Look into the Abyss

      Учитывая все, что произошло за эти прошедшие несколько часов, Стайлз должен быть утомленным — зевающим, перетаскивающим конечности, и наполовину отуманенным от всей энергии, которую он потратил, но вместо этого каждая клеточка в его теле гудит: от магии, до сих пор оживленной в венах, от того, как глаза Пустого ни разу не покидают его спину — темные, тяжелые, полные решимости, — и, особенно, от фантомного воспоминания о тех плавящих кости поцелуях. Голодных и глубоких, настойчивых, горящих и медленных, пока огонь бушевал лишь в нескольких шагах, когда стая наткнулась и собралась, смотрела — боль, облегчение, шок пронизывали воздух, но отдаленные, настолько отдаленные, что незначительные перед лицом этих бледных губ, скользивших по его собственным, перед телом, прижатом к нему, перед тем, как сильно Стайлз жаждал большего и как ему надоело ждать; бояться, уклоняться, лишать себя того, чего хотел, что он мог иметь. Он имел в виду это, всего несколькими моментами позже, прижатый к машине — Стайлз имел это в виду всей своей душой. И это произойдет сегодня ночью.       Его кровь поет, маленькие искорки осознания пляшут на коже Стайлза и поднимают мурашки на шее там, где, как он уверен, взгляд Пустого сосредоточен больше всего. Горячая дрожь, пробегающая по телу от мысли, даже не удивительна в данный момент; она скручивает напряжение у основания позвоночника еще туже, восхитительно и нетерпеливо, и присутствие Пустого за спиной почти ощущается как ласка сама по себе. Запах предвкушения, смешанного с раскаленным до бела желанием, насыщает воздух между ними еще до того, как они совсем заходят в спальню Стайлза, отягощенный пряностью, жаром и желанием; Стайлзу с трудом удается обойти Пустого и вместо этого повернуться к своему шкафу.       Он успевает лишь открыть его, прежде чем Пустой прижимается к спине, руки вокруг талии, ладони на животе. Но, что неожиданно, тот факт, что объятие лишено всего жара и настойчивости от прежнего — оно непринужденное, свободное даже, и когда Пустой утыкается носом в его шею, разделение запахом скорее для того, чтобы успокоить, нежели возбудить, медленное перетаскивание кожи по коже. Прикосновение, горячее дыхание над горлом все равно заставляют Стайлза задрожать, однако теплое заверение и утешение разворачивают некоторое тугое напряжение в груди.       Выпуская продолжительный вздох, Стайлз льнет спиной к демону и позволяет глазам закрыться, просто на мгновение. Его сердце до сих пор бурно колотится перед ребрами, тяжелое от веса его решения, а кровь горячо бежит по венам в нервном волнении, но, когда Пустой тихо мурлычет рядом с шеей — вибрация мягкая и божественная на фоне спины, — Стайлз понимает, что никогда не был более уверен в чем-либо в своей жизни. — Развернешься для меня, любимый? — просит Пустой шепотом, рот нежный над его пульсом, и Стайлз совершенно не ловит жалкий звук, который вырывается из горла: Пустой никогда не использовал это.       Отпуская ручку шкафа, за которую он неосознанно держался, Стайлз медленно делает то, как демон и просил, едва способен встретиться с его полуприкрытым взглядом; он заставляет его тяжело сглотнуть, но он также более теплый, нежели жаркий, в этот раз. И когда он прижимается к груди Пустого, демон протягивает руку вверх, чтобы бережно обхватить его щеку. — Я говорил тебе, — начинает Пустой, куда более серьезно, чем ожидалось, вызывая вспышку замешательства в сознании Стайлза, пока тот не продолжает с… — ничего не произойдет, если ты сам не захочешь этого. Я остаюсь верен своему слову, и я очень надеюсь, что ты все еще уверен в этом. — Да, да, конечно я уверен, — заверяет Стайлз, замешательство растворяется в пламенном заверении, и руки сжимаются на грудной клетке Пустого. — Я не сомневаюсь в тебе, не теперь. И я… я не сомневался бы, никогда, — он немного возится со словами, язык выглядывает провести по нижней губе в новом всплеске нервозности, но он не позволяет себе отвести глаза от серьезного взгляда Пустого.       Демон наблюдает за ним долгое мгновение, глаза внимательные и острые в том образе, который Стайлз познал так близко, такой, который всегда вынуждает его снова и снова осознавать, просто, насколько далеким от человека Пустой на самом деле является — и это тоже успокаивает, когда Пустой, наконец, находит то, что он искал, и смягчается, большим пальцем легонько поглаживая по щеке Стайлза. — Хорошо, — единственное, что произносит он, притягивая Стайлза ближе рукой вокруг его талии. Пустой прижимается носом к носу Стайлза, их лбы покоятся друг на друге, нежный и ласковый, каким он бывает только между ними двоими, затем его негромкий голос снова вибрирует: — Что не так тогда, лисенок? — Ничего. Ничего, мне просто… — он немного поеживается, бегло пробегаясь пальцами вниз по груди Пустого, пока собственное дыхание колеблется. — Нужен момент, наверное. Так что я, э, я пойду приму душ, ладно?       Жуя нижнюю губу, Стайлз подглядывает за Пустым сквозь ресницы, чутка застенчиво. Не то чтобы он собирается передумать, или что это будет иметь вообще какое-то отличие, но… Его сердце практически готово проломиться через грудину, а его разум сплошь рассеян, неспособный сформировать ни одну мысль, и… Ну… Наверное, ему действительно просто нужен момент. Позволить этому осознаться, принять это, подготовить себя — буквально и фигурально, учитывая все обстоятельства.       Рука Пустого соскальзывает к горлу, пальцы проводят по коже Стайлза в плавной ласке, и он улыбается — маленький изгиб появляется на бледных губах, когда он хмыкает в той его самой манере, низко и практически как мурлыканье. — Полагаю, я не приглашен в этот раз, — поддразнивает он, нет ни следа недовольства или раздражения, и Стайлз выдыхает развеселенный вздох. — Ага, ну, это не очень было бы похоже на момент для меня с тобой там, не так ли? — Думаю, это справедливо, — мурчит Пустой, искривляя губы в полуухмылку, которая заставляет Стайлза чувствовать себя чуть слабее в коленях. Она быстро растворяется, впрочем, ладонь Пустого скользит обратно по шее Стайлза, чтобы с бережностью обхватить его челюсть. Он надавливает большим пальцем под нижней губой Стайлза, мягко прослеживая контур от середины до уголка, прежде чем оттягивает вниз, лишь слегка, лишь настолько, чтобы Стайлз приоткрыл рот и выдохнул дрожащий вздох. — Позволишь мне?       А Стайлз… Стайлз с трудом сдерживает скулеж, который пытается сбежать от него.       Тебе бы лучше сделать это, ты, засранец, думает он, хотя то, что покидает его рот, только слабое, колеблющееся: «Да…» А затем губы Пустого на его, вписываются так идеально, что Стайлз млеет напротив демона, мягкий, податливый и уговоренный открыться во многих смыслах, чем один: сердце, тело и душа.       Его колени настолько слабые, что только рука Пустого вокруг его талии удерживает Стайлза в вертикальном положении, и даже сквозь все его маленькие хныканья и стоны, Пустой остается непоколебимым — каждый укус, каждое движение языка, каждое нажатие и каждый толчок, — медленным, намеренным, глубоким; глубже и жестче, и более совершенно, чем кто-либо другой мог надеяться достичь. Когда он наконец-то отстраняется, Стайлз задыхающийся и у него почти кружится голова от этого, преследующий губы Пустого, пока его не останавливают рукой за подбородок. Пустой испускает веселый выдох, чуть ли не смешок вообще, а воздух пылко обдувает влажный рот Стайлза — Стайлзу требуется момент, прежде чем он вообще вспоминает, что именно он должен был делать сейчас. — Верно, — откашливается он, заливаясь ярким красным, и с неохотой выпрямляется, — душ, я… — тяжело сглатывая, Стайлз отступает назад и не обращает внимание на темный, темный взгляд Пустого, наполненный весельем и чем-то намного более… жарким. — Скоро вернусь, — и он едва в состоянии ухватить сменную одежду и сбежать в ванную, прежде чем он успеет передумать и броситься обратно к демону. Не сейчас.       Душ занимает у Стайлза одновременно и больше, и меньше времени, чем, вероятно, должно требовать. Он продолжает раскачиваться между приступами нервозности и возбуждения, желая выйти так скоро, как возможно, и в то же время оттянуть неминуемое — он хочет это, знает это в глубине, глубине души, лучше, чем что-либо еще когда-либо, и все же… и все же. Но, наверное, в этом-то и дело, то, как он желал это долгое время и может, наконец, получить это. Это почти кажется не вполне реальным.       Стайлз делает долгий вдох, наблюдая за тем, как вода закручивается в сливе. Он чистый настолько, насколько собирается быть, а его сердце вообще не замедлилось, однако нет ничего большего, что он может сделать, чтобы задержаться.       Его глаза мельком ложатся на маленькую баночку масла в кабинке, и Стайлзу приходится прикусить губу против скулежа, давящего на зубы — на фоне фантомного воспоминания о пальцах Пустого, которые разрабатывали и раскрывали его так восхитительно хорошо, что не хватало только его острых зубов на шее Стайлза, чтобы довести его. Чувство заставляет содрогаться тело, как ласка сама по себе, и, наконец, Стайлз вырубает воду, прежде чем выйти и вытереться.       Его движения становятся быстрыми и целенаправленными сейчас, напряжение тяжело и горячо свернулось под ложечкой; ему едва ли удается миновать прикосновения к своему быстро наполняющемуся члену, чтобы не ухудшить свою ситуацию. В этот момент кажется, что малейший ветерок заставит его кончить, а это… это может произойти только с руками Пустого на нем или голосом Пустого в ухе, или не произойти совсем; мысль заставляет Стайлза гореть лишь немного ярче, высоко на щеках и низко в бедрах.       Когда он, в основном, сух, Стайлз опускает взгляд на полотенце и мельком задумывается о том, чтобы полностью отказаться от одежды, но почему-то это не кажется правильным. Кроме того — есть что-то такое в раздевании друг друга в спешке довести себя до пика, и Стайлз не может сказать, что ему это не нравится — ему нравится, очень сильно.       Швыряя полотенце прочь, Стайлз хватает свои легкие спортивные штаны и простую, серую футболку, которая почти невероятно мягкая, и надевает их с лишь небольшой суетливостью; чудо, что он не нанес себе травму в процессе, хотя он не собирается быть неблагодарным. К тому времени, как он расправляет футболку на животе, его кровь гудит в предвкушении, а сердце стучится так быстро в грудной клетке, что чуть ли не перехватывает дыхание — и Стайлз прикусывает губы в едва подавляемой ухмылке. Последнюю вещь, которую он проверяет: руна в изгибе левой бедренной кости — новая, созданная специально для этой ночи; ему придется усовершенствовать ее немного еще, чтобы заставить ее работать постоянно, но на сегодня Стайлз уверен, что этого будет достаточно. Он не хочет, чтобы что-то мешало им, ни даже его тело, а магия более чем желает помочь ему в любом и каждом способе, который ему нужен.       Слегка ухмыляясь самому себе — головокружительное, горячо свернутое чувство в животе распространяется и струится через все тело, — Стайлз наконец-то закрывает ванную и ступает обратно в спальню — лишь для того, чтобы дыхание застряло прямо в легких.       В какой-то момент, пока он был в душе, на улице начался дождь, негромкое частое постукивание, которое служит мягким фоном для вспышки молнии и отдаленного грома; далекой, но в то же время довольно близкой, чтобы она освещала комнату, низкий рокот перекатывается несколькими секундами позже. А внутри, спальня Стайлза освещена лишь маленькими огоньками, плывущими и мелькающими в воздухе — большинство из них все еще серебристо-белесые, однако, когда один проносится мимо его плеча, некоторые из них становятся мягко золотистыми от собственной магии Стайлза, окрашивая все пространство в утонченную игру теней и света.       Стайлз закрывает дверь позади себя, даже не думая об этом, два раза легонько стукая по дверной раме там, где лежит его рука, просто чтобы убедиться, что все руны активны, потом его глаза наконец-то ускользают от плывущих огней, и ему приходится опереться спиной о дерево.       Пустой ожидает его — полусидя-полу-опираясь на стол в противоположном углу спальни, одна ступня на стуле, а его ноги раздвинуты, катана лежит на колене; острое острие отражает свет почти так же заманчиво, как демон. Его глаза устремлены на лезвие, одна рука проводит маленьким кусочком ткани по нему с плавными, четкими поглаживающими движениями, пока другая лежит на рукояти. Это выглядит почти ритуально: что-то такое в размахе и во взмахе ткани по металлу, неспешных и обдуманных — что-то в полуприкрытом взгляде и расслабленной позе Пустого, пока он чистит свое оружие, — посылая дрожь жара прямиком к бедрам Стайлза, скручиваясь внутри таза горячая и чуть ли не электрически.       Уперевшись спиной напротив двери, Стайлз стукает по дереву, только раз, и мягкий щелчок замка, скользящего на место, разрезает воздух практически так же громко, как выстрел — и, наконец, вынуждает Пустого поднять взгляд, прямо на его глаза.       Дыхание Стайлза запинается на выходе, тяжелый, нечеловеческий фокус взгляда демона смахивает все сознание начисто от всего, кроме Пустого — то, как он вдыхает, раздувая ноздри вокруг свежего запаха Стайлза, то, как его глаза прохаживаются, очень, очень медленно, вниз по телу Стайлза, вбирая в себя каждую линию и каждый изгиб, и каждую деталь, которую Стайлз не в состоянии был бы спрятать, даже если бы попытался; то, как воздух меж ними закручивается в нить энергии, полную предвкушения и напряжения — охотящийся хищник и его дорогая пара, застрявшая в безвыходном положении, прежде чем одно-единственное движение разбивает шаткое равновесие.       Стайлз выдыхает, продолжительно и дрожаще, когда взгляд Пустого возвращается встретиться с ним — и чистая, бездонная яма темного голода почти сносит Стайлза с ног. Словно демон был голоден в течение столетий, а Стайлз только что вручил ему пир — себя на серебряной тарелочке, созревшего и готового к принятию. Готового быть преследуемым и поглощаемым.       Нет способа обойти это теперь. Пустой наверняка не пропустил ни слабые колени Стайлза, ни его напряженную, пульсирующую эрекцию, едва ли скрываемую тонкими штанами. И когда Пустой выпрямляется, когда он отталкивается от стола, помещая самый кончик катаны в ее ножны, чистое вжиииик клинка, скользящего к себе домой, выстреливает прямиком в бедра Стайлза, и внезапная вспышка трепыхающегося наслаждения вырывает непристойное хныканье прямо из его глотки.       Он поистине не уверен, почему такое происходит, но звук этого, свист катаны, убираемой в ножны, и щелчок, с которым она останавливается внутри; вид этого, Пустого, держащего собственное оружие в самом точном и расслабленном движении, будто оно было укоренено в сути самого его существа; острый трепет этого, того, что все внимание Пустого сосредоточено на нем, пока металл отблескивает в мягком свете — все это извлекает Стайлза из горячего в абсолютно обжигающее так быстро, что у него начинает кружится голова; или, может, это лишь кровь знойно бежит чересчур быстро, чтобы его сердце могло справиться. Это было бы забавно, если бы он уже не был настолько возбужденным, что он едва ли может думать.       Пустой не отводит от него глаз ни на одно мгновение, когда он опускает, теперь уже в ножнах, клинок, каждое движение и звук будто связаны с телом Стайлза, мелкие горячие мурашки ползут туда-сюда по спине, пока он не задрожит на месте, почти готовый разорваться, если Пустой не подойдет прямо сюда в эту гребанную секунду и наконец-то, черт возьми, не прикоснется к нему, проклятый черт дери.       А потом — наконец, наконец, — руки Пустого свободны, а его голова наклонена вниз, ухмылка лишь начинает изгибаться по уголкам, а Стайлз выдыхает, совсем едва слышно: — Пустой…       …и Пустой на нем.       Заставляет его ноги раздвинуться одним коленом и бедром, идеально опустившихся между его, он прижимает Стайлза к двери всей жесткой длиной своего тела, крадя отчаянный высокий скулеж прямиком с языка Стайлза — и, как катана заставляла его гореть всего моментами ранее, резкий напор чувства доводит Стайлза сразу до грани через всего одну секунду.       Пустой толкается в него, как будто желая слиться прямиком с телом Стайлза — с грубой силой толкая его на целый дюйм вверх по двери грубой и вырывая из его рта стон, абсолютно достойный порно. Все медленное и обдуманное в их предыдущих поцелуях давно пропало — полностью дикая нужда и свирепый голод, рот Пустого практически зверский на его, язык и зубы делают губы Стайлза красноватыми и нежными.       Вскарабкиваясь, дабы найти какое-то подобие опоры, Стайлз цепляется за плечи Пустого, негромкие стонущие звуки скользят мимо его губ только для того, чтобы быть вылаканными требующим поцелуем Пустого. С одной рукой на загривке Стайлза, Пустой скользит другой вниз к задней части ляжки, и Стайлз с готовностью закидывает ее поверх бедра Пустого, глотая воздух, когда агрессивные, влажные поцелуи опускаются к горлу. Пальцы огибают изгиб его задницы, хватка довольно сильная, чтобы оставить синяки, а самые кончики впиваются между ягодиц — Стайлз выгибается, головой ударяясь об дверь с глухим стуком. Такими темпами он кончит еще до того, как Пустой вообще надлежащим образом прикоснется к нему, а Стайлз не допустит этого. — Пустой… — воет он снова, стараясь и проваливаясь не тереться своей пульсирующей эрекцией об бедро Пустого, чтобы почувствовать тяжелое давление члена Пустого еще более всецело. — Это то, чего ты хочешь Стайлз? — мурлычет Пустой, горячо и влажно прямо под ухом Стайлза. — Хочешь стать моим этой ночью, лисенок? Хочешь, чтобы я укусил, спарился и грубо трахнул тебя? — каждое второе слово перемежалось укусом, облизыванием, грязным поцелуем — а потом Пустой качает бедрами, пока его пальцы надавливают между половинками задницы Стайлза, едва ощутимое давление через одежду, и Стайлз подталкивается к прикосновению с развратным звуком. — Хочешь, чтобы я заклеймил тебя своей меткой, пока ты раскрыт на моем члене? Не так ли? Скажи мне, Стайлз, скажи мне, чего ты хочешь. — Да! — вздыхает Стайлз, так запыхавшись, что его голос едва ли больше пронзительного скулежа. — Да всему и на все… — с одной рукой на задней части шеи Пустого, Стайлз задевает короткие черные волосы и прижимается щекой к щеке Пустого с хриплым стоном, — …пожалуйста, Пустой, мне нужно это.       Пустой рычит, низко и опасно, всем телом раскачиваясь напротив Стайлза в самых лучших образах — но когда он двигается дальше, устраивая руки на бедрах Стайлза и вытягиваясь обвернуться вокруг горла — это медленнее, более точно и осознанно; и не менее намеренно. — Тебе не стоит вот так дразнить меня, маленький лисенок, — хрипит он рядом с ухом, прежде чем провести носом вниз по шее Стайлза; слова вибрируют почти как угроза, — ты реально испытываешь мое терпение. — Я серьезно это, — Стайлз звучит куда более твердо, чем он ожидал, подтягиваясь и изгибаясь напротив Пустого, пока у демона не останется выбора, кроме как посмотреть ему в глаза. — Я серьезно, я имею в виду это, — повторяет он, почти исступленно, почти позволяя границе отчаяние подкрасться, и он обимает лицо Пустого ладонями, превращаясь в демоне мягким и податливым. — Я хочу это, я хочу твой укус, я хочу… — втянув нижнюю губу под зубы, Стайлз соединяет их носы вместе, нежно и ласково, и смакует новый блеск в бездонном взгляде Пустого, — …я хочу стать твоей парой. — Стайлз…       Пустой издает звук в глубине глотки, нечто среднее между рыком и чем-то близким к вою, как он мог, вероятно, вести себя, как будто он пытается держаться за последние кусочки своего самоконтроля — или своего самообладания. И разве это не толчок уверенности. — Я серьезен, — закрепляет он, удерживая взгляд Пустого твердо и уверенно. — Я знаю, что это значит, я знаю, чего я хочу, и… И я хочу, чтобы ты дал мне этот парный укус. Сегодня ночью, или, клянусь, я вышвырну твой зад обратно под Неметон.       В течение, возможно, самой долгой секунды в жизни Стайлза, с сердцем, пытающимся выбиться начисто через ребра, Стайлз получает ни одной реакции, за исключением обсидиановых глаз, сверлящих дырку в нем с напряженностью достаточно сильной, чтобы поджечь его изнутри. И когда Стайлз уже почти, почти готов выпрыгнуть из шкуры, поскольку, о, боже, что, если… вся поза Пустого меняется, вся та агрессивная-напористая-напряженная энергия пропадает, и на ее место приходит эта абсолютно возмутительная, самоуверенная, самодовольная ухмылка, капающая в грехе и обещание, и… — О, мой сладкий, сладкий лисенок, — мурчит Пустой, проводя ловкими пальцами выше по бокам Стайлза и приходя в абсолютный восторг, когда Стайлз вздрагивает — роскошный, величественный тон ложится раскаленной лавой по его коже. — Ну разве ты не совершенная маленькая штучка…       И Стайлз, честное слово, хнычет, звук наполовину разбитый и похож на писк котенка, веки дрожат, практически совсем закрываются от жарких слов, написанных над его губами, достаточно близко, чтобы коснуться, но недостаточно, чтобы прикоснуться. И, быть может, есть еще, о чем они должны поговорить, еще слова, которые нужно сказать, но Стайлзу, пожалуй, плевать прямо сейчас — взамен он тянет Пустого за плечи и наклоняется поймать эти бледные губы.       Пустой немедленно толкается обратно в него, требуя рот Стайлза для собственного, как он делает всегда, снова и снова, будто это само его право — делать так. Будто он был создан именно для этого. Это стучится живо и горячо через мощную линию тела Пустого, каждый дюйм, прижатый рядом со Стайлзом и струящийся по связи с жаром, желанием и болью, которая такая глубинная, такая древняя, такая всеохватывающая, что он не может не застонать в губы Пустого, отдаваясь с каждым укусом, каждым толчком и притяжением, наслаждаясь тем, как язык Пустого скользит по его, вылизывает и утешает уже заживший укус, который на вкус ощущался медным, сладким, терпким и потрясающей вспышкой боли. Воздух в спальне становится жарким и тяжелым, пронизанным их запахами и нарастающей гранью пряности и похоти. Он проходит прямо в их головы, горячо сворачивается в их бедрах и тянет до тех пор, пока они не начинают отчаянно тереться друг об друга.       Стайлз задыхается, наконец, потом вновь, со стоном, когда Пустой перемещает свои острые зубы, а влажные губы возвращаются к шее Стайлза, лихорадочные и беспощадные. Это практически, практически то, по чему все тело и душа Стайлза плакали, и Стайлз не может заставить себя беспокоиться о чем-либо другом, чем пробраться руками под футболку и толстовку Пустого и притянуть. Притянуть, толкнуться и извиваться, пока демон не дарит рык, не отодвигается лишь настолько, чтобы сорвать ее, затем возвращает одолжение и чуть ли не уничтожает футболку Стайлза. Она едва снята, прежде чем руки Пустого соскальзывают вниз к задней части бедер Стайлза, и демон поднимает его, словно он весит не более чем пушинка — это так неожиданно горячо, что Стайлз полностью тупеет от этого, лишь достаточно связный, чтобы сжать ноги вокруг талии Пустого.       Он приглушает свое жалкое хныканье над щекой Пустого, прижимаясь к демону так близко, как физически возможно, даже не осознавая, что он потирается бедрами о твердый живот Пустого, содрогаясь от каждой вспышки трения и наслаждения. Пустой только посмеивается, руками разминая и лапая за задницу Стайлза на свое удовольствие. Стайлз даже не замечает, когда они поворачиваются в комнате и, прежде чем он успевает предвидеть это, чувствует, как весь его мир наклоняется.       Стайлз приземляется на кровать с весьма недостойным вскриком, у него есть лишь доля секунды, чтоб переориентироваться — и лишь доля еще, чтобы полюбоваться Пустым, стоящим на коленях прямо между его ног, — прежде чем появляется рука на его члене и рот на груди, и Стайлз бросает попытки сосредоточиться на чем-либо другом. — Пусто-ой, черт… — Стайлз выгибается на встречу прикосновению, к демону, парящему над ним, который оперся так, что он может только чувствовать, как губы и зубы Пустого смыкаются на его соске, а ладонь поглаживает пульсирующую эрекцию через уже намокшие штаны. — ПРОклятье, черт, пожалуйста, ну же, — тяжело дышит он, вскидывая бедра к ловким пальцам Пустого и выгибая спину над кроватью, — ну же, разберись с этим или я, нахрен, клянусь…       Его предложение сокращается вдвое, когда Пустой прикусывает. Глубоко. Достаточно глубоко, чтобы пустить кровь, два идеальных метки-полумесяца знаменуются вокруг ореола соска Стайлза, пока самая толстая, самая плоская часть его языка накрывает заостренный кончик.       Боль-удовольствие выстреливает прямиком в его член, и Стайлз взвывает, практически кончает прямо тут и тогда — и мог бы кончить, если бы не железная хватка, стискивающая его так сильно, что, он клянется, за веками взрываются звездочки. Хотя Пустой отстраняется довольно скоро — как только Стайлз отплывает от близкого края, — ладонью лаская, а губами касаясь маленькими поцелуями к груди, к черной руне, нарисованной поверх его сердца. — Такой нетерпеливый, не правда ли? — задумчиво произносит он, так, так наслажденно, каждое слово прижав рядом с сигилом, прежде чем он начинает размещать более мокрые, острые поцелуи на метке их взаимосвязи, втягивая до синяков кожу так агрессивно, что кажется, будто они могли бы остаться там навечно. Его голос полностью хриплый и грубый, когда он прижимается носом напротив засосов. — Такой нетерпеливый для меня.       Стайлз пыхтит, раздраженно извиваясь… — Просто трахни меня уже.       …и вскрикивает, когда Пустой ставит очередной укус до синяка — предупреждение, которое заставляет Стайлза гореть намного ярче. — Терпение, Стайлз, — упрекает он, словно это не он был на грани своего терпения всего моментами ранее, прежде чем он движется выше по телу Стайлза, и его голос опускается в низкое, греховное мурлыкание. — Ты будешь моим, лисенок, и я оттрахаю тебя жестко и грубо, и столько раз, сколько потребуется, пока ты не поймешь, кому ты принадлежишь, — Пустой прорыкивает это у Стайлза над горлом, и Стайлз краснеет так люто, что он может просто самопроизвольно воспламениться; то, как его член абсолютно плачет по вниманию — это тоже совсем другое дело. — Звучит хорошо для тебя, котенок? — Ага, — глотает он, ляжки сокращаются вокруг бедер Пустого, — да, более чем хорошо, идеально, давай же, Пустой, пожалуйста…       Острые, практически слишком острые зубы кусают его за шею, и Стайлз низко стонет, обнажая ее всю, пока голова зарывается снова в подушки. Он совершенно бесстыден в том, как, по сути, умоляет об этом, почти готов сделать что угодно, чтобы Пустой наконец-то разобрался с этим. Никакого места не осталось для стыда между ними, и Стайлз едва ли не хнычет, когда Пустой гладит его через штаны, мягкое прикосновение почти такое же ласковое, как и его слова. — Очень нетерпеливый, — раздумывает он, звук больше чувствовался, чем слышался, довольный и растянутый, прежде чем — наконец-то — Пустой двигается.       Поднимаясь и отталкиваясь от Стайлза одним плавным движением, Пустой с ленцой перетаскивает свой взгляд вниз телу Стайлза: оценивающе и так, так одобряюще. Его пальцы следуют за ним, неспешно и легко, как перышко, лишь для того, чтобы остановиться и подцепить изнутри за пояс спортивных штанов Стайлза. Пустой стягивает их, быстро и чисто, и не жалеет ни одного взгляда. Его глаза зафиксированы на полностью оголенном теле Стайлза, взгляд полуприкрытый и выжигающий призрачную дорожку по всей коже Стайлза, пока демон стоит у подножия кровати, совершенно не беспокоящийся ни о чем остальном, кроме зрелища пред ним. И дыхание Стайлза перехватывает, застряв где-то по пути из легких ко рту, когда он пытается не ерзать под этим темным, темным, голодным взором; растопленный мед, стекающий по его телу.       Наверное, это не должно вот так ощущаться, настолько опьяняюще, видеть такое желание, направленное на него, на Стайлза, но это самое лучшее, мать его, чувство и ему все равно, даже на то, что он упивается видом Пустого так же сильно. Может, это тоже немного похоже на мастурбацию, однако, что бы то ни было, то, как демон скалится, остро, самодовольно и игриво, явно слишком хорошо и греховно, чтобы не оценить это. Кончик его языка выглядывает между разлепленных губ, и Стайлз дрожит в предвкушении, опираясь на локти.       Не отводя глаза от Стайлза ни даже на долю секунды, Пустой тянется к своим обтягивающим, черным джинсам и медленно расстегивает пуговицу, затем молнию, затем подцепляет пальцами пояс и тащит их вниз по тазовым косточкам в самом не-нахрен-спешном и достойном дразнения темпе, который так нечестно чертовски изящный, уверенный и чересчур горячий, чтобы сдержать тот жалкий хнык Стайлза, застрявший в глотке. И он неспособен оторвать свой взгляд от медленно открывшейся гладкой кожи или от полностью твердого члена Пустого, чудесно изогнутого на фоне его живота, блестящей от предэкулята головки и одинокой капельки, стекающей по внушительной длине. Стайлз сглатывает, облизывая губы, пока рот заполняется свежей слюной; маленький клубок напряжения скручивается и распространяется под кожей — столь нервного, сколь и возбуждающего. У него никогда не было причин стесняться в этом конкретном месте, но сейчас это делает его чуточку напуганным — и тоже еще больше жаждущим.       Тело Пустого создано по подобию его собственного, однако на нем нет ни шрамов, ни других изъянов, чем родинки и веснушки, точно таких же, как и его собственные, и демон сильнее него, шире в плечах и груди, сужающиеся к тонкой талии — его член длинный, толстый и стоящий от внимания, лишь чуть отличается от его. Стайлз краснеет, ярко и горячо, когда мысль мелькает, что Пустой более чем способен изменить что-то или… ах, добавить немного побольше.       Демон дарит ему прямо-таки грязную ухмылку, словно он только что вырвал ту конкретную мысль из мозга Стайлза, и предоставляет ему еще момент — посмотреть, удивиться, желать и гореть, как никогда прежде. Его предвкушение настолько густое и медово-сладкое, что оно почти перекрывает запах свежей похоти и тяжелого секса в воздухе. Темные глаза Пустого томятся жаром, когда он плавно опускается на кровать, вставая на колени между раздвинутыми бедрами Стайлза, заключая его в ловушку одновременно своим телом и непоколебимым взглядом. Потом он наклоняется, и, наконец, черт возьми, наконец, двигается всем телом над телом Стайлза.       Они оба стонут, низко и сокрушенно, и Пустой прокусывает свой путь ко рту Стайлза, остро, собственнически и одичавши, вжимаясь в него и двигаясь меж бедер Стайлза, будто именно там ему и надлежит быть — раскачивая их вместе, кожа на коже, ни барьеров, ни стен не осталось, чтобы разделить их. Это даже не первый раз, однако он настолько иной сейчас, намного серьезнее и более значимый, стуча в обещании и страстью, и глубочайшей боли желания, которая наполняет воздух сладостью.       Стайлз ловит ртом воздух, пальцами впиваясь в бедра и поясницу Пустого, настолько захлестнутый ощущением прохладного тела демона, чуть ли не вжимающего его в постель, что едва ли отмечает, как Пустой тянется за чем-то, прежде чем снова двигается. Не имея даже шанса возразить, как Пустой широко раздвигает его ноги и вылизывает длинную полоску вверх на нижней стороне члена Стайлза плоскостью своего языка; тот практически выгибается над кроватью на задушенном вздохе.       Пустой хихикает, сволочь, звук, черт побери, вибрирует на члене Стайлза, а потом он всасывает головку, сильно, и Стайлз воет. Это длится лишь секунду, но все равно оставляет его ошеломленным. Демон смещается, чтобы укусить за бедренную косточку и подкладывает подушку Стайлзу под поясницу — дрожащий вздох сбегает из легких Стайлза, осознание того, как его подготавливают, погружается в мышцы с восхитительным предвкушением. Когда холодные, покрытые смазкой пальцы кружат над его ободком, медленно и целенаправленно, просто распространяя влагу вокруг, Стайлз вздрагивает.       Зубы и губы продолжают оставлять небольшие синяки на бедрах и ляжках, пока Пустой сгибает пальцы вокруг пульсирующего члена Стайлза, поглаживая в том же раздражающе неторопливом темпе, а его рука вдавливает Стайлза в матрас, чтоб тот не мог сделать ничего более, чем дернуться; этого почти достаточно, чтобы заставить Стайлза расплавиться.       Жар скручивается, извивается, в основании его позвоночника, вспыхивая каждый раз, когда Пустой нажимает почти так, почти туда, едва погружая кончик пальца мимо его ободка. — Все хорошо, лисенок? — хрипит Пустой, поднимая взгляд на него — как он устроился между бедер Стайлза: образ греха и секса то, — и Стайлз принимает вопрос за то, какой он есть, сглатывая через стеснение в глотке, затем кивает; Пустой скалится, изгиб ухмылки откровенно грязный. — Хорошо.       У Стайлза есть только секунда, чтобы упереться пятками, сжать ладони в кулаки в простынях, прежде чем он скулит от ощущения толкающегося вовнутрь пальца. Сначала один — медленно, мучительно медленно, сразу полностью без остановки; давление уже знакомое и желанное, лишь усиливает моток напряжения-жара-удовольствия в нутре, перед тем, как он отступает назад, назад, назад, практически полностью выходит. Пустой повторяет движение, второй, третий, четвертый раз, рука по-прежнему работает с членом ленивыми, свободными поглаживаниями, пока Стайлз не сдвигается против и к нему, стеная, еще, и следующий толчок — уже два, раздвигая, наконец, растягивая его еще больше открытым.       Это наращивает напряжение, наращивает давление, превращающееся в наслаждение, заставляет Стайлза выгибаться над кроватью в попытке не двигаться — вверх, к руке вокруг члена, или вниз, к тем длинным пальцам, раскрывающих его. Он может чувствовать острую ухмылку Пустого на бедре, издает звук в глубине горла, который обрывается в крик, когда пальцы демона сгибаются, надавливая и поднимая раскаленный до бела жар по всему его телу. Ноги Стайлза сжимаются, пытаясь сомкнуться и удержать давление внутри, однако плечи Пустого держат его широко и открыто.       Пылая от груди до корней волос, Стайлзу становится сразу же неловко, распутывая ладонь из простыней, чтобы попробовать прикрыть рот. Но Пустой быстро ловит его руку, резко щелкая языком. — Ничего подобного, — приказывает он, сощурив глаза, и возвращает руку Стайлза обратно на ее место, пока его пальцы продолжают толкаться, сгибаться и вытягивать больше хныканья. — Теперь, ты будешь хорошим котенком и подаришь мне все эти прекрасные маленькие звуки, будешь, Стайлз? — он тянется вверх, большим пальцем прослеживая нижнюю губу Стайлза, пока он облизывает собственную, и Стайлз бросает любые попытки не вскидывать бедра на пальцы Пустого, ведь этого недостаточно… — Да, да, окей, просто… пожалуйста, о, боже… — Не совсем, — выпускает смешок Пустой, соскальзывая ниже и возвращаясь к бедрам Стайлза, — но довольно близко.       А потом все связные мысли, которые у Стайлза до сих пор были, — просто — уходят, поскольку рот Пустого оказывается вокруг его члена, горячий и влажный, и лишь с намеком на зубы, пока он вбирает всю длину в себя и сосет. Стайлз стонет его имя, звук так близок к мольбе, насколько может быть, и он едва ли осознает, что одна его рука двинулась к волосам Пустого, но вибрирующий рык, что следует за этим, почти сразу доводит его до разрядки.       Он уже находится на том чудесном краю так долго; лихорадочный, стонущий, покачивающий бедрами и беззвучно умоляющий, просто, пожалуйста, пожалуйста, позволить ему, он так близко, так близко.       Его рука сжимает волосы Пустого, скручивается в простынях, и Стайлз почти готов умолять о реальном, когда он давится мольбой, тело становится напряженным.       Третий палец прижимается к его дырочке, неуклонно толкаясь вовнутрь, сгибающийся и растягивающий, а Пустой лениво кружит ртом над головкой члена, приникая языком в щелку, как раз когда пальцы потирают, прямо там, и Стайлз кричит, когда это опрокидывает его. Волна за волной, пульсируя, обжигая и сокращаясь во всех мышцах в самом безумно блаженном образе, пока Пустой продолжает выманивать это, поглаживая его в течение все этого времени, пока все медленно не отступает, а звуки, которые выходят из Стайлза, не становятся слабыми, вымученными.       Его член по-прежнему ноюще твердый, когда Пустой позволяет ему упасть на живот — благословите его магию за позволение сделать его рефрактерный период практически несуществующим, — облизывая губы со взглядом вожделения, который скручивает то слащавое, удовлетворенное чувство вернуться в взволнованное напряжение, так же, как и пальцы, все еще неумолимо раскрывающие Стайлза, посылая дрожащие шипы удовольствия по позвоночнику.       Без колебания Стайлз тянет за захват, которым он зарыт в волосах Пустого, вскарабкиваясь ухватить плечо демона и притянуть его выше. Впрочем Пустой, похоже, столь же нетерпеливый, следуя без подсказки, дабы встретить Стайлза в кусающем поцелуе, который имеет привкус спермы, оргазма и электричества, и Пустого, пока тот поедает наслаждение Стайлза прямиком из его рта. — Все еще уверен, что хочешь это, маленький лисенок? — спрашивает он напротив его губ, будто есть вообще шанс, что Стайлз отступит сейчас. — Черт, да, конечно, хочу — трахни меня уже, — Стайлз опускается бедрами на эти пальцы, пятна пляшут перед глазами, и вспоминает, скулит… — пожалуйста, Пустой, пожалуйста, спарься со мной, ну же, дай мне это, Пустой…       Он затыкает Стайлза поцелуем, который является обещанием, нетерпеливый, дикий и знающий, понимая, что именно делает Стайлз. И Стайлз отдает в ответ столько, сколько может, когда звуки до сих пор стараются вырваться из него, нуждающиеся, жаждущие и превращающиеся в протесты, когда Пустой выводит пальцы, разрывает поцелуй… — Такой жаждущий, — раздумывает он низким рычащим тоном, покусывая его за челюсть, — такой чертовски нуждающийся. Я знал: ты был создан для меня, Стайлз. Совершенный. Только для меня.       Стайлз дрожит, невзирая на себя, пойманный глазами Пустого, когда демон обхватывает его челюсть одной рукой и рассматривает его; взгляд слишком голодный, слишком нежный, слишком чертовски внимательный и раскаленный, чтобы справиться. Приподнимаясь на локте рядом с головой Стайлза, Пустой проводит рукой вниз по телу Стайлза — сжимаясь на горле, впиваясь в ключицы, касаясь поверх Тень-руны и кружась вокруг соска внутри его укуса-метки, прежде чем окончательно достигает бедра. Затем он снова наклоняется, и Стайлз перестает думать, захваченный губами и зубами, движениями языка и укусами, нечто теплое, неистовое и головокружительное разливается в груди, расширяясь, разбухая…       Пустой цепляет руку под ногу Стайлза, предплечьем прижавшись к задней части его ляжки, и хватается за бедро Стайлза, чтобы наклонить его вот так — потом он прижимает головку члена к покрытому смазкой колечку мышц Стайлза и толкается.       Челюсть Стайлза отпадает, рычание Пустого пропадает напротив его рта перед лицом того, как это чувствуется — всеохватывающее, болезненное ощущение растяжения полной открытости, медленного, целенаправленного и мучительного, обжигая, обжигая, обжигая, пока оно не граничит с болью, а возникающий всплеск наслаждения вытряхивает стон из приоткрытых губ Стайлза. Пустой неумолимый, толкаясь в Стайлза уверенными, короткими перекатами бедер, которые вытягивают маленькие хнычущие звуки из Стайлза и вызывают жгучие слезы на глазах.       Они оба тяжело дышат, когда бедра Пустого наконец-то прижимаются, плотно прилегая к его ягодицам, застыв телом от напряжения вокруг Стайлза, а пальцами впиваясь в его бедро с достаточной силой, чтобы оставить синяки — Стайлз не был бы против сохранить их.       Он выпускает судорожный выдох, смещая собственные руки, чтобы ухватиться за спину Пустого, когда демон начинает покусывать его за челюсть, горло; он двигает бедрами, лишь слегка, и громкий стон отзывается в них обоих.       Глаза Стайлза закрываются, и он берет секунду, чтобы просто… сосредоточиться на моменте, полностью и без сдержанности. Отметить вспышку молнии снаружи, проливающуюся в комнату яркостью и раскатом грома, постукивание сильного дождя на окне — жар тела Пустого над и вокруг него, внутри него, горячий и пульсирующий, острые зубы и мягкие губы на коже, легкая дрожь мышц демона, гул чистой силы и ненасытного едва сдерживаемого голода. Стайлз вздрагивает, вбирая в себя все это, вдыхая сладко-горько-головокружительный аромат Пустого, страсти, секса, удовольствия и спаривания, и… отпускает все это. Расслабляется, целиком обращаясь в это, все тело мягкое, податливое и готовое; нога закинута на бедро Пустого, ладони широко охватывают спину демона, а позвоночник изгибается вверх, вверх, вверх к своей паре, горло полностью выставлено.       Пустой смещается с протяжным, грохочущим рыком в груди, вылизывая уже покрасневший рот Стайлза, словно совсем ничего не может с собой поделать. И Стайлз с готовностью отвечает, с энтузиазмом, потому что он одержим поцелуями Пустого с того самого на сон-поляне; никогда не сможет насытиться ими, даже когда губы уже все нежные и истерзанные. Потерявшись в этом, он почти не замечает, пока сладкое, сладкое давление не скользит назад, практически целиком, заставляя его скулить от потери — а потом Пустой резко шлепает бедрами, и мир Стайлза едва не поворачивается вокруг своей оси.       Темп, который он задает с самого начала, грубый, жесткий и сотрясает сами кости Стайлза в самом восхитительном, головокружительном образе, лишая его всех чувств. Пустой вдалбливается в него с целеустремленным намерением, каждый поворот и толчок его бедер обдуманный и оглушительный с грязным шлепком над приглушенными звуками бури снаружи. И в первые несколько ошеломляющих моментов Стайлз может только пытаться и оставаться на плаву, покачивая бедрами в ответ настолько, насколько он может — растяжения, давления и трения члена Пустого внутри него абсолютно слишком много и в то же время совершенно недостаточно.       Стайлз стонет в рот Пустого — скорее давление к его полуоткрытым губам, чем полноценный поцелуй сейчас, — звук слабый и тонкий, и ответное рычание Пустого вновь вибрирует в нем с чистейшим жаром. Но он также сдвигается, притягивая одно колено выше по постели, ближе к бедру Стайлза, и это меняет угол совершенно так, давая Пустому больше преимущества вонзаться в Стайлзе немного сильнее, немного быстрее. Это едва ли не заставляет Стайлза потерять последние кусочки его тупого-от-наслаждения разума, хотя в то же время легкое движение, наконец, позволяет ему зацепиться своей голенью за бедром Пустого, упираясь пяткой в кровать более надежно — и трахнуть себя же об Пустого.       Стайлз взвывает, ощущение пробегается по всему телу, а Пустой стонет — полу-вздох-полу-стон — горячо на фоне губ Стайлза.       Они замирают, лишь на долю секунды, а потом Пустой хихикает — и подбирает темп настолько быстрый, что Стайлз остается ошеломленным, одну руку скрутив в подушке, а другой впиваясь в спину Пустого. Стоны, хрипы и задушенные хныканья выходят из его рта беспрерывно, поскольку Пустой и раньше был грубым и жестким, но сейчас он откровенно втрахивает Стайлза в матрас, скалясь остро и мрачно довольно. — Наслаждаешься, любимый? — мурлычет он в какой-то момент, воркуя и гранича с насмешкой, жесткие толчки вырывают стон за стоном из сорванной глотки Стайлза, практически сдвигающегося по кровати, если бы не железный захват, которым Пустой держит его бедро.       Стайлз выгибает спину, отчаянно пытаясь не потерять свою опору, как-то поддерживать зверский темп Пустого. — Очень… охренительно… смешно… — тяжело дыша, Стайлз напрягает бедра, все его мышцы таза сжимаются, и… его пятка соскальзывает. — А-а-а… черт, черт, Пустой…       Шлепок бедер Пустого об его задницу резкий и пошлый, дурманящий в том, как он отскакивает от стен, заполняя воздух еще большим головокружительным предвкушением — Стайлз сгорел бы от стыда, если бы уже не пылал, удовольствие так туго свернуто, что оно невыносимое. И Пустой ни разу не запинается, удерживая свой раздражающе точный угол — каждый толчок его бедер, каждое движение его члена заставляет Стайлза извиваться и стенать, и «пожалуйста, пожалуйста», «Тут, да, так», «Черт, пожа-алуйста…»       Он даже реально не замечает острой грани надвигающегося оргазма, пока Пустой не прослеживает рукой от его бедра весь путь, чтобы легко провести костяшками по ноющему члену Стайлза — и он практически кончает, давясь на всхлипе, когда Пустой останавливает его во второй раз суровой хваткой за основание. Глаза Стайлза щиплются, мокрые от невыплаканных слез — он трясется, когда Пустой замедляется, каждый мускул в теле дрожит от маленьких толчков, а наслаждение сразу переходит на грань болезненности. Пустой ловит его губы в нежный поцелуй, словно в знак извинения, затем убирает руку со щелчком языка. — Не так быстро, — упрекает он, медленно, целенаправленно перекатывает бедра длинными и сознательными толчками, которые, кажется, достигают самой сути Стайлза, ляжки того слабо подрагивают. Пальцы сгибаются под челюстью Стайлза, большой из них под его истерзанными губами, и Пустой заставляет Стайлза встретиться с его взглядом, заставляет его смотреть, как он наблюдает, нагло, за видом погибели Стайлза. — Ты кончишь на моем узле, милый, с моими зубами глубоко в твоей милой маленькой шейке. Ты кончишь от моего укуса, Стайлз, и от моего укуса только. Ты понимаешь?       Полночные глаза демона сверкают серебристым свечением глубоко изнутри, и Стайлз кивает, рьяно, стараясь сморгнуть муть, обрамляющую зрение; нуждающийся почувствовать, как зубы Пустого пронзаются через кожу сильнее, чем когда-либо раньше.       Хотя слова Пустого не совсем осознаются в полной мере, кроме одной ясной команды — потому что Стайлз близок, он так чертовски близок, но он не оканчивает… он не окончит, пока нет. Даже когда оно становится уже слишком многим, слишком всеохватывающим, удовольствие извивается чересчур превосходно горячо в его бедрах, он не позволит себе — и все же, в своей чрезмерности Стайлз не может насытиться, хочет большего. — Д-да, пожалуйста… — пыхтит он, задыхаясь, царапая спину Пустого и надеясь оставить царапины, которые останутся.       Пустой приподнимается с него, оперевшись на руку, бедрами обрушаясь на Стайлза глубоко и томно, как если бы у них было все время в мире. Его ладонь поднимается от бедра Стайлза к задней части ляжки, пальцы вписываются чуть под коленом и нажимают — таз Стайлза наклоняется, толчки Пустого смещаются, и все сразу трепетно-горячее наслаждение вспыхивает во всех мышцах Стайлза и приносит свежие слезы на глаза. Он задыхается, изгибаясь и не зная, должен ли он двигаться навстречу этому или от этого — настолько переполнено все ощущается, что кажется невозможным удержать себя от кувыркания над гранью. — Это то, чего ты хотел Стайлз? — низкий голос Пустого вибрирует, мурлычет, протяжно и горячо, полуприкрытые глаза сфокусированы на каждом крошечном изменении на лице Стайлза. — Чтобы я трахал тебя, раскрытого на моем члене? Заполнил тебя и повязал тебя полностью, лисенок, это то, чего ты хочешь?       Разум Стайлза разлетается, спотыкается о слова, которые, наконец, осознаются и… о, боже, что… — Потому что я собираюсь, Стайлз, сцепиться узлом с тобой, укусить и спариться с тобой, — Пустой снова наклоняется вниз, чтобы укусить Стайлза за губу, настолько резко, дабы пустить медную сладкую кровь и слизать ее, прежде чем ранка затягивается. Его дыхание обжигает влажный рот Стайлза, когда он прижимает их носы друг к другу. — Трахать тебя долго и хорошо, и столько раз, сколько потребуется, пока ты не научишься принимать ничего другого, кроме моего узла. Пока ты не останешься отчаянно нуждающимся в этом, всегда отчаянно нуждающимся во мне, в большем. Не так ли? — жаркое мурлыкание Пустого перемещается рядом с его ртом, челюстью, щекой, а острый взгляд никогда не покидает его лицо, пока Стайлз стонет, содрогается и желает, так много, всего, чего угодно. — Ты бы хотел это, котенок? Ты хочешь стать моей парой? — Да! Пожа-алуйста… — Стайлз чуть ли не рыдает, когда говорит это, так высоко на острой грани своего оргазма, и уже так долго, что все тело сокращается, пока толчки Пустого подталкивают его выше по кровати — и как-то, каким-то образом, кажется, словно его до сих пор раскрывают, больше и больше.       Пустой облизывает его открытые губы, поцелуй грязный и небрежный; полностью с языком и зубами — настолько тяжело они дышат. — Ты хочешь кончить, котенок, ты хочешь это? — Да, да, прошу, — он звучит так разбито, так сипло, таким нуждающимся, но ему нет дела, — я хочу это, хочу, пожалуйста…       Пустой рычит, глубоко, низко и собственнически, врезаясь в Стайлза с достаточной силой, чтобы сдвигать все его тело вверх по постели, втрахивая его в матрас грубыми, глубокими, зверскими взмахами в темпе таком охрененно прекрасном, что отправляет чувства Стайлза в исступление, однако этого все еще недостаточно. И Стайлз выстанывает свою нужду, скользя бедрами напротив бедер Пустого, так, как только может, только чтобы почувствовать... почувствовать, как нечто давит на ободок, увеличиваясь с каждым взмахом, который не полностью соединяется, лишь чуть менее поверхностно, чем до этого. Оно пульсирует и растягивает его немного больше каждый раз до тех, пока мозг Стайлза не спотыкается и не понимает — и внезапно Стайлзу нужно это внутри себя, целиком и полностью, и плотно зафиксировано. Пустой тянется вниз, пальцами впиваясь в мягкую плоть его задницы, и Стайлз вскрикивает, когда оно почти, почти проталкивается вовнутрь. Его следующий стон граничит со всхлипом, вырвавшимся глубоко изнутри его существа.       Чувство всесторонне отуманены, Стайлз едва ли даже осознает, что слезы стекают с его висков, что собственные руки скребут и оставляют глубокие царапины на спине Пустого, он так близко, ему нужно Это, оно прямо там, у края, и оно слишком, оно невыносимое, ему нужно больше, больше, еще, пожалуйста, да, Да…       Пустой обрушивается — целует его настолько медленно, глубоко и содержательно, что все остальное пропадает, лишь на этот миг. — Ты мой, Стайлз, — грохочет он, обещает, нежно над вялыми губами Стайлза, слова горячие между их дыханиями и обжигающее под его Тень-руной. — Мой. — Да, — клянется в этом Стайлз в ответ, полностью сотрясаясь от стальной дрожи, сжимая руки вокруг Пустого и выгибаясь к демону, чтобы обнажить длинную линию своей шеи, содрогаясь почти неистово, когда острые зубы Пустого останавливаются в изгибе между горлом и плечом. — Твой.       Пустой рычит, рукой раздвигая ягодицы Стайлза, и толкается — оно пропихивается, цепляется и фиксируется на месте, глубоко внутри Стайлза, узел, гребанный узел, набухает и набухает, и растягивает Стайлза широко и открыто, и полно, он так полон, — все его тело дергается, всхлипы застревают в легких, когда невероятная вспышка скручивающего пальцы ног жара проносится через все тело, — а потом зубы Пустого вонзаются в его шею…       …и зрение Стайлза белеет.       Это экстаз — и агония; боль, удовольствие и чистейшее яркое ощущение настолько пламенные и дикие, что тело Стайлза зависает, застывает от напряжения на долю секунды, прежде чем он валится в сотрясающийся, стонущий хаос из разбитого хныканья и пульсирующих, сжимающихся мышц; царапая, потираясь и вжимаясь в жаркое, твердое тело Пустого. И Пустой врезается в него ровными, короткими взмахами, упиваясь им с застрявшим внутри рыком, зубы так глубоко, что, должно быть, кровь втягивается в его рот, метка пульсирует синхронно с приливами их связи — разделяя их наслаждение и трепет в мой, в паре, во взаимосвязи, которую никогда не разорвать.       Что-то глубоко внутри, что-то, что ожидало именно этого, ноющее и жаждущее, наконец-то разбивается, совершенно расщепляется на части — только для того, чтобы вновь воссоздаться воедино, сильнее, чем когда-либо раньше, ярое и всеохватывающее.       Стайлз приходит в себя спустя долгое время — до сих пор дрожащий, со слезами, взобравшимися на ресницы, и спермой, уже подсыхающей на животе. Жар все еще свернут глубоко в бедрах, ленивые струйки окрашивают его изнутри в пульсации, которая посылает острые мурашки по позвоночнику, пока Пустой облизывает укус, мурча и вдыхая его долгими, глубокими вдохами. Воздух пропитан сексом, оргазмом и успешным спариванием, проникая прямо в кружащийся разум Стайлза, как выстрел экстаза, заставляя его слабенько застонать, двинуть бедрами к узлу, плотно вставленного внутри него. — Снова со мной, котенок? — посмеивается Пустой и покусывает за пульсирующий укус, вновь разжигая тот нескончаемый колодец желания обратно к действию. — Я должен был догадаться, что у тебя чертов узел, — мямлит Стайлз, содрогаясь от малейших движений, которые заставляют узел тереться обо все чувствительные, трепетно-сладкие точки. И его член уже вставший и готовый, зажатый так же между их телами. Игнорируя это на момент, Стайлз принимает предложенную шею, чтоб вжаться в нее, вдохнуть запах Пустого и наслаждаться ухмылкой, прижатой к своей коже. Он сыт так, как никогда ранее, и в то же время чувствует себя более возбужденным, чем должно быть возможным после… ну. — Ты… эм, ты говорил серьезно про это? — спрашивает он, запинаясь, и по какой-то причине именно эта мысль вынуждает его залиться краской, а не член, до сих пор плотно закрепленный внутри его задницы.       Пустой мычит, совсем немного поворачивая бедра, и ухмыляется еще шире, когда Стайлз ругается проклятьями. Взаимосвязь, работающая между ними — связанная, спаренная, такая широкая и так глубоко укоренившаяся, что она уже неразрушима, — стучится игривым удовлетворением, удовольствием, самодовольная и сытая, но вещь, которая просвечивается больше всего, шокирующая в своей яркости, — ясное и простое счастье. — Какую часть?       Лицо Стайлз горит еще ярче, пока он пытается спрятаться в плече Пустого. — Сц… ну, сцепка узлом… и… все это… — он затихает, фантомное воспоминание о тех сказанных рыком, грязных, грязных словах ползет маленькими искрами по коже.       И это — наряду с чистым всплеском интереса в его нутре — должно пробудить любопытство Пустого, ведь этого достаточно, чтобы заставить того отстраниться и посмотреть на Стайлза; ухмылка изогнута на этих бледных губах. — Полагаю, это зависит… — взгляд, которым он обводит лицо Стайлза, кажется, оставляет огонь на своем пути.       Он сглатывает, язык выглядывает увлажнить губы. — От? — Если ты не против этого, конечно же, — говорит Пустой, мурчит, полностью игриво и озорно, а темные глаза вспыхивают серебристостью. Стайлз вздрагивает, чувствуя, просто, насколько сильно он по-настоящему не против этого, пока член заинтересовано дергается. — У нас ведь есть целая ночь, чтобы… отпраздновать, не так ли? — добавляет он, прикрыв глаза, наклоняясь куснуть Стайлза за нижнюю губу. — Я всецело намерен сдержать свое слово, лисенок. Ты мой теперь, — нечто новое капает в его голосе, более серьезное, более намеренное, пока кончики пальцев Пустого проводят по его щеке. — Все, что ты захочешь, Стайлз, все, что захочешь — я дам тебе это.       Этому даже не нужно быть заявленным как обещание — это просто-напросто правда. Стайлз чувствует это, всем своим существом, бездной, взбудораженной в груди, то яростное, мощное нечто расширяется, пока оно не заполняет его всего. Нет ничего, чего он хочет больше, чем то, что у него есть сейчас, честно, за исключением, может…       Стайлз облизывает губы, метка укуса пульсирует на шее, и поднимает глаза на горло Пустого. — Я тоже хочу укусить тебя, — признание выходит непрошено, искреннее и дрожащее, и Пустой моргает, искра удивления появляется в его темных глазах. — В смысле, я хочу свой укус на тебе. Если это вообще возможно, если ты хочешь, не знаю, это просто… — Ш-ш, солнышко, — больше его тон, чем слова, затыкают Стайлза, тихий и нежный, легкая улыбка играет на красных обкусанных губах. — С твоей магией все, что придет тебе в сознание, возможно. И я с удовольствием буду носить твой укус.       Небольшой приглушенный звук вырывается из глотки Стайлза, он приподнимается, чтобы вернуть губы Пустого на свои, немного дрожа, когда они побаливают и покалывают, все еще очень чувствительные и истерзанные, но охотно уступая под требовательным прикосновением Пустого.       Поцелуй, который ощущается как небольшая вечность, — медленный и неторопливый, лишь наслаждение давлением и тягой, мягким скольжением гладкой кожи, намеком на остроту, влажностью жара и просто... друг другом, в их маленьком пузырьке близости. Их руки с ленцой блуждают, касаются и поглаживают, и время от времени Пустой вклинивается бедрами в Стайлза, потираясь напротив всех самых лучших мест и заставляя того тихонько стонать, пока он продолжает мурлыкать и осыпать Стайлза легкой лаской. Когда они, наконец, отделяются, мышцы Стайлза ощущаются как желе, а небо снаружи — черная смола, нет больше шторма на горизонте; лишь самое мягкое постукивание дождя и маленькие огоньки, по-прежнему танцующие в комнате.       В какой-то момент Пустой вытер начисто грудь Стайлза одной из их брошенных футболок, и сейчас он выпрямляется меж бедрами Стайлза, чтобы — плавно, осторожно — выскользнуть из него; практически ушедший узел еще раз дергает за его ободок, прежде чем поддается. Стайлз стонет от ощущения этого, рука на его бедре мешает ему попытаться вернуть его вовнутрь — он краснеет от внезапного порыва, однако чуть неприятное и откровенно удручающее чувство быть разом опустошенным пересиливает его смущение.       Хотя оно не продлевается, ни сейчас и ни позже в эту ночь. Во-первых, потому что как только Пустой отдаляется, влажная, скользкая струйка, стекающая по бедрам, заставляет Стайлза вновь загореться в самых различным смыслах, а во-вторых, потому что Пустой прислоняетя к изголовью кровати и притягивает Стайлза прямо к себе на колени с выжидающим, темным, темным взглядом, который мерцает в озорстве и чистом, голодном желании. И Стайлз взбирается, дабы последовать.

***

      Уже поздний вечер, когда Стайлз наконец-то в состоянии перетащиться вниз.       Ему пришлось оставить Пустого в душе до того, как они смогли бы стать слишком увлеченными и оказаться снова в спальне, чему его желудок определенно возражал бы. Демону, может, и не нужна еда, но Стайлзу несомненно необходима — и после их весьма бурной ночи, что ж…       Его лицо заливается румянцем, теплым и ярким, когда свежие воспоминания проскальзывают обратно в сознание — яркие образы и фантомные ощущения, ничуть не помогавшие тому, как его тело болит в самых превосходных смыслах. Ему пришлось искать в шкафу футболку с достаточно широким воротом, чтобы не раздражать медленно исцеляющийся парный укус на изгибе шеи, и даже отказаться от своих предпочитаемых спортивных штанов в пользу шелковых спальных, просто в надежде, что они будут легче на коже — и они легче, однако даже самое мягкое прикосновение ко всем синякам и меткам заставляет их побаливать всплесками боли-удовольствия. Грудь и спину Стайлз может по большей части игнорировать, зато бедра — совершенно другой вопрос, и любая попытка сесть становится пыткой. И дело даже не столько в том, что ему больно, сколько в том, что Пустой просто не оставит ни один заметный участок кожи неотмеченным, собственническая сволочь.       Стайлз прикусывает все еще несколько припухшие губы, грызя их немного сильнее, чем необходимо — ему приходится заставлять ноги продолжать спускаться по лестнице, иначе, он клянется, он развернется и затащит Пустого назад в спальню сам. Его живот издает несчастное урчание, и Стайлз покорно идет дальше; впрочем его разум не прекращает проигрывать ночь на повторе.       Пустой бесспорно оказался ненасытным в своем голоде, не важно, на что он был направлен — и Стайлз был центром внимания Пустого всю ночь, испытывая его на собственном опыте в полной мощи целенаправленного фокуса демона. То, что он вообще смог продолжить, было свидетельством рвения и, похоже, бездонных резервов его магии, хотя ее перестало хватать, чтобы поддерживать его в какой-то момент. Но до этого Стайлзу все же удалось оставить собственный укус на Пустом и насладиться самыми приятными несколькими часами в своей жизни — это так, пока что.       Если честно, Стайлз действительно не был уверен, что это возможно — даже невзирая на заверение Пустого, что его магии и воли будет достаточно. Его зубы просто не были созданы, чтобы оставлять такие укусы-метки, и он не был перевертышем, но когда Пустой притянул его к себе на колени, Стайлз твердо решил хотя бы попробовать.       Все воспоминание кристально чистое в его сознании: фантомный отпечаток рук Пустого на бедрах и ляжках, ощущения, как он скользил вниз по стволу Пустого, пока не оказался полностью усаженным и идеально заполненным; растяжение, виляние и перекатывание своих бедер, плавных и томных, и всецело запыхавшиеся стоны. Рот Пустого не оставлял его ни даже на секунду в тот момент, грубо целуя губы и оставляя синяки везде, куда он смог дотянуться, руки хватались за его бедра, задницу, раскрывая его и вырисовывая совершенные отпечатки ладоней на его бледной коже. Неторопливо, но не менее насыщенно, не менее голодно, доводя Стайлза к краю и удерживая его там, что казалось маленькой вечностью — прежде чем он приблизил рот Стайлза к изгибу своих шеи и плеча, в точно таком же месте, как и Пустой оставил на Стайлзе, и велел ему прикусить.       Стайлз прикусил, однако его тупые зубы просто не с могли бы прорвать кожу в любом случае — только когда Пустой довел его до разрядки ловкой рукой на члене Стайлза, пока он не позволил Стайлзу кончить, извиваясь, дрожа и сжимаясь вокруг члена Пустого, и тогда, только тогда, потянул его вниз принять его узел. И Стайлз тут же рухнул в очередной оргазм, такой интенсивный, что он вполне мог бы весьма успешно закричать — и наконец-то прикусывает достаточно сильно, чтобы пробиться, кровь пролилась в рот, на вкус которая резкая и электрическая. Когда он, в конце концов, отстранился, на его губах остались темные багровых капли, оскал Пустого был одичавшим, а низкое мурлыканье «Хороший мальчик» вырвало непристойный стон из Стайлза — прямо перед тем, как Пустой наклонился и вылакал собственную кровь с языка Стайлза.       Он думал, что до этого момента она уже была насыщенной, но когда они наконец-то поставили метки друг на друга, когда связь вытянулась, растянулась и затрепетала, чувства, мысли и ощущения пронеслись так же свободно, как ветерок над морем, обосновавшись между ними в уюте мой, пара, связаны; к лучшему или худшему, Стайлз быстро понял, что Пустой сдерживал себя. Когда парные укусы запульсировали в синхронности с биением их взаимосвязи, когда Стайлз соскользнул лечь на живот, все сомнения, которые все еще могли быть у Пустого, окончательно испарились.       Прежде чем Стайлз успел произнести хоть слово, Пустой придавил его бедра, скользнул меж его ног и, впившись большими пальцами в изгибы его задницы, чтобы раздвинуть его, вылизал Стайлза так всесторонне, что он превратился в всхлипывающую кашицу к тому моменту, когда демон отстранился — только чтобы подтащить его вверх на колени, рука была сильной на плече Стайлза. К тому времени его ноги были настолько слабыми, что они с трудом держали его, однако Пустой прижал его грудь плашмя на постель, выгибая его позвоночник в идеальную дугу, и трахал Стайлза так жестко и грубо, и без сдержанности, что он был — в совершенном бреду — удивлен, что не отключился на полпути от абсолютной силы этого. Ему действительно нужно было вздремнуть после всего. И перекус. Просто чтоб развлечься мыслью о продолжении.       Именно эта часть их ночи заставляет грудь Стайлза согреваться в более отуманивающем, ласковом смысле — поскольку Пустой дал ему и то, и другое, и даже больше. Продержался с ним весь его легкий сон, обнимал и предоставлял полную безопасность, потом кормил его, фруктами и маленькими кусочками блюд, которые он должен был знать, но был слишком рассеянным, чтобы узнать, и Стайлз заливался ярким красным на протяжении всего этого, не помогали воркования, дразнения и самодовольная ухмылка Пустого. Ему, по сути, пришлось наброситься на Пустого сразу после, это было делом чести, спасибо большое. И когда он окончательно сгорел где-то в ранний час наступающего рассвета, Пустой собрал его и принес Стайлза в душ, позаботившись обо всем с такой душераздирающей внимательностью и самоотдачей, что Стайлз, возможно, даже прослезился. С того момента все довольно размыто и туманно по краям от того, насколько вымотанным он был; лишь воспоминания о теплой воде, непрерывном объятии, мягких прикосновениях и еще более мягких простыней, смешивающихся вокруг в довольную дымку.       И теперь — вот он здесь, внизу у лестницы, сознательно заставляя себя идти вперед, а не развернуться на пятке, чтобы пойти прямиком обратно к Пустому — к своей паре. Но он голоден, очень, очень голоден, и это просто пересиливает ту нуждающуюся, нуждающуюся тягу в грудной клетке, которая призывает Стайлза воссоединиться со своей парой. Пустой поведал ему, что это совершенно нормально — что недавно связанным парам обычно требуется как минимум неделя, чтобы… ну, отпраздновать. Хорошо, что сегодня все еще суббота, и у них есть еще ночь — и день — воспользоваться ею, хотя Стайлз уже ожидает, что следующая неделя в школе будет ничем иным как катастрофой. Она несомненно будет пыткой, однако, по крайней мере, у него будет что-то, чего можно с нетерпением ждать после возвращения домой.       Стайлз останавливает свою шаткую походку возле кухни, делая долгий вдох, а потом выдох.       Лежать, ты, маленький извращенец, думает он грозно, пытаясь заставить уйти все призрачные воспоминания и ощущения, чтобы его наполовину вставший стояк не перешел дальше этого и не стал слишком заметным. Однако, похоже, он не способен поникнуть до конца, и как бы это ни было стыдно и так-сказать-возбуждающе, он также реально неподходящий сейчас.       Оттягивая свою свободную футболку так низко, как она может оттянуться, Стайлз делает еще один вдох и ступает на кухню.       Он уже слышал какие-то громкие звуки, перемещающиеся внутри, поэтому то, что его папа стоит у стойки и наливает себе свежую чашку кофе, не должно было стать такой неожиданностью — и, тем не менее, это все равно замораживает Стайлза прямо во входе. Если бы у него было намерение для этого, Стайлз мог бы отчитать того за то, что пьет кофе так поздно вечером, но он, честно говоря, не уверен, что у отца нет очередной смены в ближайшее время, и, ну, стоит выбирать споры, в которых выиграешь и все такое. Хотя мысль не остается надолго, поскольку в следующую секунду папа замечает Стайлза в дверном проеме, и его взгляд нацеливается на укус с шокирующей скоростью.       Стайлз бы не смог описать даже несколько эмоций, которые проносятся на лице отца, не говоря обо всех них, проходящие так быстро и перемешано, что это вынуждает его сердце ухнуть прямиком до живота. Его нервы едва ли не вибрируют под кожей, когда выражение папы наконец-то оседает во что-то не вполне тоскливое, не вполне гримасе, а вполне немного такое, будто тяжесть целого мира лежит на его плечах. Стайлз старается не принимать это на свой счет. — Э, привет, пап, — приветствует он, кротко, и, прежде чем папа сможет даже моргнуть, заставляет некоторый энтузиазм влиться в голос. — Блинчики на ужин?       Что-то в лице отца смягчается, уголки его рта кривятся вверх в мягкую улыбку. — Я, в общем-то, ухожу через минуту, — признается он, какой-то… оттенок слышится в его тоне, который обнаруживает любопытство Стайлза. — Но флаг тебе в руки, сынок, — он поднимает чашку, как если бы в знак одобрения, и делает очередной глоток.       Маленькая часть мозга Стайлза оценивает эту попытку нормальной жизни и скандирует длинную перечень спасибо, зато другая, гораздо бóльшая часть, застревает на этой маленькой вещи в голосе папы.       Стайлз прищуривает глаза. — Собираешься вернуться на работу? — Нет, я, эм… — пауза, которую делает отец здесь, незначительная, крайне легкая, чтобы проигнорировать, но Стайлз уже подозревает, и тот только что покраснел…? — Встречусь с Мелиссой. За ужином.       Стайлз ахает, челюсть комично отпадает — и, оу, папа так тотально краснеет. — Теперь же, сынок, — он пытается перейти на строгость, Стайлз слышит, — не превращай это во что-то… — Да ты шутишь надо мной? Наконец-то, гребанный черт! — Стайлз вскидывает руки, чтобы подчеркнуть свой смысл, и бросается к отцу для мимолетных, но сильных объятий. И он вовсе ничего не может поделать со своей самодовольной ухмылкой, когда он отрывается. — Итак, Мелисса пригласила тебя на свидание или ты наконец вытащил свою голову из зада? То есть, я не имею ничего против Натали, но, да ладно, пап… — Эй! Следи за языком, Стайлз, — ворчит отец, пальцем указав на Стайлза в (ложном) предупреждении. — Па-а-а-ап, ну же, скажи, скажи, скажи мне… — Я могу сказать тебе… — Стайлз оживляется, как щенок, который вот-вот получит лакомство, — ...это не твое дело, — говорит папа, самодовольно, и в этот раз именно Стайлз бурчит, после некоторых негодующих звуков, а потом распрямляется. — Ладно, старик, если хочешь играть по-грязному, я вытяну это из Мелиссы. С подробностями, — угрожает он, очень серьезно. — Конечно же вытянешь, — позволяет папа, снова поднимая чашку с небольшой улыбкой, словно он не трясется в страхе внутри. Он абсолютно трясется, Стайлз видит его прямо-таки насквозь — пока он не перестает, и взгляд отца не опускается к укусу на шее, расслабленная нежность искажается в ту странную смесь тоски, муки и смущения. — Итак... — сердце Стайлза ухает, хотя папа явно пытается быть вежливым на этот счет. — Полагаю, это, э… официально теперь? — кивает он на укус с неловким жестом, который практически заставляет его разлить кофе.       Стайлз ерзает на месте, одной рукой теребя подол футболки, а другой — ощупывая свежий укус, легкий синяк вокруг него. Возникающий всплеск боли-удовольствия вынуждает мурашки пробежаться по позвоночнику. — Ага, гм… да, официально, — признается Стайлз, голос настолько тихий, что его отцу, наверное, приходится напрячь слух, чтобы услышать его. И он не совсем может поднять взгляд с пола, когда он, наконец, произносит это вслух: — Мы спарены.       Стайлз теперь единственный, кто краснеет, тепло распространяется по груди и по лицу, пальцы все еще ощупывают метку их спаривания, ведь он серьезно ничего не может поделать с собой. Его взгляд, с порхающими веками, переходит на папу, лишь на секунду, и он чуть ли не повторно вглядывается — потому что помимо запутанных эмоций, которые были раньше, присутствуют… мягкость и нечто близкое к меланхолии в нем, которую Стайлз никогда бы не ожидал увидеть, не в таких обстоятельствах. — Ты не… злишься на этот счет?       Отец приподнимает одну бровь. — Чутка слишком поздно для этого, не думаешь? Кроме того… — и вот оно — то мягкое, нежное вроде чувства, меланхолии, или, быть может, ностальгии, или, может, чего-то, чему Стайлз не смог бы дать имя. — Как бы мне ни хотелось, чтобы у тебя была нормальная жизнь, с милой девушкой или милым парнем, думаю, я понял, что это просто… не получилось бы. Да и это, скорее всего, не было бы лучшим вариантом для тебя. Вот. Может быть, это и есть самое лучшее для тебя, и если это то, что ты выбрал, я буду на твоей стороне, сынок.       Взгляд Стайлза расплывается, глаза щиплются от свежих слез — и не важно, что отец вроде как уже говорил это, но сейчас сие почти кажется вдвойне значимым. Однако папа продолжает: — И… думаю, я знаю это чувство. С твоей мамой… — улыбка папы такая небольшая, такая мягкая, такая полная любви. — Я бы не сказал, что это была любовь с первого взгляда, но я бы также солгал, если бы сказал, что после первого раза, когда я встретил Клаудию, я не подумал про себя: эта та женщина, на которой я хочу жениться. И я женился, — они оба сейчас почти на грани того, чтобы расплакаться. — Никогда раньше и после я не чувствовал таких сильных чувств к чему-то или кому-то в своей жизни — и я не жалею ни даже секунды. Я бы принял все это снова, сделал бы каждый выбор таким же, чтобы быть с ней. И, Стайлз…       Папина рука теплая на его плече — теплая, сильная и единственная, что удерживает их обоих от обрушивания. — Я знаю, что она бы гордилась тобой, сынок. Очень гордилась.       Тогда они все же обрушиваются. Или, вернее — Стайлз обрушивается в папу, обвив руки настолько крепко вокруг него, насколько он может собрать силы, и его папа склоняется к нему тоже, положив ладони на его плечо и затылок — должно быть, он отложил кофе в какой-то момент тогда. Это пробуждает маленький влажный смешок в груди Стайлза, пока они цепляются друг за друга долгое время. — Люблю тебя, папа… — Я тоже тебя люблю, сын.       Стайлз шмыгает, смаргивая все жгучие, горячие слезы, и они с неохотой расстаются. Папа дарит ему еще одну невозможно душераздирающе мягкую улыбку — а потом его живот урчит, разрушая момент.       Шериф ласково качает головой, в уголках глаз появляются морщинки, и дает ему последнее похлопывание по плечу перед тем, как взять свой кофе. — Теперь же иди и приготовь себе что-то поесть, пока ты не потерял сознание на мне. — Да, сэр! — Стайлз подталкивает искру сарказма в свои слова и насмешливо отдает честь, однако папа лишь закатывает глаза, и Стайлз не может не ухмыльнуться, прежде чем он наконец-то поворачивается порыться в кухонных шкафах.       Он уже начал смешивать ингредиенты, когда сигнализирующее легкое прикосновение прохладного воздуха не проходится по его спине — и в следующую секунду руки Пустого всюду вокруг его середины, твердое тело демона идеально вписалось к спине Стайлза, и мягкие губы приникают к укусу на шее. Пустой не теряет никакого времени, проскальзывая одной ладонью Стайлзу под футболку, ртом горячо тревожа метку — и невзирая на до сих пор дрожащую, потрясенную часть глубоко в грудной клетке, жар расцветает в животе и бедрах Стайлза, восхитительно разливаясь по всему телу.       Прикусывая внутреннюю сторону щеки, Стайлз старается не думать о том, как Пустой вдавливал его в постель, уложенный полностью поверх его спины с зубами в его плече — как это чувствовалось: подчиняться так всецело и свободно. Вместо этого он толкает Пустого локтем. — Долго же ты пропадал, — дразнится он, эхо находится в его словах, которое не остается полностью непонятыми для того, однако в этот раз Пустой лишь утыкается носом в кожу за ухом. — Так долго, сколько это было нужно, — легко отвечает он, низкое мурлыкание под этим резонирует в Стайлзе с большим отуманивающим теплом. Оно не заканчивается, когда Пустой прекращает говорить — ровная и успокаивающая вибрация на фоне его спины.       Нет хорошего способа ответить на это, на подтекст, ясный как день, его сердце захвачено в железную хватку на продолжительный миг, поэтому Стайлз только льнет спиной в теплое объятие Пустого и продолжает перемешивать тесто. Он думал о том, чтобы сделать немного любимых naleśniki своей babcia, но потребность в чем-то более сытном взяла вверх — и он заметил парочку бананов в их холодильнике, которые отчаянно призывали к тому, чтобы их использовали. Целая партия среднего размера должна удовлетворить его урчащий желудок       Он вновь толкает Пустого, маленькая ухмылочка растягивается на рте. — Хочешь немного блинчиков?       Пустой фыркает. — Мне не нужна еда, — он точно закатывает глаза, Стайлз уверен в этом, хотя в самую следующую секунду его руки скользят ниже, и Стайлз сглатывает. — И мой аппетит лежит в другом месте, — пальцы Пустого проскальзывают к внутренней стороне бедер Стайлза, тазом толкаясь к его заднице в медленном движении.       Стайлз издает писк, оскорбленный, лицо пылает, а локоть снова пихает в живот Пустого. Демон лишь хихикает, говнюк, но возвращает руки; Стайлз не может не быть немного огорченным. — С тебя хватит, — наставляет он, однако его предательские мысли добавляют беспомощное пока в конце — ответное, пламенное никогда Пустого скользит горячо и волнующе по венам Стайлза. Прочищая глотку, Стайлз решает игнорировать это: — К тому же, я точно знаю, что даже если тебе не нужна она, тебе все равно хотя бы нравится чувствовать вкус. — Более любопытный сейчас, Стайлз поворачивается взглянуть поверх плеча и встречает полуприкрытый взгляд Пустого — и нечто такое в этом выражении заставляет все в Стайлзе смягчиться. — Ты же поешь со мной, да?       Вместо ответа Пустой подталкивает свой нос к носу Стайлза, негромкое мычание в его горле такое же подтверждение, как и поцелуй, который он дарит ему. Медленный, сладкий и томный, лишь настолько долгий, чтобы взбудоражить тот клубок жара в бедрах Стайлза, прежде чем он отстраняется и позволяет ему вернуться к размешиванию. Стайлз фыркает на выдохе, столь же позабавлено, сколь и фальшиво-раздражено, и заканчивает приготовление своих блинчиков вместе с Пустым, следующим за ним, словно тень.       Они оказываются за столом: Пустой на стуле, а Стайлз — на его колене, то и дело ерзая, чтобы облегчить давление на свою бедную задницу, всю в синяках и больную сейчас. От Пустого ноль помощи, что неудивительно, рукой обхватив вокруг талии и ладонью плавно поглаживая Стайлза по бедру. Время от времени Стайлз кормит его кусочком, и Пустой принимает его прямо с вилки того; тихое мурлыкание сильное и теплое рядом с его плечом. Стайлз ест, пальцы переплетены с Пустым, и Пустой продолжает утыкаться в парный укус, который оставил на коже Стайлза всего несколько часов назад.       Их поцелуи имеют вкус сладости и каждого из них — и их взаимосвязь звенит истиной. Счастливая.