — Если бы только у нас было больше времени…       Стайлз фыркает и хватает предплечья Пустого, чтоб остановить демона — даже если это, вероятно, самая последняя вещь, которую он действительно хочет сейчас; тем не менее, хотя бы один из них должен быть ответственным. Не то чтобы он когда-либо был этим кем-то. — И чья это вина? — его тон язвительный, впрочем Стайлз все равно поворачивается назад в объятии, слегка сталкиваясь носами с Пустым. — Ты мог прийти раньше, так что это на твоей совести.       Пустой издает тц ему, кончиками пальцев впиваясь немного сильнее в его бока. — Ну прости уж меня за то, что старался дать тебе достаточно времени, чтобы нормально сосредоточиться. — Эй!       У Стайлза даже не хватает времени выразить возмущение или поспорить — невзирая на то, что совершенно прекрасно знает, что демон прав, и он только отвлекался бы с ним здесь, — поскольку Пустой решает сделать именно это и целует его. И, как обычно, Стайлз бессилен отказывать ему.       В этот раз Пустой уделяет свое сладкое время, бережно обхватывая шею и челюсть Стайлза одной рукой, чтобы задержать все и каждое движение, которое тот мог бы сделать, уже предвидя и сдерживая неизбежную нетерпеливость Стайлза. Поцелуй ничуть не становится менее глубоким или неистовым из-за своего медленного темпа — с другой стороны он чувствуется даже более терзающим и интимным, целеустремленное внимание демона сосредоточено на том, чтобы заставить Стайлза лишиться разума. И единственное, что он может сделать, — принять это; стараясь и ухватываясь за плечи Пустого, когда он слабо стонет в жадный рот Пустого.       Когда поцелуй наконец-то прерывается Стайлз уже тяжело дышит, с готовностью следует за указанием Пустого — его голова наклоняется назад в каждом и любом направлении, когда пальцы на подбородке приказывают ему. Но в этот самый момент он чувствует тягу у границы сознания: одно из его магических чар требует внимания. Когда ему удается сфокусироваться на ней, впечатление скорби и лилий проносится мимо, а сразу после него — еще одно непреклонное, мощное, со скрывающимися под этим дымом и огнем, которые поднимают интерес его магии. Это Лидия и Джордан, разумеется, уже ступающие в здание.       Пустой выпускает низкий, раздраженный рык рядом с шеей Стайлза, даря ему небольшой укус в придачу, когда тот смеется. Затем демон сдвигается, чтоб сесть у бока Стайлза: одна нога согнута у того за спиной, другая прижата к его собственной, а плечо того упирается в грудь Пустого. Это значит меньше прямого контакта, однако пальцы, проводящие вдоль позвоночника, и рука на бедре восполняют расстояние. Стайлз ворует еще один последний короткий поцелуй у Пустого — скорее чмок, нежели что-либо другое — и не дает ему и шанса углубить его. Это не закончилось бы быстро, и как бы ему ни хотелось этого, Лидия и Джордан уже были на лестницах.       Не обращая внимания на прищуренный взгляд, которым Пустой одаривает его, Стайлз плотно сжимает губы, дабы скрыть улыбку, и занимает себя добавлением некоторых недостающих линий на наброске, что все еще лежит на его коленке; дверь со скрипом открывается, когда он размещает последнюю деталь. Пальцы Пустого на бедре сжимаются немного жестче, и Стайлзу едва удается остановить себя от вздрагивания, пока он оборачивается поприветствовать парочку.       Джордан до сих пор выглядит неуверенным и немного не в своей тарелке, но его спина и плечи прямые, его поведение полно решимости. Но Лидия окидывает их долгим взглядом, ее губы изгибаются в уголках. — Вы двое выглядите уютно, — говорит она, ее голос наполнен весельем. — Мы такие, благодарю, — щебечет Стайлз и не может ничего поделать, кроме как показать ей язык.       Лидия закатывает глаза с легким покачиванием головы, и его собственный рот расходится в ухмылке. Стайлзу не нужно смотреть на Пустого, чтобы знать, что он разделяет то же выражение лица, как и банши — может, немножко более раздраженное, чем просто недовольное. Жестикулируя Лидии и Джордану рукой, Стайлз подзывает их подойти поближе и рассмотреть рисунок, который он нарисовал на полу. — Полагаю, это для меня? — задает вопрос Джордан, руки покоятся у него на бедрах, а голос выходит на выдохе. — Ага, — подтверждает Стайлз, растягивая «а», — ты зайдешь вовнутрь, но перед этим произойдет много других штук, которые… Короче, знаешь что? Давай-ка я расскажу тебе обо всем этом, — принимает решение он, собирая другие вещи и список всего, что ему нужно будет сделать (чтобы он случайно не забыл какой-либо шаг). Они также могут пройтись по всему этому до того, как остальная стая прибудет сюда.       И пока он неспешно объясняет шаги Джордану, возвращаясь к сосредоточенности неслышным рычанием Пустого, вибрирующим рядом с ним всякий раз, когда он отвлекается на то или другое (потому что, разумеется, он отвлекается), остальные тихонько входят, бормоча приветствия, прежде чем тут же вслушаться. Они бросают разные взоры — от настороженных до любопытных, — хотя Стайлз едва ли замечает, слишком погруженный в процесс и уже неугомонный от своей жужжащей магии. Пустой остается уверенным присутствием у его бока все это время. — …и вот и все. Если все пройдет хорошо, то это должно идеально сработать, — заканчивает он, хлопнув в ладони для пущей убедительности. Кровь, уже приливающая, полна предвкушения и волнения. — Ты все уловил? — Конечно, — Джордан выглядит немного пораженным, но, тем не менее, кивает. — Будем надеяться, что тот другой захочет поболтать. — Да, это тоже.       И только тогда Стайлз наконец-то вырывается из собственного разума и замечает, что вся стая уже здесь, собранная вокруг лофта. Скотт стоит ближе всех и справа от Джордана, Лиам и Малия чуть позади него, облокачиваясь о стойку. Краем глаза Стайлз замечает Киру рядом с Лидией, однако нечто другое захватывает его внимание, нечто не совсем правильное, даже его магия чутка плескается в интересе, почти… настороженности. Он долго не может припомнить, ища основание своего беспокойства — прежде чем замечает: дело в том, что чего-то не хватает в сцене. Или, вернее, кого-то. — Где Мейсон? — спрашивает он у Лиама, хмурость запечатляется между бровей сама по себе, но паренек лишь беспомощно пожимает плечами. — Я не смог найти его, и он не берет трубку, хотя я напомнил ему вчера, оставил ему сообщение и все такое. Я уверен, что он не пропустил его специально…       Стайлз нахмуривается, что-то в этой ситуации раздражает его, хотя он не может сказать почему. И бедный Лиам уже выглядит чересчур похожим на потерянного щеночка.       Он выпускает напряженный вздох, потирая лоб немного слишком агрессивно — тихий рык Пустого напротив плеча возвращает его к настоящему. — Ладненько, будем надеяться, что он придет сюда позже… — нет смысла беспокоить стаю еще больше. — Или же я никогда не приглашу его никуда снова, — угрожает он пустому воздуху, стараясь прогнать небольшую дрожь волнения, по-прежнему ползающую под кожей.       Интерес Пустого струится посреди связи, изучая странное чувство, но прежде чем они успеют обменяться даже словом насчет этого, Скотт шагает вперед. — Вы, ребят, готовы? — спрашивает он, двигаясь к пентаграмме, и это вынуждает Стайлза отложить поднимающееся предчувствие на задворки сознания. Хотя бы на сейчас. — Да, конечно, — говорит он, разминая плечи, чтоб ослабить некоторое напряжение, — если Джордан готов, то мы можем начать в любой момент. — Я готов, — подтверждает Джордан, решимость оседает в ровной линии его плеч, обосновывается в очертании челюсти.       Скотт кивает, выглядя больше как альфа, которым он и должен быть, как никогда раньше. Это кажется хорошим знаком. — У нас есть час до того, пока остальные не придут. Хватит этого? — Должно хватить, — отвечает Стайлз, пожимая плечами, — но посмотрим, если цербер вообще захочет сотрудничать. — Окей, и… Тебе нужно что-нибудь? — Не, — Стайлз откладывает набросок, все еще лежащий на колене, и встает, смахивая пыль со своих штанов. — Просто стой в стороне и смотри.       Пустой следует рядом с ним, плавно и грациозно, каким он и всегда бывает, однако Стайлз незамедлительно игнорирует это, предпочитая взять банку с пеплом рябины и жестикулируя Джордану, чтобы тот вошел внутрь пентаграммы. Когда помощник шерифа удобно усаживается, Стайлз приседает в точке звезды и растопыривает пальцы на краске. Обращаясь к гудящей магии в крови, он поднимает ее и вливает в рисунок. Пентаграмма, со всеми рунами и сигилами, украшающими ее, вспыхивает в ярком, солнечно-золотистым свечении, искры силы ползают по коже Стайлза, прежде чем рисунок снова тускнеет, возвращаясь в предыдущий цвет краски. Все вокруг комнаты переминаются, бросая взгляды то между ними, то на место их маленького ритуала, почти словно чувствуя магию.       Стайлз загадочно улыбается, вставая, чтобы создать круг из пепла рябины вокруг Джордана, стараясь не краснеть от теплоты, разливающейся по взаимосвязи.       Не отвлекай меня.       О, да я бы не посмел.       Стайлз плотно сжимает губы, удерживая собственное веселье под уздой, и садится, скрестив ноги, перед Джорданом, когда Пустой завершает последний круг с особым маслом, близко к рябиновому кругу. В общей сложности получилась тщательно разработанная пентаграмма, уже активированная его магией, и два круга вокруг нее, с Джорданом внутри. Стайлз сидит прямо снаружи всех них — он единственный здесь для того, чтобы осуществить ритуал и вести его; к счастью, просто установить первый контакт с адской гончей. Остальные же, что ж… они увидят, как он пройдет.       Когда все, наконец, закончено, Стайлз бросает на Джордана последний взгляд. — Готов? — Настолько готов, насколько могу быть, — утвердительно качает головой Джордан вместе со словами, спина прямая, а лицо — уверенное. Нервный, но решительный. — Давай покончим с этим.       Уголки рта Стайлза дергаются вверх, однако он берет себя в руки и лишь кивает в ответ; затем он закрывает глаза, протягиваясь глубоко, глубоко вовнутрь к самой своей сути, где магия скручивается и всплескивается, дабы встретить его. Он чувствует ее острый мощный край, всегда движущийся и циркулирующий, текучий и бесплотный одновременно — и Стайлз вытягивает его наружу и наверх. Вверх, вверх, вверх, пока она не заполнит все его существо, пока она не опалит нервы и не кольнет за мышцы, зудя под кожей, когда татуировки загораются жаром. Она колеблется, стремясь вырваться на свободу и разгуляться, но Стайлз сдерживает ее — держит ее крепко в границах, отмечающих само его существо. Когда она окончательно оседает, и Стайлз уверен, что его второй взгляд уже на месте, он дает Пустому маленький толчок через их взаимосвязь. Секунду спустя тьма за веками светлеет, а температура подскакивает, когда демон поджигает масляный круг своим лисьим пламенем.       Теперь же осталось сделать лишь одну вещь.       Когда он открывает глаза, комната полна переплетающихся красок, ярких и также пастельных, одних насыщенных, других призрачных, создавая видение, которое не похоже ни на что другое, что Стайлз когда-либо видел. И его взгляд приобретает такой невероятно острый край, и он уже может ясно видеть сверхъестественные ауры своих друзей — аура Пустого — блестящая бездна ночного неба, полная звезд и, как всегда, пленительная, — однако ни одна из них не является той, на которой он должен сфокусироваться. Та самая находится прямо перед ним, намного сильнее, чем Стайлз ожидал: дымчатая и наполненная огнем, даже если более тусклая, чем у остальных — словно цербер отодвинут, или, возможно, спит. Но что наиболее шокирует, так это то, что в тот самый момент, когда Стайлз пересекается с глазами Джордана, аура адской гончей возгорается, яркая и жаркая, и оказывается прямиком спереди, когда зеленая радужная оболочка заполняется пламенем. Вся поза Джордана меняется, выпрямляется и замирает, а лицо его становится совершенно пустым. — Искра, — приветствует он сдержанным голосом, словно полного почтения, — большая честь. Чего ты требуешь от меня?       Стайлз настолько поражен, что практически вырывается из свего второго зрения, и только благодаря прохладному спокойствию, протекающему по их взаимосвязи, он способен удержать свою магию ровной. Оперативно моргая, он поднимает взгляд на Пустого, когда растерянность плавает во всей его сущности. Пустой только выгибает одну бровь и наклоняет подборок вниз, жестом говоря Стайлзу просто продолжай, щенок выглядит довольно дружелюбным. Во всем этом шоке слова пролетают прямо мимо головы Стайлза. — Эм, привет? Приятно познакомиться? — неловко пробует Стайлз, когда он поворачивается обратно к церберу. Тот не отвечает, и на секунду он не представляет, что делать, однако Пустой слегка подталкивает, шелестя «ближе к делу», и Стайлз прочищает глотку, выпрямляя спину, пересекаясь с огненными глазами вновь. — Я знаю, что ты сражался со Зверем эти последние несколько недель. Или я ошибаюсь?       Цербер остается бесстрастным, но появляется всплеск в его энергии. — Да, — подтверждает он. — Он — угроза для сверхъестественного мира и его баланса, — а потом, впервые, он демонстрирует какую-то эмоцию: едва заметно хмурит брови Джордана. — Ты не согласен, Искра? — Нет, нет, нет, я согласен, согласен, — спешит Стайлз дать ответ: похоже, нет смысла ходить вокруг да около. — На самом деле я хочу твоей помощи, чтобы одолеть его. Нам нужно отделить его от человека, в которого он вселился, прежде чем Зверь вспомнит свою личность и избавится от того человека. Если нам удастся сделать это, как считаешь, ты сможешь уничтожить его? Когда Зверь будет самим собой?       Стайлз немного ненавидит себя за формулировку, но, похоже, адская гончая понимает, о чем он говорит. Тем не менее, с воздухом, застрявшим в легких, Стайлз ждет ответа, не решаясь надеяться — однако цербер размышляет лишь короткое мгновение, затем решительно кивает. — С твоей помощь, я уверен, что смогу.       Снова моргая, Стайлз отклоняется назад, подняв брови в удивлении. Кажется, что все это прошло гораздо легче, хотя его магия не возражает, вполне довольная в грудной клетке, пусть и до сих пор любопытная насчет цербера. Это также слегка разочаровывающе, хотя Стайлз не собирается заглядывать готовому стражу в рот. — Хорошо, отлично! — восклицает он, хлопнув в ладоши, прежде чем осознает, что есть еще одна вещь, про которую он почти забыл. И самая важная из всех. — Но еще один момент перед этим.       Цербер с готовностью отвечает. — Что тебе нужно, Искра?       Стайлз собирает свои нервы и вкладывает всю волю в свои слова. — Ты пользуешься моим другом в качестве сосуда. И ты берешь контроль без разрешения... по факту, ты взял его в качестве сосуда без разрешения. Джордан не заслуживает такого, он должен знать об этом, и более того — он должен иметь право голоса в этом. И сначала ты должен получить его согласие. — Я спас своему хозяину жизнь, — голос цербера остается тем же: сдержанным и незатронутым. — Да, и теперь ты гость в его теле и разуме, — Стайлз полностью понимает, насколько ироничной вся ситуация является, но он не может позволить этому отвлечь себя — особенно с учетом того, как цербер, кажется, совершенно игнорирует или не понимает, что он имеет в виду. Время для серьезных пушек, в таком случае. Так что Стайлз опирается на постоянство взаимосвязи, на расслабленную уверенность Пустого, и его магия вспыхивает в ответ. — Я уверен, что смогу вытащить тебя и прогнать, если ты не согласишься хотя бы попробовать уладить это между вами двумя.       Это заставляет цербера задуматься. — Что ты желаешь, чтобы я сделал тогда, Искра? — Э, полагаю, просто поговори с ним? Найди способ взаимодействовать или сливаться, если это то, чего Джордан хотел бы. Но не делай ничего, на что он не согласится. Сперва поговори об этом. Сейчас тоже было бы лучше всего. — Будет сделано, — беспрепятственно соглашается цербер, затем он закрывает глаза Джордана и полностью замирает.       Когда Стайлз как следует фокусируется на нем, он все еще чувствует, как тот отступает, и энергия Джордана утихомиривается, немного ближе к поверхности, но ничего не происходит. Тишина опускается на комнату, и его магия затихает, похоже довольная тем, что цербер и его хозяин заняты. — Окей, ита-а-ак… Думаю, это все?       Его второе зрение отступает, теперь оно больше не нужно, и все кажется довольно спокойным, чтобы Стайлз решил просто оставить это Джордану и церберу. Огненное сверхъестественное выглядело послушным, и Джордан точно может справиться сам — Стайлз будет держать часть своего магического внимания на парочке, просто чтобы быть в безопасности, но он, собственно, условно надеется, что его вмешательство не понадобится. — И… что теперь? — задает вопрос Скотт, смотря между все еще горящим кругом, неподвижным Джорданом в центре и Стайлзом, пока он встает. — Я думаю, что они беседу беседуют в данный момент, так что нам просто нужно подождать, пока они не закончат. Цербер не кажется слишком враждебным, поэтому все должно быть окей, — Стайлз пожимает плечами, обнаруживая, что Пустой уже растянулся на диване, и тут же обращает свои шаги в ту сторону. — Я уверен, что они разберутся с этим, — единственное, что он добавляет, или, вернее, бросает через плечо, как запоздалую мысль, вся тревога и весь стресс уже ушли перед лицом того, как легко все прошло. И тот факт, что его магия совершенно довольная, откладывает любое волнение, которое он мог до сих пор иметь.       Стая мнется на месте, но Стайлз игнорирует их всех, кусая губы, чтобы остановить себя от улыбки из-за того, как взгляд Пустого выжигает его; темные глаза демона полуприкрыты, а весь его язык тела один из тех, как у пантер, лениво лежащей в ожидании. Когда Стайлз достигает дивана, он падает прямо к боку демона с тяжким выдохом, вжимаясь спиной в грудь Пустого и наклоняя голову, когда теплое дыхание путешествует по шее.       На данный момент Стайлз давно перестал заботиться о том, что остальные подумают о них — сейчас он собирается использовать присутствие Пустого столько, сколько захочет, и в любом виде, который захочет. Поэтому, когда рука обвивается вокруг его плеч, а ладонь ложится на руну на его грудине, он лишь жмется теснее.

***

      Не занимает много времени, прежде чем Джордан и цербер, похоже, приходят к взаимопониманию, но между тем все они находят способы развлечь себя — некоторые более неспокойные, чем другие. И пока Стайлз беззаботно обнимается с Пустым, именно Кира наконец-то решается, колеблясь, подойти и сесть в противоположном углу дивана, Лидия следует за ней, устраиваясь на вершине подлокотника. Юная Кицунэ все еще выглядит напуганной, но ее первый шаг уже значит многое — и она постепенно расслабляется, пока они просто болтают о пустяках: школа, домашка и тому подобное, не затрагивая ничего слишком серьезного. Стайлзу так и хотелось спросить Киру насчет ее тренировок, однако у него было такое чувство, что с Пустым за своей спиной она была бы слишком нервозной, чтобы даже попробовать поговорить об этом. Да и демон не был в настроении делиться по этому поводу тоже, постоянно твердя, что настоящий прогресс придет намного позже, что она была чересчур нестабильна и конфликтует со своим духом. И все же Стайлз не мог не гордиться немного, что она сдержала свое слово после того первого дня, практически неделю назад.       Пустой был жестоким в попытках сломить ее тогда, доводя Киру до края ее выносливости, пока это не стало слишком, а ее дух лисы не взял вверх. Он понял, что Пустой делал это умышленно, испытывая молодую Кицунэ, которую он должен обучать. Было это лишь для того, чтобы увидеть, стоит ли это вообще его времени, или же у Пустого были куда более глубокие мотивы, кроме этого, Стайлз не мог быть слишком уверен, если не считать того факта, что Пустой всегда, в любом случае, рассматривал больше, чем просто одну точку зрения.       В тот день, когда огненно-оранжевая аура превзошла над ней, и Кира попыталась напасть с яростным криком на своих губах, Пустой стоял спокойно, и все раскрытое присутствие ауры его лисьего духа вспыхнуло вокруг него, словно капля ночи посреди дня. Мурашки проходятся по Стайлзу каждый раз, когда он вспоминает это — и совсем не только от страха. И хотя был светлый полдень, а солнце высоко стояло в небе, в тот момент Заповедник, казалось, погрузился в глубокую ночь — аура ли́са вокруг Пустого выглядела почти той же самой, как та, которую Стайлз видит своим вторым зрением. Глубочайшие тени, скрутившиеся воедино в мощные хвосты, кусочек ночного неба, заключенный внутри них, белесый яркий лисий огонь, сверкавший как молния и пламень.       Достаточно просто сказать, что дух Киры был моментально подчинен.       Пустой скрыл свою лисью ауру сразу после того, как Кира вернулась к своим чувствам, и Стайлзу было бы немного стыдно признаться, как сильно он сокрушался по этому внутри собственного разума — раскаленное свернувшееся напряжение под пупком заставляло его чисто прокусить губу. Это, конечно же, было бесплодной попыткой с его стороны — попытаться спрятать свою реакцию; не тогда, когда Пустой не возражал против того, чтобы она проявилась позже лишь для него — и поддразнивание определенно того стоило.       Маленький резкий укол за границами осознания его магии сразу же вырывает его из раздумья к настоящему и движению внутри пентаграммы.       Оборачиваясь к ней, Стайлз ловит тот самый момент, когда Джордан потихоньку начинает шевелиться, возвращаясь к себе, и задувает до сих пор горящее пламя одной простой мыслью. На секунду Стайлз снова подтягивает свое второе зрение, дабы проверить то, что его магия может выявить, и она обнаруживает то, что аура цербера кажется гораздо более присутствующей и мягко расположенной за аурой Джордана.       Мягко улыбаясь самому себе, Стайлз встает и идет разрушить оба круга и деактивировать пентаграмму, чтобы Джордан мог безопасно выйти. — Прошу, скажи мне, что вы двое все уладили, иначе моя уверенность в свершении ритуалов будет эффективно уничтожена и сожжена, — шутит он, при этом всем бегло и внимательно осматривая Джордана, просто чтобы быть уверенным.       Джордан все еще выглядит немного дизориентированным, однако он непоколебим, когда встает и кивает. — Да, полагаю, что так. У нас как бы… — его брови хмурятся, пока он подыскивает подходящие слова. — Типа открытого канала сейчас? Я могу чувствовать и говорить с ним, но он… Скорее дремлющий, думаю. Намного тише, чем я ожидал, честно говоря.       Стайлз не может не посмеяться, переживания улеглись. — Ну что ж, тогда добро пожаловать в клуб «обладателей раздражающего голоса в голове». Хотя, похоже, тебе дается это легко, что — несправедливо.       Он не ожидает тихого фырканья Пустого, но звук и чувство этого такое же поощрение, как и всегда. — Что-то не слышал, чтобы ты жаловался, дорогой, — тонко замечает демон этим хрипловатым тембром в своем голосе, который заставляет мурашки пробежаться по спине Стайлза.       Он лишь ухмыляется, стараясь заставить румянец сгинуть, прежде чем обернуться обратно к Джордану. — Что ж, в любом случае, хорошо, что тебе удалось уладить это с ним. Но, должен сказать, говорить с ним ощущалось немного странно. — Если не считать всего этого «большая честь познакомиться с тобой, Искра» и странное почтение в уравновешенном тоне адской гончей, это до сих пор звенело чуть неестественно для Стайлза.       Джордан кивает, брови слегка нахмурены на его лбу. — Да, цербер… не очень разговорчив, я полагаю. Он был весьма прямолинеен и точен, и… как-то наивен? — он покачивает головой чуть-чуть. — Не знаю, как объяснить это, но именно такое ощущение я от него получил. — Это неудивительно, если знаешь, что это очень юный цербер, — добавляет Пустой, полностью беззаботный и с ленивым равнодушием, привлекая внимание фактически всех своим вкладом, самодовольный засранец. — Серьезно? — задает вопрос Джордан, хотя он не кажется таким же удивленным, как некоторые из остальных. — Откуда ты знаешь?       Пустой не смотрит на него, когда дает ответ, будто незаинтересованный. — Он пока еще не особо имеет собственное самосознание. Вот почему он искал активного живого хозяина — в противном случае его слишком быстро опознали бы, что он такое.       Стайлз моргает от ленивого отношения Пустого, чутка шокированный, что он делится своим знанием так свободно сейчас — но, быть может, это из-за того, что оно не жизненно важное и, ну, Стайлз определенно ценит это очень сильно. Узнавать что-то больше всегда заставляло его быть чрезвычайно взволнованным и жаждущим всего, что он мог узнать об этом. То, что демон делает это, чтобы он чувствовал себя лучше, — тоже приятная мысль. — Сколько ему лет, как думаешь? — сознание Стайлза уже жужжит от вариантов.       Пустой негромко гортанно мычит. — Скорее всего он появился с тем взрывом.       И Стайлз громко смеется. — Похоже, ты застрял вместе со щенком, Джордан. Удачи тебе с этим, — фыркает он, похлопывая помощника шерифа по плечу. Но Джордан улыбается, маленькая искра появляется в его зеленых глазах. — Это не слишком-то плохо, — говорит он, пожимая плечами. — Для меня точно лучше древних демонов.       Это так неожиданно и так странно идеально, что Стайлз ахает, а потом разражается смехом, складываясь пополам и хватаясь двумя руками за живот; ему даже не нужно смотреть, чтобы знать, что мрачное сощуренное выражение появляется на лице Пустого. Однако это просто вот так — укол раздражения, прищуренный взгляд и теплое веселье, которое только Стайлз может чувствовать, и когда он окончательно успокаивается, также смотрит в глубину взора демона. Последующий жар, скользящий по их взаимосвязи и накапливающийся в его нутре, такой же темный — такое же обещание, как и угроза, — будоражащий глубоко, глубоко в его сущности, где трепетно-теплое чувство извивается во внимании. Очень хорошо, что заглушающие руны в его спальне работают так прекрасно.       Именно тогда он чувствует еще одно присутствие, пересекающее чары — два, на самом деле. Одно уже знакомое, оставшийся отпечаток со временем, когда он взломал щиты вокруг дома Стайлза, и другое, которое, Стайлз уверен, что знает, но не может вспомнить прямо сейчас. Оба они имеют затаенное чувство неправильно, что трется рядом с его магией в неуютном смысле, разжигая ее гнев. — Тео привел компанию, — говорит он остальным и занимает себя уборкой после ритуала.       Масло уже выгорело, даже и следа от него не осталось на полу, и Стайлз проводит такое же со смесью пепла рябины, избавляясь от каждого ее следа, не оставляя улик — он бы не хотел навредить месту, даже если бóльшую часть времени оно остается пустым.       Тео и Хейден входят как раз в тот момент, когда он размышляет над тем, как убрать пентаграмму. — Мы слишком рано? — кто-то спрашивает, звуча как Хейден, когда она движется через лофт, наверное, чтоб присоединиться к Лиаму. — Лишь немного, — вежливо отвечает Скотт, — Сатоми и Бретт должны быть здесь скоро. Устраивайтесь поудобнее, это может занять некоторое время, когда мы начнем.       Стайлз предоставляет им только короткий кивок, полностью игнорируя долгий взгляд Тео, и снова сосредотачивается на пентаграмме. Она уже деактивирована, но все еще значительно нарисована на полу — он мог бы, вероятно, сжечь ее тоже, однако это не… ощущается правильным. Хмуря брови, Стайлз приседает на одно колено и прижимает кончики пальцев к линиям, его магия жужжит маленькими искрами по коже. Позволяя ей затопить его чувства еще раз, Стайлз вливает ее в краску, заставляет пентаграмму раскрошиться и распасться на частички, чтобы медленно испариться в воздухе с пряным, травянистым запахом, который, кажется, имеет странное свойство озона, как перед бурей. Когда его веки с трепетом открываются, и он смотрит вниз под кончики пальцев: пентаграмма пропала, а пол не имеет никаких признаков того, что что-то вообще произошло. Удовлетворенный, Стайлз встает на ноги и замечает, что все взгляды устремлены на него. — Что? — морщит он лоб, едва ли удерживаясь, чтоб не покраснеть от теплого удовольствия, сосредоточенного в грудной клетке. — Ничего, — отвечает Скотт, улыбка расплывается на его губах, — это было очень круто. — Эм, спасибо? — он не очень знает, что еще сказать, испытывая неловкость перед лицом искреннего комплимента его бывшего лучшего друга, однако очередной толчок магии спасает его от того, как вся ситуация могла бы продолжить обостряться.       Очередной прорыв в его чарах, двое из новоприбывших сразу же дают ему впечатление о волках, сильное и мощное, с уверенной связью между альфой и бетой — Сатоми и Бретт, конечно же, — хотя с ними есть еще одно; то, которое заставляет его магию вздыматься и содрогаться, которое ползает по чувствам с неправильно, неправильно, неправильно, как химеры, только намного более злобное и заполняющее его узнаваемым ужасом. Кровь бежит от обостренной магии, гневной и требующей действий, однако, пока он моргает, Стайлз осознает, что оно, на самом деле, не настолько сильное. Это лишь отголосок, словно оставшийся отпечаток, но то, как его магия отреагировала, — он довольно хорошо знает, чтобы больше не обращать на сие внимание.       Интерес Пустого скользит по их взаимосвязи, и они обмениваются настороженными взглядами; это успокаивает: что им даже не нужны слова, чтоб взаимодействовать сейчас, что демон знает и доверяет Стайлзу, дабы принять его волнение всерьез. Ничего больше не изменяется в его поведении, но оголенные нервы Стайлза разглаживаются, превращаясь в фоновый гул благодаря уверенности в том, что Пустой есть у него за спиной, что он настороже и готов ко всему, что может случиться. Что, если бы Стайлз застыл или же не был достаточно быстр, Пустой будет здесь со всем арсеналом своей силы. И Стайлз не может отрицать этого — это действительно заставляло его почувствовать себя абсолютно несокрушимым.       Мгновениями позже Сатоми проходит через дверь, Бретт идет следом близко к ее плечу — и Мейсон заходит прямо за ними.       Сердце Стайлза ухает совсем до желудка; застывший комок отягощает с тяжелом ужасом, и его биение затихает на секунду, которая ощущается словно вечностью. След, который уловили его чары, густой вокруг Мейсона, делая его жизнерадостную ауру мутной и мрачной с чувством неправильно, которое сильно раздражает Стайлза. Любопытный взгляд Пустого через связь холодный и спокойный — ни слов, ни чувств, — и самое большее, что он, вероятно, дал этому, — наклон головы, если бы Стайлз обернулся посмотреть. Но он застыл, подобно своему сердцу, наблюдая за тем, как они заходят, а стая поднимается.       Пока происходит обмен приветствиями, Стайлз достает телефон и отправляет короткое сообщение.       ~мелисса, вы в больнице? пж проверьте медицинскую карту мейсона на какие-нибудь патологии, как можно быстрее, пж, пж, пж~       К счастью, ответ приходит сразу же, прежде чем волки проходят даже половину приветствий — Мелисса, должно быть, заметила его нервозность через текст.       ~В больнице, а что? Что-то случилось?~       ~ничего, пока нет. Он с нами, но у меня плохое чувство. Пж, просто проверьте ее и дайте мне знать~       ~Хорошо, будем надеяться, что я не пожалею об этом~       Стайлз отправляет ей стену из благодарностей, затем убирает телефон в карман и шагает ближе к Лиаму и Хейден. Скотт все еще разговаривает с Сатоми, а остальные слушают, но Стайлз склоняется к парочке и все равно понижает голос, махая Малии, чтобы она тоже услышала: у нее хорошие инстинкты и внимание, и он не рискует. — Мне нужно, чтоб вы понаблюдали за Мейсоном. Не говорите ему, просто наблюдайте за ним. Ему нельзя улизнуть, хорошо? — Зачем? Что-то не так? — Лиам моментально настораживается, все тело и голос излучают нервозность.       Стайлз совсем не может винить его, однако не будет никакой пользы держать паренька таким напряженным, поэтому он качает головой, оглядываясь назад, где Мейсон, похоже, пытается завязать беседу с Пустым. У демона приподнята одна бровь и, в остальном, безэмоциональное выражение лица, но Стайлз может сказать, что его слегка забавляет энтузиазм Мейсона. Вся сцена выглядела бы забавной, если бы не грызущее волнение в животе — зато, по крайней мере, демон пристально следит за Мейсоном; он гораздо более бдительный, чем его поза или равнодушное поведение могли бы вообще предположить. — Я не знаю, — наконец-то отвечает Стайлз, — просто следите за ним. Будем надеяться, я узнаю, в чем дело, прежде чем мы закончим тут.       Малия и Хейден имеют идентичную хмурость на лицах, но они кивают, пока Лиам все еще борется со своим волнением: Малия — с большей готовностью, разумом переключившись на новую задачу, а Хейден — с нарастающей настороженностью. Стайлз мог видеть беспокойство, скрытое под этим, ясное как день — он не уверен, что эти двое хорошие друзья, но, быть может, есть большее, чем он предполагает, — и все же теперь он может быть уверен, что они будут внимательно наблюдать за Мейсоном. — Стайлз? — голос Скотта захватывает его внимание с другого конца комнаты, и Стайлз оборачивается, откладывая свои переживания на потом. У альфы присутствует крохотная хмурость на бровях, однако она быстро счищается — словно замечая действие Стайлза или отгоняя собственное подозрение. — Ты готов? — Да, да, мы можем начинать.       Он идет встать поближе к колонне, на которую опирался Пустой несколькими моментами ранее, вероятно, чтобы скрыться от воодушевления Мейсона и остальных членов стаи, пришедшей сесть на диване. Когда все усаживаются и фокусируются на нем, Стайлз сцепляет ладони, собирая собственное разбросанное сознание во что-то целостное — и постоянный ручеек прохладного успокоения, идущий по связи, определенно помогает. — Ладненько, все — волки, обычные люди и всевозможные сверхлюди тоже, — вот план.       Стайлз практически закончил излагать все и доводить план до конца с Сатоми, когда его телефон дает сигнал. Жестикулируя Скотту, чтобы тот взял на себя контроль, он достает мобильник с сердцем, тяжело бьющимся о ребра, и почти проглатывает собственный язык, когда читает, что там написано.       ~Стайлз, парень съел своего близнеца в утробе матери. У него ДВА НАБОРА ДНК~       Заглавные буквы неожиданные, однако это лишь прибивает гвоздем то, чего Стайлз боялся — и волнение Мелиссы, которое излучается от сообщения, так же ясно, как если бы она стояла прямо рядом с ним.       Выпуская долгий объемный выдох, Стайлз закрывает глаза на мимолетное мгновение, стараясь обуздать всплеск ужаса, который только что затопил его легкие — почти как будто чувство было постоянным гудением в груди с тех пор, как почувствовал, как Мейсон пересек чары, а теперь оно возросло в сотни, сжимая, словно веревка вокруг горла. Когда он наконец-то собирает свою колеблющуюся волю, первое, что Стайлз делает, — обменивается быстрым взглядом с Пустым. Темные глаза демона мрачные, хотя спокойные и уверенные — не похоже, чтобы его это волновало, совсем, и Стайлз знает это, но все равно принимает из этого силы. — Мейсон, — его голос раздается в воздухе, когда Стайлз поворачивается посмотреть на подростка, вся комната впадает в совершенную тишину, — у тебя есть какие-нибудь пробелы в памяти? Например, недавно?       Мейсон моргает, пораженно, и пожимает плечами с коротким смешком. Это еще больше нервирует, чем Стайлзу хотелось бы услышать. — Нет, не думаю так, а что? — Никаких потерянных периодов времени? Вспышек постороннего присутствия, возможно, чего-то… необычного, — размышляет Пустой, глаза чуть прищурены, а голова склонена набок. Будто подросток — не более чем диковинка, чтобы развлечь его на короткое время, но под этим внимание демона столь же остро, сколь и его клинок. — Нет, — повторяет Мейсон, но звучит он теперь неуверенно, его энергия зашкаливает от беспокойства и нервов, когда он переводит взгляд между ними. — Стайлз, что происходит?       Полное страха осознание окрашивает воздух, хотя оно по-прежнему отвергается большинством — и как бы Стайлз ни хотел сделать это тоже, он не может. Его магия слишком беспокойна, обнажающая свои зубы от неправильности, которая находится так близко, так глубоко, а слова из сообщения — изобличающие.       Тяжело сглатывая, он машет Мейсону, чтобы тот встал. — Иди-ка сюда. — Но… — Расслабься, я не собираюсь ничего с тобой делать, господи, — Стайлз закатывает глаза для пущей убедительности, убирая собственные чувства, чтобы он не спугнул его больше, чем уже напугал. — Мне просто нужно проверить кое-что, давай же.       Нерешительно, но Мейсон следует и ступает ближе к нему, но глаза не перестают метаться за его плечо, на Пустого. Стайлз вздыхает. — Он тоже не собирается с тобой ничего делать, — уверяет он и бросает взгляд назад к Пустому. И, конечно же, на губах того играет маленькая режущая улыбочка. — Ничего не обещаю, — отвечает Пустой, голос — смесь беспечности и наглого почти-мурлыканья.       Стайлз прищуривает глаза, смотря на демона, удерживая его взгляд секунду, но, когда он чувствует, как Мейсон шевелится перед ним, отрывается от взгляда Пустого. В любом случае, сейчас не время для этого — Стайлз ставит Мейсона на место, чтобы он мог хотя бы попробовать и сделать это быстро. — Ладно, просто смотри мне в глаза и не отворачивайся.       Стайлз ждет, пока Мейсон не последует его словам, и когда он убеждается, что тот не собирается все испортить, обменявшись короткими кивками, Стайлз тянется к своей магии в третий раз за сегодня, вытягивая ее вверх, вверх, вверх, пока она не закроет ему взор, а комната не омоется всеми новыми цветами. Разумеется, именно в этот самый момент, когда глаза Стайлза мерцают ярким золотом, а его магия вздымается, Мейсон отшатывается, когда его карие глаза изменяются, превращаясь в ледяной и бело-голубой. Вся его аура возгорается — неправильно, неправильно, неправильно! — смертью, разложением и кровью; энергия, которую Стайлз уже встречал однажды и не смог бы уже забыть, даже если бы попытался. Она рассеивается так же скоро, как и вспыхнула к жизни, но этого достаточно. Теперь он уверен — как бы сильно ему ни хотелось ошибиться.       Комната заполнена могильной тишиной, такой же густой, как и смоленной, тяжкой и некомфортной, почти вибрирующей от всего понимания того, что этот маленький эксперимент только что показал. С сердцем, тяжелым и застывшим в животе, Стайлз позволяет своему второму зрению пропасть. И когда он смотрит на Мейсона, лицо паренька полно неверующего разрушения, на грани паники. — Мне жаль, — единственное, что Стайлз может сказать сейчас, полностью потерянный в том, что делать. Это не так, как должно было произойти. Не вот так…       Короткие, задыхающиеся вздохи Мейсона наполняют безмолвие, небольшое дрожание начинается в кончиках его пальцев. Через некоторое время оно поднимется, распространится по всему телу. Стайлз мог видеть, как это происходит почти в замедленной съемки; на окраинах его зрения Лиам и еще несколько других готовы вмешаться. Хорошо, пареньку они будут нужны.       Рядом со Стайлзом Пустой смещается, и негромкое хмыканье покидает его глотку. — Что ж, это будет весело.

***

      Найти врунишку Ужасных Докторов оказывается куда легче, чем ожидалось — опять же, может, он просто жаждет испытания там, где оно ему не встретится. С его силой, вернувшейся с полным потенциалом и всеми трюками в кармане, раскрытие их логова становится чуть ли не смехотворной задачей. И они наверняка не расчитывали кого-то со способностями, противодействующими их защитам, или не ожидали, что кто-либо просто найдет их, что делало это еще смешнее.       Маленький сарай в Заповеднике выглядит неприметным снаружи, просто старая, брошенная, унылая маленькая штуковина, однако подвал демонстрирует тайную лабораторию, настолько банально, насколько это возможно, с пробирками, механизмами и всем оборудованием, которое понадобилось бы безумным людским ученым для их экспериментов. Это имеет свою собственную эстетику, полагает он, но интерьер оставляет желать лучшего — не то чтобы Пустой находится здесь, чтоб осуждать их отсутствие вкуса. По крайней мере, не только за этим.       Скрывшись в лучшей из своих иллюзий, он занимает время, обследуя подвал, пока Ужасные Доктора работают над тем или иным, заполняя воздух своими механическими сбоящими звуками. С некоторым разочарованием — хотя не сильным, изначально ожидать многого не стоило — Пустой не находит ничего интересного, возможно, за исключением большого резервуара, который удерживает старого альфу оборотня. Плавая в вязкой зеленой субстанции, волк выглядит почти мертвым, державшийся в бессознательном состоянии, которое препятствует тому вырваться наружу — или проснуться, если уж на то пошло. Это неожиданно, если не сказать больше — и что-то насчет этого трется о чувства Пустого в внезапно дурном предчувствии; нечто, или некто, кажется, следует за этим: волк или Ужасные Доктора, или все они; сила сверхъестественного мира, которую он бы предпочел избежать. Не такая большая угроза для него, но она могла бы серьезно заслонить его веселье — и он не очень-то рассчитывает на то, что Стайлз обратит свое внимание на что-то другое. Не сейчас, по крайней мере. Впрочем он может позаботиться об этом позже, это не кажется таким же давящим, как их нынешнее затруднительное положение.       Подходя встать посредине помещения, где в поле его зрения находятся три Доктора, Пустой неспешно сбрасывает свое сокрытие, слой за слоем, пока его присутствие не станет заметным, и они все не обернутся к нему. Замешательство наравне с настороженностью, хотя Доктора кажутся столь же любопытными. — Должен сказать, что я разочарован, — начинает он, сцепив руки и наклонив голову набок. — Я ожидал, что будет сложнее найти вас и еще труднее — попасть вовнутрь. И все же, вот он я — и никто из вас вообще не заметил меня, — позволяя губам изогнуться лишь слегка в одном уголке, он впитывает настороженность и тревогу, которые поднимаются в воздухе. — Мне интересно, что же это значит для вас. Ничего хорошего, безусловно.       Ужасные Доктора переглядываются между собой — двое позади, по крайней мере, обмениваются взглядами, прежде чем посмотреть на того, кто стоит спереди, на того, в котором сам Пустой больше всего заинтересован. — И зачем ты здесь, лис? — спрашивает лидер, разумно пытаясь сначала поговорить. И, наконец, понимает, просто с кем они разговаривают — еще не до конца, нет, но все же. Это хорошо для них. Может быть.       Пустой низко мычит в горле, лениво шагая в сторону, когда начинает обходить по кругу Докторов. — Мы знаем, в кого вы вселили Зверя, — раскрывает он, равнодушно и без какой-либо умышленности, чрезвычайно наслаждаясь всплеском хаотичной энергии вокруг, смеси удивления, тревоги и интриги (и страха). — Мы также знаем, как разобраться с ним, — останавливаясь справа от Докторов и чуть склонив голову, Пустой кривит едва заметную улыбку в ухмылке. — Мне кажется, что вы в крайне трудном положении в данный момент.       И вот тогда их решимость ломается.       Неестественное, механическое подобие силы, которой Доктора владеют — если ее вообще можно назвать силой самой по себе, — растет вокруг этих троих, потрескивая над снаряжением, которое они носят и используют, чтобы направлять ее, однако они либо по глупости забыли с кем именно они столкнулись, либо на самом деле не осознают этого вообще. В любом случае, Пустой наблюдает за происходящим с отстраненным удовольствием.       Доктора пробуют свои обычные тактики, работая с электромагнитными полями и частотами, будто у них отсутствует воображение или быстрая изобразительность, чтобы придумать что-нибудь новое на месте, и это, разумеется, бесполезно против него. Каждая атака проскальзывает прямиком мимо Пустого, а каждая иллюзия, что они хотят наложить на себя, через них становится еще легче смотреть, не говоря уже о тех, которые они пытаются наложить на него — словно у них вообще получилось бы. Поэтому Пустой стоит на месте с улыбкой на губах, ожидая, пока они не заметят, пока они не засомневаются, пока они не остановятся и не застынут в шоке, пока возникающий раздор и хаос не созреют в воздухе. И когда они, в конце концов, замирают, наконец-то обращая внимание и, наверное, даже понимая, кто, по факту, стоит во главе этой ситуации, Пустой выпускает негромкий смешок. — Должен сказать, люди та-а-а-кие забавные. Вы действительно думали, что ваши дешевые трюки сработали бы на мне? Это мило. — Ухмылка становится жестокой, он прослеживает за тем, чтобы они увидели, как его глаза вспыхивают, как тени вьются вокруг него, как его сила возгорается, и страх, который он получает в ответ, о-о, такой сладкий. — Теперь же, позвольте мне показать вам, как это делается…       Не двигая даже и мускулом, он протягивается к остаточной ауре механической силы Докторов в воздухе. Она неестественная и немного раздражает его чувства, однако полезна для подпитки собственной — и обращает на людей. Распространяя собственные иллюзии, он внедряет их прямиком в три сознания — прорываясь прямо сквозь складки бесчеловечных, наработанных годами, приобретенных мертвой технологией, дабы достигнуть мягкой ткани базовых инстинктов, которые не могли быть полностью стертыми. Более юная, менее опытная ногицунэ, возможно, была бы слишком слаба, чтобы свершить такой трюк на более, чем одном разуме, но для Пустого играть на этих базовых инстинктах, этих самых человеческих страхах, — самая простая вещь в мире. Он вытягивает их из глубин их подсознания, где они по-прежнему существуют даже после годов без особой человечности, затем подпитывает ими свои иллюзии и заточает в ловушку каждого Доктора в свой личный ад: преследуемые и разрываемые на части, удерживаемые и разрезаемые, обращенные в один из своих собственных экспериментов; они, обращенные против своих создателей. И за одним примечательным исключением: давая то, чего желают остатки души и сердца этого конкретного Доктора — только для того, чтобы забрать это прочь. Снова и снова, и снова.       Их приглушенные крики раздаются в воздухе, запыхавшиеся, глючные и искаженные, пропитанные болью, страхом и отчаянием. Пустой впитывает все это, откровенный в наслаждении, которое это приносит ему, в том, как его сила питается этим, в том, насколько мощнее это делает его. Если бы хвосты были материальны, они покачивались бы в удовлетворении, искрясь белесым лисьим огнем всюду вокруг.       Наклоняя голову и двигая плечами, Пустой позволяет этому происходить так долго, пока это утоляет голод и развлекает наблюдением. В его иллюзиях время протекает по-иному — что для него является минутами, превращает кошмары Докторов в часы, — поэтому любой эффект усиливается, копится, но это неизбежно становится скучно. Пустой может быть терпеливым, если захочет, однако ему это не нужно сейчас — взамен он решает вырвать одного из них из иллюзии. Того, с кем он поистине хочет поговорить, того, кто только что наблюдал за тем, как его возлюбленного отнимали от него раз за разом. Очень жестокий вид пыток; определенно любимый.       Обрывая вопли остальных двоих простым барьером, Пустой приседает на одно колено пред Доктором, изо всех сил поднимающего себя в сидячее положение, с трудом опирающегося на дрожащие руки.       Пустой просто смотрит на него какое-то время, губы немного скривлены в одном уголке, и удостоверяется, что внимание человека полностью на нем. — Я знаю, зачем ты делаешь это, — начинает он, голос практически нежный, почти… ласковый, однако его улыбка совсем не такая. — Ты можешь говорить мне все, что хочешь, про совершенное зло, продавая эту глупую историю своим сообщникам, но я знаю твою истинную причину, — разрешая себе остановиться здесь, Пустой прислушивается к тяжелым, шумным вдохам Доктора, наблюдает за ужесточением плеча, за сжатием кулака. Его губы дергаются, совсем немного, а веки опускаются до полуприкрытых. — Должно быть, это так болезненно. Следовать, служить, класть свою жизнь, но при этом никогда не быть признанным более, чем простой пешкой. Любить и надеяться на большее. Даже сейчас, со знанием, что это может стать подвигом, что это окончательно отнимает твою жизнь, ты так желаешь отдать ее, просто чтобы вернуть его. Без шанса на то, чего желает твое сердце.       Доктор трясется, хаотичная смесь потрясения и страха, и почему-то все еще живой надежды — болезненной, мучительной надежды на то, чего он не может иметь — заполняет спертый сухой воздух подвала, погружаясь под шкуру Пустого с восхитительной мощью. Голос человека практически сокрушен в том, что его сбоящий механический тембр позволяет. — Откуда...?       Пустой даже не сдерживает улыбку, чтобы та не изогнулась выше, острее. Самодовольная, как назвал бы ее Стайлз. — Я следил за тобой немного, ну, знаешь, все те годы назад. Я просто не мог не заметить, а твои боль и раздор хорошо питали меня в то время — сейчас же, впрочем, у меня полностью новое восхищение в твоем существовании. — Его глаза обводят дрожащего человека, нарочито медленно, и он позволяет лицу смягчиться, позволяет голосу понизиться до более плавного, мягкого тона. — Видишь ли, я совсем недавно встретил того особенного человека, и которого я искал так долго… Очень долго…       Его последние слова выходят почти как шепот, но именно тогда Пустой ожесточается, от голоса до глаз — и человек застывает в ответ. Прекрасно. — Как ты можешь представить, мне нет дела до многого другого. А он очень, очень близок к тому, чтобы склониться ко мне, мне просто нужно дать ему… Последний маленький толчок, — он делает короткую паузу здесь, последним взглядом оглядывая человека, оценивающим и холодным, прежде чем он встает на ноги. — Я сделаю тебе предложение, — Пустой делает шаг назад и выгибает одну бровь. — Ты хочешь услышать его?       Именно тогда он освобождает других, рассеивая свои иллюзии от их слабых разумов, однако его собственное внимание остается направленным на того, кто пред ним. Того, кто борется с решением, которое Пустой поставил перед ним — не то чтобы есть много вариантов того, как это могло закончиться. И человек, по крайней мере, осознает это: атмосфера смирения, перемешанного с решительностью, окружает его, и несколько мгновений спустя он не разочаровывает. — Мы… заинтересованы. В сотрудничестве с тобой, лис.       И когда остальные окончательно приходят к своим чувствам, когда все их внимание сосредотачивается на нем вновь, губы Пустого изгибаются в безжалостную улыбку. — Замечательно. Давайте послушаем его тогда, не так ли?

***

      Стайлз по-прежнему спит, когда он возвращается. Полуприкрытый беспорядочно разброшенным одеялом, а голова практически полностью под подушкой, вся эта оголенная кожа выставлена на всеобщее обозрение, дабы полакомиться. Руны, ползущие вверх по левой руке Стайлза, и зачатки дерева, которые нарисовал сам Пустой, создают чудесный контраст на бледных плоскостях спины Стайлза, серебряное сияние луны углубляют каждую тень и каждый изгиб его сладкого мальчика. И как же он сладок, в самом деле.       Улыбка приходит незвано, утягивая уголок его губ, пока он наблюдает за необычайно спокойным видом Стайлза; плечи опускаются и поднимаются с каждым ровным вдохом. Его сны все еще опустошенные и темные, такие же, какими они были, когда Пустой ушел, вызвав их, чтобы Стайлз не проснулся без него в постели. Дорогой, кажется, всегда чувствует, когда его нет рядом, словно расстояние делает его беспокойными настолько, чтобы предупредить об отсутствии Пустого — даже затягивание или перекрытие связи не работало полностью. А связь… что ж. Пустой никогда не смог бы предсказать, насколько сильной и насколько быстро она вырастет; стремление заклеймить, спариться, становится почти постоянной струйкой желания в отдаленных уголках сознания. Укус сам по себе является уже фактически формальностью, вишенкой на торте, и ничего не остановит его от овладения Стайлзом для себя, не тогда, когда сладкий сам хочет этого так сильно. И, о, он хочет.       Пустой даже не двигался еще, а этих праздных мыслей достаточно, чтобы заставить его зубы болеть: тупая боль — раздражающее, пусть и приятное чувство, напоминание о том, что еще впереди. Они уже становятся острее, когда он пробегается по ним языком, испуская долгий выдох, чтобы остановить себя от последования за этой нитью. Слишком легко впасть в это чувство, нужду, желание, которое он по-настоящему не чувствовал в своей долгой жизни до этого момента, пока этот сладкий мальчик с неизмеримой силой не раскрыл его игру и не оказался более чем достойной парой.       Его взгляд скользит по всему Стайлзу, когда он облизывает губы, избавляясь от одежды, дабы заползти под одеяло, и как раз в тот момент его милый мальчик шевелится из-за движения на кровати. В ту же секунду, как он может, Пустой обхватывает руками талию Стайлза, приближая его, чтобы они были вровень друг к другу — спина к груди, плоть к плоти, — и он может вжаться носом в изгиб шеи Стайлза. Его собственный запах до сих пор сильный, уже такой укорененный с ароматом Стайлза, что это доставляет удовольствие очень первобытной, очень собственнической части него, но он все равно усиливает его. — Пустой? — мямлит Стайлз, голова возникает из-под подушки, когда он дергается немного набок, но не пытается повернуться, нет, вместо этого его тело инстинктивно выгибается ближе к объятию.       Прижимаясь бедрами к идеальной маленькой попке Стайлза, Пустой вдавливает низкий рык в длинную линию шеи Стайлза, так очаровательно обнаженную для него. Слои одежды, все еще разделяющие их, раздражают, однако небольшой разбитый вздох, что срывается с пухлых губ Стайлза, более чем возмещает это — скалясь острыми зубами, он прокрадывается рукой под подушкой Стайлза и смыкает пальцы вокруг этого прелестного горла. И он не пытается помешать когтям заостриться, не тогда, когда он чувствует запинку дыхания под ними; острые кончики задевают бледную кожу достаточно, чтобы уколоть, но осторожно, чтобы не погрузить чересчур глубоко. Его самоконтроль уже висит на тоненьком волоске, ему не нужно напрягать его еще больше сейчас. Нет, он подождет. Того идеального момента, когда Стайлз будет умолять об укусе. А он будет, скоро.       Дорогой реагирует так восхитительно на него, что это воистину удивляет Пустого, как же ему до сих пор удается сохранять свой рассудок. Изгибая так совершенно спину к телу Пустого, пальцами обхватывая его запястья подрагивающей хваткой, Стайлз тяжело выдыхает славными, маленькими вздохами, уже такой нетерпеливый и возбужденный. Пустой ничего не может поделать с собственной ухмылкой, многозначительно вдавливая свой ноющий член в задницу Стайлза, держа своего милого неподвижно уверенным захватом на его худом бедре. Сладкий стон, что он получает в ответ, столь же прекрасный, сколь и жаркое чувство, сворачивающееся в собственном паху, пульсирующее в такт с языками раскаленного до бела удовольствия, просачивающегося через их насыщенную взаимосвязь.       Это такое дивное открытие.       В постели со Стайлзом, медленно, сантиметр за сантиметром, стягивая шелковые штаны для сна с бедер Стайлза, Пустой уже не может представить себя, живущего без этого. И физическое наслаждение, которое никогда не интересовало его раньше — оно могло быть полезным, но оно было мимолетным и неудовлетворительным перед лицом того, насколько помпезным хаос может быть, — сейчас, впрочем, сейчас его челюсть ломит от глубочайшей жажды отметить, укусить, боль сочится сквозь зажатые мышцы и толкает его еще теснее к податливому телу Стайлза. И, ох, как ревностно Стайлз следует каждому его движению, стараясь потереться в ответ об него с этими маленькими ахами, окрашивающими его очаровательные губки. Как он мог обездолить их теперь?       Обвиваясь пальцами вокруг пульсирующего члена Стайлза, он двигает рукой неспешными, целенаправленными поглаживаниями, восхищенный тем, как Стайлз извивается и постанывает в его объятии. Вдыхая запах, который уже туманит разум Пустого, он проскальзывает ближе через их взаимосвязь — осторожно держа Стайлза на краю сна: то замутненное, туманное состояние, которое делает удовольствие еще более сильным и приятным. Несмотря на все это, он проводит след острых укусов по шее Стайлза, вниз к плечу — глубокие синяки, которые останутся на несколько часов. И разве все это не более сладостно, что Стайлз мог бы исцелить их, но в то же время неосознанно выбирает держать их на виду.       Вонзая когти чуть глубже в шею Стайлза, Пустой утыкается носом ему за ухом и наслаждается тем, как сбивается дыхание под пальцами. — Если бы ты только знал, котенок… — мурлычет он, сознательно понижая тон до тех пор, пока тот не становится чуть больше, чем рычание, — …как сильно я хочу укусить тебя прямо сейчас. Впиться своими зубами в твою миленькую маленькую шейку.       Стайлз сотрясается в его руках, проходящая через все тело дрожь захлестывает дурманящее желание, которое уже пропитывает воздух, пока Стайлз едва ли не трется своей задницей о ноющий стояк Пустого так превосходно — он убеждается, что прижимается ближе, перекатывая свои бедра до тех пор, пока член идеально не вписывается между половинок Стайлза. Это не делает такого многого для него, однако его также не особо волнует это; по крайней мере, до того, пока он не сможет заклеймить Стайлза и почувствовать, как тот кончает на его узле.       Этой мысли хватает, чтобы обратить жар в венах в чуть более неистовый, чуть более отчаянный, и Пустой разрешает рукам сжаться, делает свои движения каплю быстрее, каплю жестче, проводя большим пальцем по сочащемуся предэкуляту, размазывая его под пальцами. Порочно разбитый стон Стайлза разжигает огонь в его собственном нутре. — Держу пари, ты бы так красиво спел бы для меня, — он вдавливает свои рычащие, тяжело выдохнутые слова Стайлзу в ухо, никогда не насыщаясь тем, как его дорогой плавится от этих пошлых мелочей. — Но ты уже это делаешь, не так ли? Такие очаровательные, прелестные звуки, только для меня. И только от моей руки тоже. — Сжимая ее демонстративно на основании члена Стайлза, он хрипло хихикает от задушенного аха, прежде чем возобновляет свой темп: грубый и жесткий, лишь на грани слишком, как раз такой, каким Стайлз никогда не может насытиться. О, как много еще он мог бы дать Стайлзу. Если только… — Готов поспорить, ты будешь кричать, когда я наконец-то трахну тебя, — и он двигает бедрами снова, зубами захватывая плоть на шее Стайлза, пока его ствол так упоительно тащится по коже Стайлза, воздух окрашен вздохами Стайлза. — Уже не можешь насытиться моими пальцами, не правда ли? Ты будешь кричать до боли, умоляя о большем. — Пожалуйста, — задушенный голос Стайлза заставляет сами его нервы гореть.       Укус, которым он вжимается в продолговатую дугу шеи Стайлза, гранича на краю слишком глубоко, его приглушенный рык практически перекрывает пронзительный стон Стайлза, когда тот изливается полностью Пустому в ладонь и на собственный живот, извиваясь и дрожа в руках Пустого, пока удовольствие накатывает волнами. Оно вибрирует, пульсирует и насыщает их взаимосвязь, абсолютно восхитительное в своей крепости порочного удовольствия.       С небольшой неожиданностью Пустой обнаруживает собственный пик рядом с пиком Стайлза, однако он был слишком занят своим дорогим и попыткой не погрузить зубы чересчур глубоко, что едва ли замечает. Оргазм Стайлза, должно быть, забрал и его с собой потом — что удивляет, учитывая, что они не спарены. Пока. Зато это больше доказательство того, насколько сильной их связь уже стала.       Удостоверяясь, что Стайлз отошел от своего экстаза, он очищает их быстро и действенно своей отброшенной рубашкой, прежде чем отшвырнуть ее и натянуть одеяло повыше — Стайлз до сих дрожит немного, когда Пустой наконец-то притягивает его поближе к груди, вдыхая сладкий, удовлетворенный и сытый аромат глубоко в легкие. — Ты снова ушел, — упрекает Стайлз, милашка, хотя слабо и приглушенно, и Стайлз вздрагивает под его ладонью, когда он растопыривает пальцы на теплой коже живота Стайлза. — Только на момент, солнышко. Ты же знаешь, что я не оставил бы тебя, не так ли?       Стайлз съеживается у него в руках, волна эмоций циркулирует на его конце взаимосвязи, и Пустой прижимается поцелуем в шею Стайлза, в синяк, который он только что сделал. Улыбка очевидна на его губах — такая же очевидная, как и румянец на лице Стайлза, который он не может видеть в данный момент, но знает слишком хорошо. — Все равно ушел, — ворчит Стайлз, но его ладони опускаются на ладони Пустого и притягивают его руки ближе, пока прижимается спиной. Солнышко уже вновь полусонный, хотя все равно спрашивает: — И где ты был вообще?       Пустой выпускает тихое, едва слышимое хмыканье — то, из которого, как он знает, Стайлз принимал утешение. — Просто привожу некоторые планы в действие, — просто отвечает он, удобно устраиваясь напротив спины Стайлза.       И Стайлз принимает его слова с собственным маленьким хмыком — очаровательный, едва бодрствующий звук, — прежде чем тут же провалиться обратно в сон. Пустой сжимает руки, лишь чуточку сильнее, и с улыбкой, играющей на губах, он настраивается на собственный отдых.