Look into the Abyss

      Мягкие мазки проходятся по плечам Стайлза, чередуясь между длинными полосами и сосредоточенными точками; краска прохладная на его коже. Кисточки и баночки лежат сбоку, разбросанные вокруг на простыне, сомнительно разложенной на полу спальни Стайлза, дабы каждая капля была поймана тканью. Татуировка почти готова, последние части и кусочки добавлены умелыми руками его Тени.       До сих пор изумляет, что древнее существо хаоса может создавать то, что, по сути, является произведением искусства на его коже, но все же — возможно, это неудивительно. Стайлз лично в самом деле видел затейливые детали иллюзий Пустого, возведенных так же легко, как если бы от лишь взмаха его запястья, способного на самые фантастические представления, безупречные и захватывающие дух — такие, что никто не смог бы отличить ложное от настоящего. Так что не должно вызывать такое удивление то, что к этому моменту Пустому даже не нужен набросок, разложенный на полу слева от них, работая с верхними ветвями и добавляя свои собственные мазки тут и там. Стайлз не против — таким образом это чувствуется даже лучше.       Заглядывая в зеркало, наколдованное пред ним, Стайлз не может не насладиться видом — не рун, распростертых по его руке, не отражения из зеркала за ними и его почти законченной татуировки, а метки на стыке между его шеей и левым плечом, бледных рук, прижимающих кисть к его коже, спокойного выражения на лице Пустого и бесшумной сосредоточенности в черных глазах, всегда таких острых, что поразительно каждый раз, когда они смягчаются хоть немного. И это расшевеливает тот легкий жар в бедрах, который распространяется маленькими языками пламени вдоль и поперек его тела, пока он наблюдает за тем, как Пустой работает.       Их взаимосвязь такая же открытая, как и прежде — мягкая волна чувств и эмоций, набегающая на границы сознания Стайлза, словно море на берег. Она все еще новая в своей нынешней насыщенности; взаимосвязь, ставшая парной-связью, и медленно отливающая на задний план наряду с откликающимися тенями между его легкими, биением сердца, дыханием, втягиваемым в легкие. Идеально вписывающийся кусочек пазла, наконец встающего на место. Новая тяжесть присоединяется к жару в нутре, и глаза Пустого взметаются к нему в зеркале. — Становишься нетерпеливым там, лисенок? — дразнится он, выгибая бровь, кисточка остановилась чуть выше кожи Стайлза.       Через связь выступает тепло, грань хрипотцы слышится в голосе Пустого, и Стайлз медленно облизывает нижнюю губу, нисколько не стыдясь. — Я всегда нетерпеливый, — однако говорит он, и это вознаграждает его небольшой улыбкой.       Пустой мычит неопределенный какой-то звук, зато его глаза красноречивые. — Почти закончил, — обещает он, прежде чем вернуться к рисунку, и плавные мазки возобновляются, по-видимому, еще ленивее теперь.       Чуть ли не раненный своеобразный вой покидает горло Стайлза, однако он остается совершенно неподвижным, лишь с преувеличенной гримасой, показывающей его недовольство. — Ты делаешь это специально, — жалуется он, рот — идеально надутые губы, но Пустой только шире ухмыляется и не считает нужным ответить на это. Он абсолютно специально делает это.       Жар закручивается и свертывается чуть ниже пупка Стайлза, пока он кусает нижнюю губу и наслаждается видом снова, теперь уже гораздо более спокойно с любованием его Тенью, его парой, и каждым отношением того, как они отличаются, заполняют и дополняют друг друга. Его сердце пропускает одинокий удар, и кисть останавливается после последнего взмаха. Пустой откладывает ее к остальным, а потом — когда он наклоняется ближе к Стайлзу, чтоб положить ее — удивляет его прикосновением легкого, как перышко, поцелуя прямо к краю татуировки его фиолетовой чакры, прямиком на задней части шеи. — Готово.       Его голос — негромкий шепот, едва ли слышимый, зато его дыхание тревожит маленькие волоски на загривке Стайлза, а глубокая хрипотца поднимает мурашки на коже; дрожь следует незвано.       Пустой сдвигается сесть больше в сторону, открывая отражение всей спины Стайлза — татуировка впервые целая и яркая от красок. Оба зеркала увеличивают изображение, чтоб Стайлз смог рассмотреть каждую замысловатую деталь без каких-либо искажений — идеальная точная копия оригинала.       И Стайлз имеет полное доверие в Пустого, которое действительно выглядит подобным образом; взаимосвязь в груди пульсирует истиной, его магия бьется, подтверждающая и такая, такая жаждущая. Предвосхищение опаляет нервы, яркое и требовательное, поэтому Стайлз разглядывает татуировку, которая скоро-станет-постоянной, запоминая ее еще раз со всеми маленькими добавленными штрихами от Пустого, пока она не будет выжжена на внутренней стороне век.       От самого низа его спины темные корни вьются вокруг тазобедренных косточек, а самые кончики из них исчезают под штанами, висевшими неприлично низко — переплетенные с янтарными огоньками и черными тенями, и мерцанием серебристо-золотистых металлов, — через широкий сук дерева, окруженный падающими листьями, играющимися на ветру, дождем и лучами солнечного света, сходящими на нет от кроны. Ветви достигают до самых плеч, окружая его глаз-руну и соединяясь со связями на руке перед тем, как коснуться фиолетовой чакры, изогнувшись вокруг зажившей метки на шее.       Это все, чего он вообще мог хотеть от татуировки и больше. Чакры — разительные и яркие, уже охватывающие разум и дух, и дерево, окруженное тенями, светом и сплетенное элементами, воплощающими шаткий баланс мира — всего на кончиках его пальцев. Маленькие переливающиеся точки белесо-золотистого раскиданы по всей его спине, будто звезды или светлячки — или искры. Деталь не была включена в оригинальный набросок и была добавлена недавно.       Верхние части единственные, которым нужно быть выжженными в коже, однако по какой-то причине только они на финишной прямой ощущаются полыми. Так что Стайлз делает долгий, успокаивающий вдох и разрешает гудящей магии в венах вспыхнуть, затем сила расплескивается по всему телу, и его спина обжигается призрачным пламенем. Он может видеть его в зеркале, золотое сияние, поднимающееся на коже, под краской, сквозь нее, из самой нижней точки изображения, неуклонно взбирающееся по спине, ползущее поверх, сквозь и под кожей, как тысячи иголок одновременно. Боль мучительная, но когда ощущение угрожает захлестнуть его, его магия пульсирует и стучит, и возгорается…       Ветер дует снаружи, дикий и необузданный, каждая жилка, каждое крушение сотрясается через тело Стайлза; земля гудит, слои за слоями, устойчивая, приветливая, тихая, металл спрятан глубоко внутри; крепкая древесина леса, каждая капля воды — в трубах, в телах, проходящих по улице, в растениях, окружающих все, в озере не так далеко от дома, бурлящей жизнью, одновременно спокойная и опасная, и энергия — в каждом существе, в каждом укромном уголке и трещине, в каждом дуновении, в каждой капле и в каждом шепоте, всеобъемлющая и трепыхающаяся. Она вливается в него, течет сквозь него, заполняет его до краев.       Стайлз осознает каждый дюйм своего тела, от волос на руках до мозга костей, все нервы трещат от искорок. Жизнь, магия, сила кружат в нем и через него, опасные, сильные, слишком сильные, однако приветливые, ласка согласия. Мир простирается в его теле, в сознании: целостность жизни и бездна пространства, далекие звезды, взрывающиеся в небытие за его веками. Стайлз един со вселенной. И когда он открывает глаза вновь, смотрит в зеркало, татуировка сияет, светится, новая и могущественная, его отражение глядит на него в ответ, глаза блестят чистейшим золотом — ярким и светлым, белым практически, как солнце в полдень.       Он — Искра.       Рядом с ним сидит Пустой, неподвижный и бесшумный, наблюдающий с этой привычной внимательной сосредоточенностью — бездонная бездна, сплошная тьма, ничто и все в то же время. Смотрит на него с глазами, похожими на полночь, ни один свет не обнажает звезды в небе — точная противоположность тому, как Стайлз светится в этот момент. И, быть может, впервые за свою жизнь — Стайлз чувствует себя полноценным.       Засохшая краска хрустит и зудит, когда он двигает плечами, маленькие хлопья опадают на простынь. Это не совсем просьба, но, наверное, импульс, небольшой толчок и струйка искорок через связь. Глаза Пустого вскользь мелькают к нему, ухмылка изгибается по краям бледных губ, прежде чем он перемещается поближе и тянется выше. Последующее ощущение грубых пальцев, что скребут по его коже, вызывает мурашки в обычном случае, а в сочетании с нервным облегчением, что краска осыпается, а прохладные пальцы успокаивают раскаленные плоскости мышц, становится чуть ли не бесстыдно греховным. Стайлз испускает судорожный выдох, пока лицо заливается розово-красным.       Пустой гладит рукой по законченной татуировке и всем частям, только что добавленным, нежно смахивая краску, пока не достигает второго плеча Стайлза, а пальцами не обвивается вокруг горла Стайлза. — Думаю, мне нужен душ, м, — голос Стайлза дрожит по краям, сиплый от того, насколько тесной его грудная клетка ощущается, и во многом не думает о том, как они собираются закончить.       Большой палец, покоящийся на позвонке, поглаживает вверх и вниз, и вверх к волосам на загривке. — Это приглашение, дорогой? — Пустой практически мурлычет, наклоняясь ближе к шее Стайлза с ухмылкой на губах и обещанием в темных глазах. — А как ты думаешь?       Стайлз нацеливается на сарказм, но то, что выходит, — хриплое и на грани отчаяния. Ответное хмыканье совершенно непринужденное, однако, когда Пустой сдвигается коснуться губами поверх парного-укуса, Стайлз вытягивает горло, чтобы почувствовать его лучше.

***

      Это все еще нервирующий опыт — ощущать медленную пульсацию магии, вибрирующей сквозь землю, пронизанную толстыми корнями и широким старым пнем Неметона. Суть большинства проблем Бейкон Хиллс, но непреднамеренная, и, как Стайлз уже знает — склонение большего баланса в ту или иную сторону всегда имело тяжелые последствия. И вот он стоит пред ними, тень своего былого величия, магия дикая и неукротимая, и едва ли утихомиренная ничтожными жертвами прошлых лет. Потребуется гораздо больше, чтобы залечить причиненный вред и вернуть мир в его вымученное существование. Стайлз надеется, что его вклад облегчит его, хотя бы немного — если он вообще примется. Надо надеяться, исцеление Пня в первую очередь сделает его более согласным.       Хотя достаточно постоять на поляне, чтобы Неметон почувствовал его присутствие сразу же, когда Стайлз поднимает свои щиты и сокрытие. Дрожь пробегает через почву, земля колеблется и вибрирует под их ногами, и Стайлз бросает последний взгляд за плечо.       Пустой выглядит расслабленным даже перед лицом того, что было его тюрьмой почти век. Уже глядящий на Стайлза, он выгибает бровь выше в безмолвном вопросе. — Ты останешься… верно? — спрашивает Стайлз через сухость в глотке, языком проводя по нижней губе, когда нервное предвкушение проходится по жилам. — Хм, кому-то ведь нужно присмотреть за тобой.       Ухмылка Пустого полностью дразнящая, и Стайлз фыркает, хотя собственный рот изгибается в улыбку. — Тебе лучше быть здесь, когда я закончу, — предупреждает он с острым взглядом, прежде чем пресечь последние несколько шагов к Неметону.       Не мечтал бы оказаться в любом другом месте, котенок.       Откладывая данную мысль в сторонку с мягким раздражением, Стайлз опускается на колени между корней и выпускает успокаивающий выдох. Когда он кладет руки ладонями плашмя на Неметон, пульс становится сильнее — ритмичный стук не похожий на сердцебиение, протягивающийся сквозь древесину, кожу и разум. Отдаленно он чувствует зуд своих всевозможных татуировок, приходящих к жизни, хотя он смахивается в шквал чувств, исходящих от Дерева прямиком в его сознание, запрос Стайлза соединиться был встречен любопытным принятием и всплеском неумолимой магии.       Неметон легко узнает его — поток едва-ли-человекоподобных чувств вливается в его разум — он все еще помнит об обещании Стайлза исцелить его, и до сих пор не в восторге от присутствия Пустого, и все же, похоже, он также признает их связь, вспышка любопытства и чего-то почти похожего на одобрение переплетены сквозь все его впечатления. Стайлз позволяет взглянуть на их взаимосвязь, лишь на ее поверхность, прежде чем скрывает ее от Дерева и направляет свой запрос — Неметон легко делает одолжение, охотно, открывая части себя, пронизанные тенями Пустого; но то, что является ядом для Древа, сейчас уже знакомое и уютное для Стайлза. Его магия протягивается к нему без особого приглашения, встречая струйки тьмы с нежным объятием и приглашая ее войти. Тени соглашаются.       Стайлз делает судорожный вдох, заставляя себя расслабиться, когда холодный мрак проникает в него — морозящий и режущий как лезвие, но не причиняя боли. Он уже понимает это, вливает его во связь, и позволяет теням струиться к Пустому через себя — восхищенное мурчание демона вибрирует практически физически в собственной груди. Это одновременно и боль, и наслаждение, как и многое в жизни, как и многое из того, чем теперь Стайлз наслаждается, разделяет со своей парой, с Пустым. И уже слишком поздно задумываться о моралях; это их, и Стайлз не вернулся бы назад, даже если бы мог.       Сложно сказать, как долго перенос длится, однако после последних струек, которые просачиваются через него, Неметон трепещет — настолько близок к чему-то напоминающему человеческое счастье, насколько возможно, открытый и приглашающий для Стайлза, чтобы попросить то, что бы ни понадобилось тому. И когда он делает предложение образовать связь, поистине уникальную, Неметон соглашается с тем, что Стайлз назвал бы воодушевлением. Она отличная от его обычных связей, скорее похожа на те, которые окружают его дом чарами, чем на его друзей или союзных волков — скорее открытая дверь, чтобы подключиться к особой магии и пониманию Неметона, однако также скорее корни, чтобы удерживать его собственную в узде, стабильной. Впрочем процесс сложно описать.       Стайлз видит это внутри сознания таким образом, который не был бы понятен никому другому — свою ярко-золотую силу, тянущуюся к Неметону, сплетаясь с ним, как солнечный свет с ветвями, через которые он пробивается. Это больно, совсем капельку, прикасаться к чему-то столь древнему и могущественному, но в то же время такому пострадавшему от годов смертельного сна. Неметон вновь пробудился, голодный и страдающий, и Стайлз полон решимости помочь настолько, насколько может. И когда Древо направляет просьбу укрепить связь, чтобы… исправить ошибки, в некотором роде, природа которой столь же неожиданная, сколь она заставляющая лицо Стайлза покраснеть.       Он приходит в себя гораздо позже, тени длинные на траве, а его магия гудит в венах. Сумрак уже опустился, небо окрашено маревом пастельных оранжевых и розовых оттенков, погружая морок на горизонт, звезды начали просвечивать высоко над головой. Пустой сидит на краю Неметона перед ним, голень скрещена поверх коленки, и его верный клинок лежит на колене, кусок ткани в одной руке. Стайлзу всегда так казалось, но сейчас — с наступлением ночи внутри поляны Неметона, не той, что из их сна, но все равно напоминающей все последние так же, как если бы и сейчас таковой была, и маленькими танцующими светлячками, окружающими их двоих — это действительно ощущается как ритуал: то, как Пустой чистит свое оружие так кропотливо, с такой бережностью. С теми же руками, которые сжимают, ласкают и оставляют синяки; такими же нежными, как и требовательными на теле Стайлза.       Стайлз вздрагивает, выдох, покидающий его губы, протяжный и дрожащий; Пустой поднимает взгляд, и их глаза пересекаются: янтарь и обсидиан; открытые и внимательные. Искра и ее Пустота.       Поднимаясь на ноги, Стайлз не отводит взгляд — Пустой пробует подглядеть через взаимосвязь, что на него нашло, и хоть Стайлз вовсе не прячет ничего, не похоже, что демон вполне может уловить это. Его глаза сощуриваются, взгляд острый и неумолимый, пока он наблюдает за тем, как Стайлз подходит, и тем не менее — в уголке его рта играет улыбка, лис более чем рад сыграть в игру. И Стайлзу даже не нужно останавливаться, когда он приближается к Пустому — демон откладывает катану до того, как тот это сделает, оперевшись на Пень, и выпрямляет ноги, словно ожидая, что Стайлз сделает именно то, что он, собственно, и собирается сделать. Это посылает мелкую, горячую дрожь по позвоночнику Стайлза. Он облизывает губы — затем выбрасывает свою осторожность на ветер вместе с рубашкой, которую он чуть ли не срывает, и седлает бедра Пустого.       Лишь малейший изгиб бровей Пустого выдают его удивление, хотя оно не мешает ему с готовностью принимать Стайлза, руки уверенные на его бедрах, а губы возвращают жаждущие поцелуи Стайлза с таким же пылом. Воздух приятно теплый так рано летом, но Стайлз все равно дрожит, кожа обсыпана мурашками сплошь повсюду от маленького рыка в груди Пустого, ладони демона путешествуют вверх по спине и вниз к его заднице, сжимая в крепком захвате, который заставляет его захныкать. И Стайлз цепляется за свою пару, руками обвиваясь вокруг его шеи и пальцами зарывшись в эти дикие черные пряди, принимая все, что демон готов ему дать. Его магия будоражится, жужжащая и возбужденная, и Неметон пульсирует под ними, его энергия такая же полная предвкушения; Стайлз не может не становиться горячее и горячее от каждого проходящего удара, его тело, кажется, вибрирует от потребности в идеальном унисоне. — Не то, чтобы я жалуюсь, — бормочет Пустой между поцелуями, прикусывая нижнюю губу Стайлза в таком же дразнении, сколь и предупреждении, — но, так кажется, что за этим что-то есть. Не так ли? — его взгляд как лезвие на Стайлзе, беспощадный и требовательный. — У тебя есть разрешение трахнуть меня на Неметоне, тебе что-то еще нужно? — Стайлз старается — ключевое слово: старается — не звучать как капризный ребенок, у которого только что вырвали лакомство от него, но все еще размахивая перед его глазами, однако тон его все равно выходит именно таким.       Разом: пальцы Пустого — в его волосах, хватка крепкая и сильная, когда он наклоняет голову Стайлза назад — он не может не заскулить. — Не умничай со мной, любимый, — рычит Пустой, выдыхая слова прямиком между приоткрытых губ Стайлза, — или у нас будет весьма другой разговор дома.       Стайлз подрагивает, выгибаясь на коленях Пустого, чтобы приблизить себя невозможно ближе к демону — простого приказа в голосе Пустого, чистого требования в его прикосновении хватает, чтобы расплавить ему позвоночник, сделать Стайлза полностью податливым и более чем счастливым изогнуться так, каким бы образом ни пожелал Пустой. — Пожалуйста? — пробует он, голос едва ли больше, чем колеблющийся шепот, касаясь своим носом носа Пустого и полуприкрыв глаза. Игра уже настолько знакома, что так же естественна, как дыхание, чтобы следовать ее правилам.       Пустой ухмыляется, большим пальцем нажимая под подбородком Стайлза, чтоб склонить голову назад — и его шея легко уступает, демонстрируя укус на изгибе, сливающемся с плечом. — Вот так-то лучше, — задумчиво проговаривает демон, носом ведя вдоль горла Стайлза, пока он не сможет укусить за парную метку, рукой проникая под пояс его брюк, бегло скользя по верхней части его задницы. — Ты будешь хорошим котенком для меня, дорогой? Или сперва нужно преподать тебе урок?       Облизывая губы, Стайлз содрогается и даже не пытается сопротивляться, изгибаясь под прикосновением Пустого. Это соблазнительно — пошалить просто для сладости продления игры, однако Неметон, мощно пульсирующий под ними, требует свою собственную жертву, и Стайлз все еще достаточно понимает, чтобы знать, что сейчас не время и не место пересекать черты. — Я буду хорошим, — обещает он, хрипло и сипло, — пожалуйста…       Пустой хмыкает негромко в горле, и его вторая рука плавно опускается с волос Стайлза, ниже спины и к его бедрам. — Что ж, в таком случае, — руки Пустого обхватывают заднюю сторону бедер Стайлза, и он поднимает его так же легко, как перышко, ухмылка нечестивая, когда Стайлз вздрагивает, — это будет моим удовольствием, — обещает он, прямо перед тем, как раскладывает Стайлза на Неметоне, будто пиршество, лишь для самого себя и открытого неба, чтобы стать свидетелями его погибели. И, ну, для Неметона тоже.       Пустой не сдерживается, прижимаясь к Стайлзу всем своим телом, рот жаркий и настойчивый, и Стайлз охотно отвечает — всякая сдержанность исчезла. Пульс древнего Древа под ним подстегивает его магию, кровь несется по венам в предвосхищении и возбуждении, а его стоны наполняют бесшумный воздух поляны. Они не нежны, и на многие мили вокруг никого нет, кто мог бы их прервать, но в то же время возбуждение от того, чтобы находиться в открытую, заставляет Стайлза быть таким горячим и отчаянным, что он оказывается на коленях в мгновение ока, спина — идеальная дуга, а грудь лежит на гладком дереве. Пустой трахает его грубо и хорошо, как и всегда, грешно-сладкие похвалы слетают с его губ прямиком в саму суть Стайлза — и когда он изливает свое удовольствие сплошь на дерево, Неметон трепещет.       Это не кровь, зато жизненная сущность иного рода, а Неметон десятилетиями находился в мертвенном сне — теперь пришло время ему научиться вновь быть живым.

***

      Лес безмолвный вокруг них — словно сама природа задерживает свое дыхание в эту особую ночь. Ночь полной луны и летнего солнцестояния — или, как назвал бы ее Стайлз, Noc Kupaly или noc świętojańska, хотя он больше предпочитает первое название, то, которое наиболее близкое к своим языческим корням.       Его магия будоражится в жилах, пока огонь тянется высоко к чистому небу, луна, висящая над головой, идеально круглая и кажется больше, чем когда-либо, ее серебряное сияние перемешивается с жаром пламени. Аромат трав, которые Стайлз забросил в очаг, сильный, но не властный — он хорошо вписывается в естественные запахи леса, очищая атмосферу и энергию, как того требует ее предназначение. Волки воют в ночи, их гораздо больше в одном месте, чем обычно; это показалось подходящим для двух стай Бейкон Хиллс, чтобы укрепить свой союз, объединившись в беге в полнолуние — практика столь же необычная, как и все всегда было в их маленьком городке. Это звенит правдой в крови Стайлза, необходимостью, поскольку сила Неметона пульсирует через весь Заповедник — недавно пришедшего в себя, едва ли пробудившегося и умиротворившегося лишь так; стаям предстоит пройти долгий путь, заботясь и защищая их маяк.       Стайлз вдыхает, глаза закрыты, пока его чувства растягиваются, дотрагиваясь к магическим чарам, которые он разместил вокруг леса для этой ночи. Они охватывают гораздо больше земли, чем обычно, чтобы разместить такое большое количество волков — даже если стаи ослабли за последние несколько лет, а у Скотта еще есть, куда двигаться, они все равно огромны, когда объединены. Защитные чары, которые он наложил на обе стаи по отдельности на время их забегов в полнолуние, отменены на ночь, давая им всем свободное пространство, чтобы общаться, гоняться, играться — быть волками, какими они и должны быть. В эту особенную ночь даже Химерам разрешили присоединиться, хоть и с особым присмотром за ними на текущий момент. Стайлз здесь ради многих причин, и эта — одна из них.       Когда его проверка проходит без ошибки, он открывает глаза, чтобы посмотреть на стаи: стая Скотта слева от костра, а Сатоми — справа, значительно больше. Химеры стоят в стороне, свободно, но, тем не менее, каким-то образом вместе — Стайлз не обращает на них особого внимания, взамен кивая двум Альфам, и после того, как те обмениваются последними словами и жестами уважения, бег начинается.       Волки воют, сначала их лидеры, затем их вторые по рангу, а потом и все стаи — мелодия, такая же старая, как и сам мир, воспевает даже в крови Стайлза, наряду с его несущейся магией. Они все обращаются, но лишь некоторые могут обрести полную форму: Малия не удивляет, с ее-то кровью койота, и Тео — тоже, но Стайлз уверен, что волки будут держать его на месте, под контролем, если им придется, однако кто становятся неожиданностью, хотя, наверное, и не должен, так это Бретт. Его волчья форма здоровенная и, откровенно говоря, довольна шикарная: глубокая каштановая шкура с красивым бежевым оттенком вокруг ушей, живота и лап, мех блестит между красноватым и золотистым в теплом свете огня. Если вообще и был знак, что у Сатоми появился достойный преемник, то это и был бы он — и хотя сама она не обращается, предпочитая наблюдать за своей стаей из более спокойного места, Стайлз уверен, что она смогла бы провернуть такое, даже сейчас, — и в ее глазах несомненно есть искра гордости, пока она смотрит за тем, как Бретт ведет остальную часть их стаи на забег.       Рычание раздается рядом с ухом Стайлза, Пустой прижимается к его боку с рукой, обвитой вокруг талии, ладонь сильная и собственническая на его бедре — Стайлз прячет улыбку и обнажает шею, довольный, когда рычание тут же становится мурлыканием, демон оставляет свой запах на нем с безудержным энтузиазмом. Как будто у него были хоть какие-то причины ревновать, честное слово.       Стайлз берет своего демона за свободную руку и тянет его к маленькому уютному местечку, которые они приготовили ранее, напротив коры поваленного дерева, рядом с его корнями, расстеленное одеяло ожидает на земле — Кира, Лидия и Джордан сидят чуть дальше к стволу, ближе к огню и тихо переговариваясь между собой. Лидия одаривает Стайлза небольшой знающей улыбкой, когда они проходят мимо, и Стайлз машет ей рукой, стараясь не краснеть. Джордан кивает, огонь отражается в его глазах чутка сильнее, чем это было бы в обычных человеческих, а Кира выглядит немного застенчивой, зато ее губы изогнуты вверх — она, вероятно, попробует присоединиться к ним позже. Наверное, все они.       Когда Стайлз останавливается у краешка одеяла, Пустой садится на фоне широкого ствола, полностью с кошачьей грацией и расслабленностью, сволочь, и моментально притягивает его меж своих раздвинутых ног, спиной Стайлза к своей груди. Прикусывая губу, Стайлз вжимается в демона и вздрагивает на трепете от наслажденного урчания, разносящегося в его мышцах. Они устраиваются: руки Пустого вокруг его талии, а ладони Стайлза поверх ладоней Пустого, пальцы переплетены вместе. Демон водит носом вверх и вниз по шее Стайлза, вдыхая его запах так же, как и оставляя собственный за собой, и Стайлз не может не выпустить счастливый, мычащий звук в горле.       Пустой ухмыляется над шеей, губы разлепляются, дабы куснуть за его укус-метку — Стайлз негромко стонет в груди, опуская голову так заметно на бок. Он уже собирается отчитать Пустого за то, что тот слишком рано слишком ненасытный — будто бы это вообще сработало бы, — но потом демон наконец-то успокаивается и взамен простирает одну руку; маленькие знакомые огоньки взлетают с его ладони и улетают в лес.       Улыбка Стайлза растягивается, трепет воодушевления проносится по крови. Он точно знает, чего Пустой добивается. — Где-то там тоже спрятан неуловимый цветок папоротника? — спрашивает он, чутка слишком много энтузиазма в его голосе, даже если он старается быть сдержанным. Ухмылка Пустого на фоне уха заостряется. — Теперь есть, — бормочет демон, и, словно как по сигналу, несколько волков лают во внимании, скорее всего, замечая блеск цветка. Они пускаются в погоню, Стайлз может почти увидеть его, однако тот шутит над ними — он исчезает всякий раз, когда они приближаются к растению, только чтобы вновь появиться где-то совершенно в другом месте.       Стайлз еще немного прижимается спиной к своей паре, одной рукой обнимая ногу Пустого чуть выше колена — и ответное мурлыкание демона самая лучшая мелодия для его жаждущей души. — Знаешь, обычно цветок также охраняют существа, — упоминает он мимоходом, большим пальцем поглаживая по гладкой, эластичной кожи, которую Пустой так любит носить. — Им нравится вызывать много шума, чтобы отпугнуть пытливых участников. Не слишком-то легко уловить трофей, а? — Стайлзу не удается скрыть улыбку тогда, абсолютное озорство пляшет около уголков его рта и границ голоса.       Пустой рычит, очень довольно, носом прижавшись за ухом Стайлза, пока его руки путешествуют: одна проскальзывает под тонкую рубашку Стайлза, а другая — скользит вниз, вниз к внутренней стороне бедра. — Не могу не согласиться больше, котенок, — мурлычет демон, полностью раскалено жарко и пряно, когда пальцы прикасаются к соску Стайлза, когтями как раз той стороной остроты.       Стайлз выпускает судорожный выдох, позвоночник изгибается к одаренной руке Пустого, когда он выгибается; та, что на внутренней стороне бедер, слишком низко, или вернее — чересчур высоко, — и близка к тому, где Стайлз жаждет ее больше всего. Ухмылка Пустого ощущается злодейской на его коже. — Знаешь, солнышко, я слышал, что этот маленький обряд был также для любви и плодовитости, — бормочет он прямо Стайлзу в ухо, низко и шелковисто-гладко, как чистейший грех, его пальцы сгибаются на бедре Стайлза, дабы почти прикоснуться к его растущей эрекции.       Стайлз сглатывает, все в нем протестует, пока он размещает собственные ладони на руках Пустого и подталкивает их в более надлежащее место. — Позже, — взамен обещает он, хрипло и дрожаще, нетерпеливость такая же сильная, как и предвкушение в его крови.       Вдалеке воют, лают и рычат волки, когда другие звуки, скрипящие, визгливые и глубоко тревожащие, разрезают тишину, и тихая энергия обретает другой пульс — хаоса, инстинкта и природы. Стаи будут играться вместе, человеческая часть них осознает игру, однако волчья часть голодная и готовая к охоте — они будут гнаться за цветком, сражаться с монстрами, которых там нет, и будут грубыми друг с другом. Это может обратиться более кровавым, Стайлз прекрасно знает о влечении Пустого к зверским видам пранков, но тот ведет себя хорошо — достаточно довольствуясь тем, что вытягивает из уже вытекающего хаоса и магии, которая всегда течет между ними. Это не так уж много, но Стайлз имел в виду то, что сказал — ночь недолгая, и они не собираются тратить ее всю здесь. — По-прежнему есть часть обряда — купание в воде, — говорит он, язык мелькает над нижней губой. Вдали от них есть очень милое озеро, предостаточно мест вокруг берега, где можно укрыться и насладиться друг другом. — Ох, котенок, я поистине так обожаю то, как работает твое сознание, — хвалит демон так, так сладко, что оно скользит по коже Стайлза, словно растопленный шоколад, распространяя нечто жаркое и неистовое у него в груди. И этого хватает, чтобы слезы прыснули из глаз, настолько чертовски искренним это является — никто никогда не скажет такого и будет иметь это в виду, никто, кроме Пустого. — Ш-ш, любимый, — шелестит он, поток тепла и утешения протекает по связи, такой нежный, такой совершенный; все, что Стайлзу может когда-либо понадобится, — я рядом.       Звук, который покидает его, едва ли слышимый, полузадушенный скулеж, застрявший в груди, и когда он поворачивается, Пустой здесь, чтобы встретить его; поцелуй настолько медленный и сладкий, что он расплавляет все остальное.       Есть легенда, песнь, о которой Стайлз читал — о Солнце и Луне, поженившихся в эту самую ночь только того, чтобы стать врагами, вечно сражаться. Но они — не Солнце и Луна.       Они были связаны и разорваны на части, так долго балансировали на противоположных сторонах, постепенно откалывая расстояние, проложенное между ними — и теперь, теперь они по-настоящему соединены. Спарены. Две души, переплетенные и связанные воедино. И Стайлз не хотел бы, чтобы было по-другому.

КОНЕЦ