The Haunting

      Се Лянь утирает глаза и пытается осмыслить всё происходящее логически. Он чувствует себя уставшим и потрёпанным — такое всегда бывает от слёз. Обычно в подобных ситуациях он просто сворачивается в клубок и засыпает, но обычно он плачет в одиночестве.       А сейчас, впервые за много веков он... не один.       Это так странно: смотреть на растерянного солдата-призрака перед собой — всё равно что смотреть на фигуру вне времени, или смотреть в прошлое, или и то, и другое сразу. Видеть Умина здесь и сейчас непривычно. Привычно — в разрушенном городе, на кровавом поле битвы, в давно прошедшем времени; и всё же, если он непривычен с Се Лянем, то где же?       «Где угодно ещё, — отвечает какая-то часть Се Ляня. — И с кем угодно, кроме него»       Се Лянь не заслуживает его. И никогда не заслуживал. У него было 800 лет, чтобы подумать об Умине, и каждый раз он возвращался к одной и той же мысли.       «Я не заслуживаю его».       Ни его доброты, ни его почтения, ни его преданности, ни его самопожертвования, ни его...       Се Лянь грубо отбросил последнюю мысль. Ему не следовало думать об этом, он и сам это знает, но за последние восемь веков, когда у него было столько времени на размышления и воспоминания и не осталось никого, кто мог бы пострадать от его мыслей, он стал чувствовать... что-то к умершему призрачному солдату, что-то, что укрепляет его и ослабляет, что-то, что приносит ему страдания и утешение — что-то, что в отсутствие Умина он мог позволить себе чувствовать.       Но теперь Умин не отсутствует, не исчез, не умер и не изранен до неузнаваемости.       Он здесь.       Здесь и, пусть неживой, но сознательный, бодрствующий и осознающий мир, и всё же, это совсем не то, о чём Се Лянь позволял себе мечтать.       ...А с его возвращением возвращаются и чувства, те глупые чувства, которые Се Лянь эгоистично позволял себе питать все эти сотни лет, считая, что они не могут причинить вреда никому, кроме него самого. Но вот Умин здесь, и эти чувства снова зашевелились в глубине его души, и ему требуется гораздо больше усилий, чем ожидалось, чтобы подавить их.       Может, сегодня просто день такой? С того самого утра, когда он покинул Призрачный Город и сказал Саньлану, что будет лучше, если какое-то время они побудут порознь...       Он медленно переводит дыхание.       Всё это так тяжело.       — Ваше Высочество? — Лицо Умина, как всегда, скрыто маской, но в голосе проглядывается тревога.       — Прости, прости, — Голос Се Ляня всё ещё хриплый с плача. — Я в порядке, правда. Просто немного шокирован, увидев тебя снова спустя столько лет.       Умин склоняет голову, а Се Лянь быстро добавляет:       — Но я очень рад тебе. Ты не представляешь, насколько рад.       Умин удивлённо вскидывает голову, и Се Ляню хочется обнять его и сказать, как сильно он скучал, но он знает, что ему нужно собраться, поэтому просто протягивает свободную руку и легонько сжимает плечо Умина.       — Ты сказал, что не знаешь, как здесь оказался? — Он задает вопрос мягко, не желая повторения... своего прежнего поведения.       Призрак молча качает головой.       Се Лянь хмурится, пытаясь заставить свой разум мыслить рационально и логично, но это чертовски трудно из-за внезапно нахлынувшего моря эмоций, которое всё ещё швыряет и переворачивает его, как корягу во время прилива.       ...или как гроб в пасти морского змея.       Внезапно его тоска по Хуа Чэну стала непреодолимой. Если бы только он был здесь, если бы только он мог помочь Се Ляню разобраться во всём этом...       Се Лянь мысленно даёт себе пощёчину.       Хуа Чэн — Градоначальник Призрачного Города. Делать ему больше нечего, кроме как следить за Се Лянем и разгребать его бардак; а с открытием горы Тунлу у него, должно быть, ещё больше дел, чем раньше.       ...К тому же, неужели чувства Се Ляня к Саньлану более уместны, чем его чувства к Умину?       — Как же ты сюда попал?       — Я очнулся на дороге в лесу. — Умин смотрит в сторону леса, затем на Се Ляня, и в его голосе тоже сквозит что-то неуверенное. Возможно, этот момент тоже хранит для него свои тайные эмоции. — Я не знал, что делать, поэтому начал идти.       — А потом? — мягко спрашивает Се Лянь.       — Я встретил человека в повозке с волами. Спросил, как далеко мы находимся от Сяньлэ и Юнъаня, и он сказал мне, что у Вашего Высочества здесь есть храм, и указал, в какую сторону идти.       «Сяньлэ». «Юнъань».       Эти названия задевают что-то в сердце Се Ляня. Конечно, он привык слышать эти названия и даже произносить их, но одно дело — слышать их, а совсем другое — когда они произносятся так, словно эти названия всё ещё принадлежат живым, дышащим местам, а не пыли, пеплу и костям, давно ушедшим в землю.       Даже Юнъань давно уже не существует, что уж говорить о Сяньлэ... Во всём мире остались лишь единицы тех, кто ещё помнит красоту его столицы, последние праздники и последних короля и королеву — он сам, Фэн Синь и Му Цин... А теперь ещё и Умин.       — Что ты помнишь до того, как очнулся у дороги?       Умин отводит взгляд в сторону и тихо отвечает:       — ...духов.       Если раньше слова призрака действовали как соль на рану, то теперь они стали мечом, вонзившимся в его сердце. И снова, как из прошлого, Се Лянь слышит крик Умина. За 800 лет притупились любые воспоминания и чувства — но только не этот крик. Он пронзил Се Ляня до самой глубины души, как невидимая третья канга, сковавшая его сердце.       При этих словах он инстинктивно сжимает руку на спине Умина, словно желая уверить себя, что призрак действительно здесь, цел и невредим, и не будет вновь разорван на части.       — Прости… — Это бесполезные слова, он уже произносил их снова и снова, но это всё, что у него есть, и он всё равно шепчет их.       — Ваше Высочество, пожалуйста, перестаньте извиняться передо мной. — Умин возвращает взгляд на Се Ляня, и бог готов отдать многое, чтобы снять с него маску и увидеть его настоящее выражение лица. — Это был мой выбор. Пожалуйста, не вините себя за мои поступки.       В его голосе звучит лёгкое беспокойство, как будто он действительно хочет, чтобы Се Лянь перестал извиняться, как будто он не уверен, что с этим делать и как с этим справляться.       — Я…— Он собирается снова извиниться, но обрывает себя хриплым смешком.       Что он делает? Что, во имя всех богов, он делает?       Неужели таким образом он собирается загладить свою вину перед Умином?       Неужели это поможет ему разгадать тайну появления призрака и пропажи его памяти?       Поможет ли это найти последние крохи подтверждения, необходимые ему, чтобы быть абсолютно точно уверенным в том, что и вправду       /это/ Умин?       Сердце подсказывает ему, что это так, и Жое тоже — а Жое, по крайней мере, всегда можно доверять, но всё же, всё это так странно...       Должно быть, кто-то стоит за этим, очевидно.       И самый очевидный виновник — это... Безликий Бай.