Целительная магия: путь к сердцу боевого мага

      Чонгук провёл в госпитале немало времени, где каждый его день был наполнен тайной надеждой на скорое возвращение в родные пенаты. Эта мечта была не просто желанием уйти от ужасов войны, которые, как ни крути, стали его спутником, но и стремлением вернуться к привычной жизни. Он жаждал вернуться к теплу своего дома, расположенного в приятном районе, к работе в лечебнице, где он мог спасать жизни, наслаждаясь комфортом и миром в целом.       Однако прошло уже три месяца с того момента, как он вернулся в столицу.       Когда его резерв наконец-то восполнился до предела, позволив ему приступить к работе, он с удовольствием принялся за накопившиеся дела в лечебнице, которые, казалось, могли заполнить образовавшуюся в груди пустоту. Однако, залпом решив все задачи за несколько недель, он столкнулся с тем, что пустота никуда не делась, а стала лишь больше и начала его поглощать. Ведь на её месте была душа, что всё ещё оставалась там, в полевом госпитале. Но не в той его части, где кровь, стоны боли и смерть тесно переплетены друг с другом, а в одиночной палатке, вместе с единственным её обитателем.       Война прекратилась резко, будто бы по щелчку пальцев.       По крайней мере, так казалось в условиях непрекращающейся работы. А вот когда времени сполна, анализируешь мельком увиденное и услышанное, то понимаешь, что скорый конец военных действий был предрешён.       На окончание войны повлияло множество факторов. Месяцы конфликта негативно сказывались на экономике. Военные расходы росли, и, вместо того чтобы извлекать прибыль из месторождения, обе стороны теряли ресурсы. Соседствующие с империей и королевством страны, зная об ослаблении двух государств, стремились воспользоваться конфликтом для усиления своей власти, начиная стычки на границах. Сказался фактор внутренней напряжённости в империи Оснос, так как народ прознал, что на поле битвы вышестоящие чины используют магов-элементалов для трансмутации в стихию. А Насхари постигла природная катастрофа в крупнейшем южном регионе, что нанесла серьёзный урон сельскому хозяйству и инфраструктуре, а помочь восстановить регион и вернуть его к нормальной жизни ресурсов катастрофически не хватало.       Всё это заставило два государства осознать, что для сохранения своей независимости и стабильности им необходимо объединиться и прекратить вражду.       — Пожааалуйста, Чонгук, перестань! — недовольно тянет Хосок, отворачивая голову и поджимая губы.       — Тебе что Чимин сказал? — устало проговаривает Чонгук, смотря на парня снисходительным взглядом. Уже не дитё малое, многое пережил, должен был повзрослеть, а отказывается от лекарства, как самый настоящий пятилетка. А ещё целитель. — Пить это ежедневно до и после каждого приёма пищи. Ты что тут устроил?       Чонгук протягивает руку, хватая лицо Хосока и пальцами надавливая на определённые точки, с целью раскрыть его челюсти и быстро влить лекарство в рот. Парень протестующе мычит, дёргается, да только вот обессиленное тело, не отошедшее от пережитого проклятья, способно лишь слабо трепыхаться без возможности оказать должное сопротивление.       — Глотай, — командным тоном вырывается из уст Чонгука. Не обращая внимания на заломленные домиком брови и жалобные глаза, он закрывает двумя пальцами нос Хосока, не оставляя ему выбора. — Умница, — довольно заключает, улыбаясь. Точно дитё.       — Чонгук! Нужно срочно собрать людей в зону приёма, — громко заявляет Юнги, толком не перешагнув порог, чем заставляет всех присутствующих обратить на него своё внимание.       — Что случилось? — спрашивает, хмурясь. — Я не слышал звона.       — Там главный военного лагеря прибыл, как его там, ай, неважно. Если он сам пожаловал, то значит точно что-то важное.       Спешно перебирая в памяти прошедшие дни, Чонгук понимает, что сегодня именно тот, когда должны прийти из военного лагеря зачитывать очередную сводку. Юнги верно подметил, что если прибыл сам господин Чхве, то, скорее всего, их ждут какие-нибудь неутешительные новости.       Оповестив всех, Чонгук останавливается, сложив руки на груди, и наблюдает, как место приёма спешно наполняется толпой. Во главе стоит господин Чхве со свёртком ткани в руках, в котором, скорее всего, держит свиток, по бокам от него находятся его люди, по паре с каждой стороны. Помимо лекарей и целителей приходят даже прачки и кухарки, которые обычно предпочитают оставаться на своём рабочем месте, а слушать сводки отправляют одну, которая впоследствии донесёт до каждой последние новости. Выходят даже больные, или точнее те, кто ещё способен передвигаться.       Скользя взглядом по лицам собравшихся, Чонгук подмечает, как вид многих взволнован, а кто-то не может сдержать проблеск надежды в глазах. Он поворачивает голову, смотря себе за спину, продолжая вглядываться в лица, как замечает у самого края заинтересованной толпы Тэхёна. Целитель разворачивается и начинает пробираться через людей, стараясь никого не задеть.       Тэхён встречает его улыбкой и кивком, когда Чонгук подходит ближе. Они становятся рядом, так близко, что плечи их касаются. После странного момента, нарушенного Юнги, Чонгук примечает, что напряжение между ними хоть никуда и не исчезло, но стало… другим? А ещё всё чаще начали возникать подобные мгновения лёгких касаний. И не всегда их инициатором оказывается именно Чонгук. Это позволяет его мечтательным мыслям расцветать, словно букет полевых цветов.       — Дорогие солдаты и работники госпиталя! — зычный голос Чхве разносится по всей округе. — Сегодня я пришёл к вам с важной вестью, которая касается каждого из нас и нашего будущего. — Чхве разворачивает свёрток ткани, доставая, как Чонгук и предполагал, свиток и поднимая вверх. Взглянув на него, целитель выпрямляет спину и вытягивает голову, а руки его сжимаются в кулаки, примечая, что перетяжка на держателе свитка выполнена в виде льва — символа королевской семьи. — Приказ Его Величества Короля: «В свете неотложной необходимости достижения мирного и благородного урегулирования текущего конфликта, с высочайшей ответственностью приказываю всем доблестным военнослужащим и преданным командирам моих войск приостановить все боевые действия на срок в одну неделю. Этот священный период должен быть использован для тщательной подготовки и проведения серии мирных переговоров с представителями великой империи. Во имя успеха сих исторически значимых переговоров и величия нашей нации, повелеваю: да будут немедленно и безвозвратно освобождены все военнопленные…       Кханг Чхве продолжает что-то говорить, но Чонгук его более не слышит, в ушах стоит лишь звон. Его руки безвольно свисают вдоль тела, а голова резко поворачивается в сторону Тэхёна, что немигающим взглядом смотрит прямо ему в глаза, а на его губах застыла грустная полуулыбка. По взгляду Тэхёна видно, что тот осознаёт то же самое, что и Чонгук, только вот предугадать, что мужчина чувствует на этот счёт, невозможно.       Этого рано или поздно следовало ожидать, но Чонгук даже и не думал, что, когда этот момент настанет, будет так… Прежние глупые надежды, неуместные мечты теперь рассыпаются в прах, и вместо этого остаётся только пустота, которая жжёт его изнутри. Чонгук открывает рот, словно собираясь высказать всю эту невыносимую тяжесть, но слова застревают в горле, как ком. Он не знает, что делать, как справиться с этим…       Он продолжает безотрывно смотреть в глаза, окрашенные в цвет тёмного янтаря. Не слышит громких возгласов толпы: «Слава нашему королю! Слава миру!», не воспринимает приказания, направленные на дальнейшую организацию работы госпиталя.       В этот миг Чон Чонгук не маг-целитель второго ранга, глава столичной лечебницы, а ныне полевого госпиталя. Он — простой человек, которому предстоит попрощаться с тем, кто занимает особое место в его сердце и кого, возможно, больше никогда не увидит.       — Господин Чон. — Голос Чхве доходит до него с опозданием, он оборачивается, встречаясь со взглядом, в котором мерцает превосходство. — Вы так упорно гнали моих людей и не хотели выдавать имперца, прикрываясь, что всего лишь исполняете приказ короля. Вот он, — ему протягивают свиток, но Чонгук игнорирует его, даже не взглянув. Зато его из рук Чхве забирает Юнги. И когда он тут оказался? Чонгук невольно оглядывается, замечая, что толпа значительно поуменьшилась. Сколько прошло времени? — Впрочем, как хотите. Забирайте его, — кивает он своим людям на Тэхёна.       Чонгук, не осознавая, что делает, хватает Тэхёна за руку и выходит вперед, закрывая его за своей спиной, когда люди Чхве подходят ближе.       — Чонгук, — подаёт напряженный голос Юнги, но он его игнорирует.              — Всё хорошо, целитель, — наклонившись, Тэхён тихо шепчет, так, чтобы слышал только он, и от этого низкого шёпота Чонгук чувствует, как крупные мурашки пробегают по его спине. Он поворачивается, встречаясь взглядами, и в этих глазах цвета тёмного янтаря его лицо отражается — наполненное плохо скрываемой болью. — Тебе больше не нужно меня защищать.       Тэхён отодвигается, мягко вытаскивает свою руку из хватки Чонгука и, не оглядываясь, направляется к воинам, стоящим в напряжённой тишине. Каждый его шаг — это страшный удар молота по сердцу Чонгука, заставляющий его застыть на месте, не в силах повернуться, лишь ощущая, как что-то невидимое разрывает его изнутри. Он опускает взгляд, теряя себя в пустоте, закусывает нижнюю губу до крови, пытаясь подавить бурю чувств.       — Прощай, целитель, — неловко, почти безжизненно произносит Тэхён, и эти слова — заключительный, смертельный удар.       Он так и не решается взглянуть на Тэхёна в последний раз.       Чонгук встряхивает головой, прогоняя морок воспоминаний. Оставив удобное кресло за спиной, он медленным шагом подходит к окну, с силой откидывает тяжёлые шторы, впуская первые лучи утреннего солнца, что сразу заливают пространство светом. Он такой яркий, что на лице Чонгука появляется лёгкая гримаса: глаза зажмурены, а слёзы угрожают выступить из-за резкого перехода от темноты к свету. Когда его взгляд привыкает к яркости, он замечает своё отражение в стекле и невольно издаёт хмыканье, в котором сквозит презрение к себе.       Рассматривая собственное отражение, он не может не заметить, какие его волосы, спадающие до плеч, сейчас взлохмаченные, вокруг глаз глубокие морщины, под ними — мешки, а сам взгляд… пустой, безжизненный.       На всю неделю, пока велись переговоры, и правда были приостановлены любые военные действия. В госпиталь больше не поступало новых раненых, поэтому все силы были брошены на заботу о тех, кто уже находился там и нуждался как в лечении, так и в уходе.       Серия дипломатических встреч завершилась подписанием мирного договора, символизирующего надежду на новую эру мира. Его закрепили договорным браком двух наследников, объединивших две вековые династии. Таким образом, венец надежды наступления долгожданного мира был положен.       Ещё неделю занял процесс сбора вещей, разбора палаток, шатров. Всё, что было пригодно, собирали по мешкам, бочкам, сундукам и складывали в повозки, а что уже было без надобности или же не в лучшем виде, сжигалось.       Ту самую палатку, хранящую в себе остаточное ощущение присутствия особенного для Чонгука человека, он решительно разобрал почти в последний момент перед отъездом.       Вздохнув, Чонгук отворачивается от окна и направляется в ванную шаткой походкой, дабы привести себя в порядок перед работой. Он снова не спал всю ночь, просто вернулся домой — сил хватило только чтобы переодеться — уселся в кресло и просидел так до утра, предаваясь глупым воспоминаниям и мечтам, а потому неудивительно, что теперь он ощущает боль в каждой части своего тела.       Ранее тихий и любимый дом, богатый хорошими воспоминаниями, пополнился неосуществлёнными мечтаниями и превратился из его убежища в тюрьму. Ночь, что должна приносить отдых и утешение, обернулась бессонницей.       Пройдя в ванную комнату, Чонгук останавливается у стены, украшенной фресками с изображениями природных элементов и символов, что содержат в себе магическую энергию. Небрежным движением руки касается одного, и волшебные светильники, свисающие с высокого потолка, в форме изящных лепестков с кристаллами в центре, вдруг оживают, испуская мягкое свечение, озаряя всю комнату.       Снимая с себя накидку с безмятежной медлительностью, целитель бросает её на пол у собственных ног, после тунику, как краем глаз цепляется за своё отражение в напольном зеркале. Приближается, вглядываясь в свой обнажённый торс, примечая, что значительно потерял в весе, поскольку рёбра выступают так явно. Кончиками пальцев касается ложного ребра, опускает руку по животу вниз, ощущая острые контуры тазовой кости. Хмыкает мысленно, думая, что по нему можно изучать анатомию.       С легким вздохом Чонгук отворачивается и распускает шнуровку на брюках, и они мгновенно сползают с него. Перешагивает ткань и направляется к ванне, садится на край и, опустив взгляд на вспыхнувшие на её дне руны, проводит по одной из, и меланхолично наблюдает, как ванна наполняется водой, а пар от неё взметается ввысь, окутывая пространство вокруг.       Как только вода достигает нужного уровня, он встаёт, переступает через край, не обращая внимания на первоначальное жжение, когда его кожа моментально покрывается ярко-красным от контакта с горячей водой. Он погружается до самого дна, откидывается назад, уткнувшись головой в бортик, прикрывает глаза. Постепенно ощущение жжения сменяется приятным теплом, проникающим сквозь его тело. Мышцы спины расслабляются, дыхание становится чаще, удары сердца отдаются в ушах, и даже с закрытыми глазами он чувствует, как голова начинает кружиться.       Вместо того чтобы сосредоточиться на работе, Чонгук снова погружается в мысли, мечты и желания, связанные только с одним человеком. Он надеялся, а точнее был уверен, что со временем эти чувства к Тэхёну уйдут или по крайней мере станут менее яркими.       Но этого не произошло.       Они обрели новую форму в виде тернового венца, который с каждым днём всё сильнее сжимает сердце в своих тисках, глубоко впиваясь шипами и причиняя постоянную боль. Поэтому, когда сверкает солнце, целитель, вместо погружения в глубокие размышления, предпочитает сосредотачиваться на повседневных мелочах и наблюдать за мельчайшими деталями повседневности.       Чонгук встаёт только тогда, когда вода ощутимо остывает, теряя своё расслабляющее напряжённые мышцы свойство. Не обтираясь, выходит из комнаты, оставляя за собой влажные следы ног. Остановившись у шкафа в спальне, он открывает его, рассматривая висящие на вешалках одежды, и, не сдержавшись, морщится. Чонгук искренне ненавидит политику лечебницы в том, что весь персонал должен одеваться, как на бал.       — Покрутись. Покрутись, кому я сказал, негодник!       — Ну неудобно же! Нет, правда, к чему все эти рюши? И фибула эта колется!       Причитая и ноя, но Чонгук всё же крутится, как и сказал ему ментор. Бред же! Сегодня должен быть первый день его практики в лечебнице, он нервничает, боится, что из-за нестабильного эмоционального состояния что-то забудет или, не дай боги, магия взбунтуется и произойдёт что-то ужасное. Но вместо того, чтобы медитировать с самого утра, настроиться, он стоит у зеркала и выряжается, как… Как!       — Чонгук…       Когда ментор начинает говорить с ним таким тоном, значит, его ждёт часовая лекция, а потому он не сдерживается: закатывает глаза и поворачивается к тому спиной. Но в глубине души ему это нравится, а все эти гримасничества — показное.       Чонгук, отвернувшись, всё же неотрывно смотрит на мужчину в отражении зеркала.       Тот вскочил и начал мелко ходить из стороны в сторону, разъясняя что-то о представительстве касты магов, символах статуса, играющих ключевую роль в обществе, и аристократии, с которой необходимо установить связи, при этом подчёркивая важность грамотно подобранной одежды. Чонгук, однако, замечает иное: высокий лоб, уголки губ, натянутые в сосредоточенной улыбке, мелькающей на мгновение, когда ментор приводит более основательные аргументы. Он внимательно следит за каждым его движением, за каждой искрой в его глазах, обращая внимание на то, как в свете восходящего солнца волосы ментора иногда сверкают металлическим блеском.       — Ты меня понял? — спрашивает наставник, резко повернувшись к Чонгуку. Он укугает и кивает, закусывая нижнюю губу, чувствуя, как щёки наливаются ярким румянцем. Он лишь надеется, что мужчина не заметил его пристального разглядывания и не понял причины его красноты.       От воспоминания о менторе на лице Чонгука вспыхивает лёгкая улыбка. В его уме зарождается решение написать письмо своему учителю, узнать о его делах. Простившись с лечебницей и оставив её на Чонгука, он вместе с супругой покинул город, дабы провести оставшуюся жизнь в уединении и спокойствии. Только вот маги живут сильно дольше обычных людей, и потому этой «оставшейся жизни» ещё предстоит продолжиться на много-много лет. Зная своего наставника как самого себя, Чонгук не сомневается: еще несколько десятков лет, и тот вернётся к шуму, веселью и аристократическим интригам столичной жизни.       Чонгук, горестно вздыхая, протягивает руку и снимает с вешалки первую попавшуюся рубашку с ненавистными ему рюшами на вороте, а после брюки, благо строгие и не вычурные. Одевается и проходит к комоду у кровати, на котором стоит сундук с драгоценностями. Чонгук выбирает первые попавшиеся: брошь, выполненную из благородного металла и инкрустированную мелкими драгоценными камнями, а также несколько колец. Бросив взгляд в окно спальни, он осознаёт, что пора уже выходить. Спешно проходит в коридор, обувается и хватает, накидывая на себя, последний элемент одежды.       Длинный плащ-мантия, достигающий пола, с широкими рукавами из тёмно-синего бархата украшен геральдическими символами, вышитыми серебряными и золотыми нитями, и дополнен высоким воротником с мягкой меховой отделкой — это один из подарков королевской семьи в знак верной службы. Только знатные люди могут позволить себе такой предмет одежды, что делает его символом статуса и социальной принадлежности, и потому Чонгуку он кажется очень… кричащим. Ему по вкусу больше строгие меховые пальто. Однако отказаться от дара королевской семьи не смеет даже самый безрассудный, ибо отказ может быть расценён как оскорбление, нарушающее устоявшиеся иерархические порядки и грозящее лишить человека его положения в обществе.       Он протягивает руку, пальцы сжимаются вокруг дверной ручки, как вдруг взгляд его застывает, а тело напрягается. Шрамы, оставленные Тэхёном на его кисти, так и остались неизгладимыми. В госпитале не нашлось времени на их устранение, было слишком много других, более важных дел, требующих ману. Но по возвращении…       Они — своеобразное напоминание.       Хотя забыть Тэхёна он точно никогда не сможет.       Они — символ.       Такие же, как и его чувства.       Неуместные, сложные, но без сомнения — настоящие.       Чонгук круто разворачивается на каблуках и шумно топает обратно в спальню. За перчатками. Даже тут он ощущает внутренние противоречия. С одной стороны, ему не хочется скрывать свои руки, наоборот, демонстрировать их, а с другой стороны — он желает оставить их для себя. Но каждодневный выбор не остаётся за ним, а определяется внешними обстоятельствами. Что о нём будут думать больные? А обращающиеся к нему с личными вопросами аристократы и влиятельные люди? Когда на нём, особенно на таком заметном месте, яркие шрамы. Поэтому в течение рабочего времени целитель неизменно надевает перчатки, не снимая их ни на минуту. Но в его сердце горит тепло от того, что это напоминание всё равно с ним.       Солнечные лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, играют на гладкой брусчатке, отражаясь от влажных камней. Чонгук проходит всего пару сотен футов от своего дома, а после сокращает путь до лечебницы, сворачивая на улочку, ведущую к торговой площади.       Там торговцы, усердно разворачивая свои товары, наполняют площадь суетой. Их голоса перекрывают утреннюю тишину, а ароматы свежеиспечённого хлеба и душистых трав завораживают тех немногих, кто решает пройти мимо. Когда Чонгук выходит на площадь, его ноздри тут же наполняются ими, и в ответ живот голосит, напоминая о голоде глухой, но настойчивой болью.       Под ярким светом солнца, несмотря на его тепло, холодный ветер, продувающий с запада, напоминает о себе резкими порывами. Чонгук сильнее кутается в меховой воротник и ускоряет шаг. Лавочники и торговцы, приглашающие его к прилавкам, остаются незамеченными, поскольку он слишком поглощён тем, как быстрее добраться до места лечебницы. Работа не ждёт, а он и так слишком припозднился.       Столичная лечебница, возвышающаяся среди тесных улочек, виднеется издалека благодаря своим величественным формам и утончённой архитектуре. Её территория огорожена кованым забором, на вратах которого блистает герб рода первого придворного целителя высшего ранга — могучий грифон, символизирующий защиту и мудрость. Стены самого здания, выстроенные из серого камня, увенчаны знамёнами золотистых львов, которые гордо развеваются на ветру. Древние колонны, вытянутые и строгие, с барельефами, рассказывающими о победах и стойкости прошлого, словно несут на своих плечах бремя истории и мудрости, придавая месту великолепие и величие.       Лечебница занимается не только лечением острых заболеваний, но и профилактическим обслуживанием, подобным услугам целебного дома. В её стенах обустроены специализированные кабинеты для массажей и различных банных процедур. Также уделяется особое внимание эмоциональному состоянию больных: проводятся занятия по медитации, что способствует гармонизации внутреннего мира.       Поэтому внутри ограды со строгими линиями забора простирается воспринимаемый как оазис зелени и спокойствия ухоженный сад. В центре сада расположена декоративная композиция из белоснежных каменных скамеек, обрамлённых цветущими кустарниками и цветами, каждый из которых имеет своё время для цветения и источает уникальный аромат, что смешивается с чистым воздухом. Мелодичный звон воды слышен из небольшого пруда, где вьются аккуратно подстриженные туи и самшиты, формируя лабиринт, в котором можно заблудиться в размышлениях и беседах с природой.       Шагая по вымощенной камнем дорожке, целитель кивком здоровается с редкими прохожими — работниками лечебницы или же с её временными обитателями, что с утра вышли на прогулку. Зачарованные двери открываются перед ним мгновенно, как только он ступает на последнюю ступень мраморной лестницы.       Проходя внутрь каменного здания, Чонгук почти сразу же сворачивает в хитросплетение коридоров, дабы сократить путь к своему кабинету через потайные туннели, так как испытывает дискомфорт при мысли о встрече с самого утра с Хан Джисоном, вторым целителем лечебницы после него самого. Для этого у него нет ни моральных, ни физических сил. Помимо слабого и неустойчивого резерва маны Хан обладает дурным, заносчивым нравом, что не вызывает ни толику уважения.       Единственное, что сдерживает Чонгука не выгнать его вон и вообще позволяет занимать этому магу не последнее место в иерархии лечебницы, — это его родословная, связанная с одной аристократической семьёй, приближенной к королю.       Толкнув плечом массивную дверь, ведущую внутрь его кабинета, целитель слышит гулкий звук, сопровождаемый треском. На мгновение останавливается в просторном кабинете, позволяя глазам после темноты потайного туннеля адаптироваться к яркому солнечному свету, струящемуся из большого окна, обрамлённого лёгкими шторами. Размахивая рукой перед лицом, Чонгук рассеивает облако поднявшейся пыли. Предварительно скинув с себя плащ-мантию на древесную стойку, садится за стол, заставленный разнообразными свитками и старинными инструментами.       Как только он берёт в руки чистый пергамент, входная дверь в кабинет с шумом открывается, заставляя его еле заметно напрячься. Не поднимая глаз, он принимается деловито окунать перо в чернильницу и прописывать план работы на день и молится, чтобы вошедшим оказался не Джисон. Зря что ли он по пыльным и тёмным туннелям бродил?       — Доброе утро! Прости, что опоздал. — Услышав запыханный голос Хосока, Чонгук моментально расслабляется и поднимает голову с еле заметным выдохом.       — И тебе, — кивает, рассматривая своего теперь уже официального ученика.       Его каштановые волосы небрежно растрёпанны, а сам он раскрасневшийся и какой-то слишком довольный. Чонгук прищуривается, замечая на юном лице горящие, явно зацелованные губы, он колеблется, задумываясь, хочет ли знать подробности. И приходит к выводу, что нет. Не очень.       Тем более, узнав Хосока вдоль и поперёк за все три месяца после возвращения, он уверен: тот сам ему обо всём расскажет. Тем паче есть более важные вопросы, которые требуют обсуждения, и поэтому Чонгук спрашивает:       — Расскажи-ка, как идут твои встречи с господином Ли?       Хосок торопливо раздевается, но на вопросе Чонгука внезапно замирает, принимая потешную позу. Одна рука ещё не освободилась из рукава лёгкого пальто, а другая прижалась к губам при попытке стянуть перчатку зубами. На его лице отражается гримаса, воплощающая смесь смущения и напряжения. Когда зубы разжимаются, а рука медленно опускается, выражение его лица меняется, так же, как и взгляд, что становится сосредоточенным и слегка отчаянным.       — Неплохо, — выдавливает Хосок и продолжает снимать пальто, аккуратно складывая его под локтем, — правда. Каждая даётся… сложно. Но я уже продвигаюсь, кошмары не так мучают.       — Рад это слышать, — целитель улыбается. — Но вот слушай: как только встречи завершатся, мне придётся переговорить с господином Ли лично, а уже потом ты сможешь применить на практике всё, что сейчас изучаешь.       — Ты серьёзно?! — вскрикивает младший маг, выпучив глаза.       — С чего бы? — спрашивает Чонгук, на его лице появляется шутливо-снисходительная улыбка, голова слегка клонится к плечу.       — Но это же! Такое только пятому рангу положено!       — Да, Хосок, — Чонгук встаёт, приближается к нему, по-отечески кладёт руки на плечи, слегка сжимая их. — Ты пережил то, чего не пережил я. Ты проделал многое, увидел многое. Ты уже не тот выпускник, каким был, когда тебя отправили на фронт. И, поверь, пятого ранга ты явно заслуживаешь. Приказ уже лежит у меня в столе, осталось только завершить работу по устранению последствий войны вот тут… — он нежно надавливает указательным пальцем на его лоб.       Хосок судорожно выдыхает, открывает рот, будто бы хочет что-то сказать, но всё же закрывает, не сказав ни слова. Затем он берёт в охапку охнувшего от неожиданности Чонгука, приподнимая его вверх и вращая несколько раз вокруг своей оси, испуская радостные визги.       Чонгук прекрасно понимает причины такой эмоциональной реакции. Пятый ранг в системе рангов магов-целителей открывает для тех множество новых возможностей. На этом уровне целители получают больше свободы в экспериментах и разработке уникальных методов исцеления. Они могут адаптировать традиционные подходы, используя свои собственные находки, и таким образом внести инновации в области целительства. Открываются возможности для углублённого изучения различных направлений целительства, включая траволечение, заклинания, использование редких компонентов и ритуалов, которые ранее были недоступны. Разрешается участие в съездах, диспутах и в обмене опытом.       — Ну всё, всё, — кряхтит Чонгук, хлопая Хосока по спине.       Как только его опускают обратно на пол, он небрежно поправляет рюши рубашки и возвращается к столу.       — Давай лучше ты мне расскажешь, что нового узнал из свитка, что я тебе недавно отдавал на изучение.

***

      Просторный кабинет наполняет звук пера, что плавно скользит по пергаменту, создавая лёгкий шелест.       Вечереет.       Чонгук к этому моменту уже успел осуществить почти все запланированные на сегодня дела: проведя обход всего медицинского учреждения (даже пересёкся с Хан Джисоном, несмотря на то, что блуждал по лабиринту коридоров, как только мог), убедился в состоянии магических источников энергии и защитных барьеров, проследил за работой группы магов-природников, что прибыли, чтобы заколдовать сад перед наступающей зимой. А сейчас дописывает последние на сегодня листы с отчётом о работе ППГ во время военного конфликта. Правда, он должен был сдать его как минимум месяц назад, но как только углублялся в чертоги памяти, то вместо того, что было нужно, в голову упорно лезли воспоминания о нём.       Шорох ткани кресла вновь сбивает его с мысли, а периферийным зрением целитель замечает очередное шевеление Хосока. Парень, кажется, уже пятый раз за последние несколько минут с трудом подбирает удобное положение, ёрзая и вздыхая.       — Если тебе нужно справить нужду, просто иди в тайник. Нечего тут сидеть и мучиться, корпя над свитками, до… казусов, — говорит ему Чонгук с лёгкой усмешкой, не отрывая взгляда от следов чернил, что оставляет перо на пожелтевшей бумаге.       В ответ он слышит какое-то неразборчивое лепетание, а потому перестаёт писать, поднимает голову и смотрит на Хосока, что сгорбился в кресле над столом у окна, понурив голову и закусив губу.       — Ещё раз.       Хосок втягивает воздух полной грудью, будто бы перед прыжком, а после на выдохе выпаливает, покрываясь ярким румянцем:       — Можно мне уйти сегодня пораньше? У меня вечером свидание.       — Ого… — брови Чонгука подлетают вверх, а рот приоткрывается. — Эм. Да, без проблем.       — Спасибо! — Хосок подскакивает со своего места, подбегая к стойке с висящей верхней одеждой, и принимается торопливо одеваться.       — Кхм, — чувствуя неловкость, Чонгук прокашливается, чем привлекает внимание Хосока, и тот поворачивается, вопросительно изогнув бровь. — Могу узнать её или его имя? Так, на всякий случай.       — Ким Намджун, — отвечает смущённо и тихо.       — Что-то знакомое, — целитель хмурится и уводит взгляд наверх в жалких попытках вспомнить, где он слышал это имя.       — Чонгук, это тот самый воин, что провёл у меня рядом с койкой почти всё время в госпитале, ты его ещё вечно за это ругал, что больной одной зоны не может находиться в другой, — поясняет со смешком.       — Оу… Ладно, — Чонгук вздыхает. — Хорошего свидания, Хосок. Будь осторожен, — заканчивая, опускает взгляд на бумаги и берёт в руки перо.       — Спасибо, — младший тихо благодарит и, судя по звукам, уже открывает дверь, как останавливается и спрашивает: — А ты разве не собираешься уходить?       — Мне-то куда, — целитель небрежно пожимает плечами и кидает быстрый взгляд за окно, убеждаясь, что время для ухода раннее и ему ещё как минимум пару часов предстоит просидеть в кабинете.       — А как же твоя еженедельная встреча с Юнги и Чимином?       — Бездна! — он вскрикивает и вскакивает так резко, что кресло отодвигается с противным скрежетом деревянных ножек по каменному полу, едва не перевернувшись, но переворачивается по итогу чернильница, уничтожая все проделанные записи за сегодняшний день.       Чонгук издаёт обречённый стон, не сводя с чёрной лужи глаз, машет Хосоку, жестом приказывая уйти, в уме перебирая подходящее заклинание для спасения бумаг. Не найдя нужного, чертыхается, наивно надеясь завтра попросить о помощи кого-то из бытовиков. Подбегает к стойке и, прямо как Хосок минутами ранее, принимается торопливо кутаться в плащ-мантию.       Как он мог забыть! Дурная «традиция» собираться каждую неделю и устраивать экскурсию по всем кабакам и тавернам столицы была придумана и объявлена Чимином сразу по возвращении с полевого госпиталя. На Чонгука и Юнги она нависла не как сумасбродное предложение, а как неотвратимый факт, лишённый возможности апелляции. Раньше, безусловно, Чонгук был бы в восторге от такой идеи, но в настоящее время и как посетитель заведений, и как компания он оставляет желать лучшего. Это только на первый взгляд идея потонуть в высокоградусных напитках привлекательна, когда вместо души в груди зияет пустота. На деле же глоток крепкого и горького не приносит облегчения; скорее, он только углубляет тоску, подчёркивая, насколько можно чувствовать себя одиноко в океане лиц.       Как и сейчас: подперев кулаком голову, он скользит расфокусированным взглядом по веселящейся округе, что взрывающаяся смехом словно дразнит его. Каждая краем уха услышанная шутка, каждая улыбка — как будто острая игла вонзается в его сердце, утверждая, что с ним что-то не так. Вместо того чтобы погрузиться в атмосферу заведения, Чонгук теряется в лабиринте своих размышлений, словно лишь призрачная отражённая тень самого себя, встревоженно наблюдающая за праздничной суетой со стороны. Даже при нарастающем гуле и бокалах, переполненных до краёв, он ощущает, как будто стал чужим в собственном теле. Мысли о том, что когда-то он был источником энергии и живости, начинают пробуждать в нём чувство вины — за то, что не способен искренне наслаждаться моментом, за то, что не может быть таким, каким был когда-то.       Из болота мыслей его вырывает вспыхнувшая головная боль, из-за чего он дёргает рукой, держащей кружку, и проливает на дубовый стол добрую часть горького напитка.       — Что за… Ты что, микроинсульт мне сделать пытался? — оторопело выдаёт, во все глаза смотря на ухмыляющегося Юнги.       — Ха! Даже в режиме плесени щиты у тебя что надо!       — Правда, Гуки-и. — Названный «Гуки-и» переводит взгляд в сторону, встречаясь с осоловелым взглядом Чимина. Когда налакаться успел? Они только первый час сидят. — Ты та-а-а-кой грустный. Хочешь, я тебе подсыплю? — спрашивает Чимин икая, следом достаёт из широких и длинных рукавов туники склянку с подозрительно знакомым содержимым и потрясывает ей.       Понятно теперь, что не только налакаться успел.       — Убери, дурачье, — шикает Юнги на своего благоверного, пихая локтем в бок, заставляя того громко ойкнуть.       — Боги, дайте мне сил, — причитает Чонгук и, морщась, вынимает из внутреннего карманца жакета ситец, чтобы протереть стол от разлитого напитка.       — Слушай… — начинает Юнги, но осекается под предупредительным взглядом Чонгука.       Они уже обсуждали все вопросы неоднократно. Чонгук, скорее, избегает разговора, чем пытается в нём участвовать. Ему трудно находить слова, всё сложно. Он понимает, что ведёт себя как неопытный юноша, а не как зрелый мужчина. Но эти сильные чувства впервые овладевают им.       Его любовь к наставнику была чистой и светлой. Чувства к Тэхёну, подобно ему самому, на первый взгляд кажутся спокойными и сдержанными, однако внутри разгораются неудержимые пожары, способные уничтожить всё на своём пути.       Он столько раз думал о том, чтобы поехать в империю и найти там Тэхёна. Да только…       «А надо ли это самому Тэхёну?» — не давал ему покоя этот вопрос.       Чонгук мечтает о том, как они встретятся снова. Он бы хотел сказать Тэхёну всё, что накопилось у него на душе, но его собственная неуверенность останавливает его. «Как он воспримет меня? Как целителя, который был рядом в трудные моменты? А может, я окажусь для него просто напоминанием о том, что он потерял?» — эти мысли не оставляют его в покое.       А ещё у него нет даже малейшего представления о том, где искать. О Тэхёне он знает только то, что тот позволил. Мужчина рассказывал, что единственным его домом с тринадцати лет был гарнизон, но в каком городе? Да и военная служба для Тэхёна отныне закрыта: даже если он сделает себе магическую замену потерянной ноги, шанс того, что ему позволят и дальше жить в стенах воинской части, равен нулю. Как найти одного особенного человека в чужой огромной стране, о которой не знаешь почти ничего?       Да и подписанный мир между главами государств не отменяет напряжённых отношений между народами.       — Эй, парень! — слышится от соседнего столика, Чонгук, отвлекаясь от дум, поворачивается и замечает мужчину, что пьяно ухмыляется и во всю пялится на Чимина. — Классные косички, а дашь подержаться за них, пока я буду тебя трахать?       Брови Чонгука взлетают вверх, глаза расширяются, а рот приоткрывается. Давно он такой наглости и бесцеремонности в столичных кабаках не наблюдал, в регионах — без сомнения, но почти в центре города… Он кидает взгляд на Чимина и так и приковывается, поражённый. Тот нарочито откидывает свои косы с груди за спину, немного пьяно поворачивает голову, кидая взгляд на мужчину через плечо, улыбается, а-ля застенчиво, а глазками-то хлопает заискивающе.       — Чимин…       Чонгук предпринимает попытку образумить флиртующего друга, немного нервозно косясь в сторону Юнги, что сидит с непроницаемым выражением на лице, однако сжатые до побеления пальцы на кружке ясно передают его эмоциональное состояние. Только вот получает от Чонгука пинок по ноге под столом, из-за чего слегка подпрыгивает на месте и сдавленно охает.       — Пойду, покурю, — цедит Юнги, поднимаясь из-за стола, и уходит, петляя между столиков к выходу из кабака. Чонгук решает благоразумно промолчать, что курить, в общем, можно было и тут.       — Спать, — тихо, но чётко произносит Чимин, и мужчина, что продолжал всё это время сыпать скабрезные высказывания, грузно падает лицом прямо в стол под смех своих собутыльников.       Чимин, фыркнув, поворачивается к Чонгуку лицом с до жути довольной и широкой улыбкой. И что самое сюрреалистичное во всём этом — ни грамма осоловелости в ярко-зелёных глазах.       — Я в шоке, — сипит Чонгук, направляя поток маны на Чимина, не встречая препятствий, проверяет — и правда: в крови нет и следа недавно выпитых напитков и явно замешанной в них пыльцы. — Слушай, у меня очень много вопросов.       — Моё новое изобретение! — звучит довольный голос в ответ. — Порошок из такого количества ингредиентов, что обеднеть можно, но у меня есть знакомый пират, так что в целом… Короче, моментально очищает кровь от всего, чего бы ни принял! По крайней мере, в теории. Но, как видишь, реальность превосходит все ожидания!       — То есть, я правильно понимаю, что ты провёл эксперимент на себе? — получив в ответ частые кивки и светящиеся озорством глаза, Чонгук вздыхает и поворачивает голову в сторону выхода из кабака, чтобы после отыскать взглядом мужчину, которого пытаются добудиться его дружки.       — А это, — кивает, — было всё для… чего?       — Ну, — улыбка, играющая на лице зельевара-контрабандиста, мгновенно из довольной преображается в лукавую. Чонгук тут же жалеет о том, что вообще спросил. — Юн-и, оказывается, такой собственник. Я уже настрадался от его приступов ревности. Только вот секс после них приносит та-а-кое удовольствие, что ни одно варево мне никогда не подарит.       Нормально ли испытывать в этот момент острое желание скинуться с какого-нибудь ущелья прямо на острые камни? Чонгук не знает, но испытывает.       Они оба вздрагивают от звука удара раскрытой ладони по столу, не заметив возвращения Юнги. Тот стоит, запыхавшийся и раскрасневшийся, смотрит на Чимина цепко, что Чонгуку становится не по себе. Они же не будут… прямо тут?       — Чонгук, — рычит Юнги, причём продолжая смотреть исключительно на Чимина. — Ты — свидетель, да простят меня Боги.       И как только последнее слово срывается с его уст, он резким движением схватывает взвизгнувшего Чимина за руку, и в тот же момент раздаётся характерный звук металлического звяканья.       Видимо, Юнги этот звук отрезвил, потому что другого объяснения Чонгук не находит: почему тот вместе с ними во все глаза пялится на запястье Чимина, которое оказалось закованным в металлический браслет. Не простой. Магический. Тот, что надевают парам при регистрации нерасторжимого брака.       Выкованный из редких и уникальных материалов, браслет — изобретение искусных мастеров магии. Когда его надевают на запястья пары, происходит активация магического ритуала, который соединяет их особенной связью. Он служит символом единства, который напоминает паре о их обете и ответственности друг перед другом. Усиливает эмоциональную связь между партнерами. Например, позволяет им ощущать эмоции друг друга, обеспечивая невидимый «канал» для передачи чувств и дум. Также он светится и меняет цвет в зависимости от состояния отношений: например, яркий цвет — в период счастья и спокойствия, тусклый — в моменты разлада.       Чтобы магия браслета раскрылась и обеспечила нерушимость брака, пара должна обладать искренними и глубокими чувствами друг к другу. Это правило подчёркивает важность эмоциональной связи и взаимопонимания в отношениях, а не просто формального союза. Поэтому Чонгук скорее удивлён самим поступком Юнги, нежели тем, что сейчас наблюдает ярко-красное свечение инкрустированных камней по периметру браслета.       — Юн-и… — шепчет Чимин поражённо, и Чонгук отрывает взгляд от его запястья и переводит на его глаза, в которых выступили слёзы.       Юнги садится за стол, поднимает руку и закатывает рукав мантии, показывая свой браслет, что так же ярко сияет. Чонгук слегка отшатывается назад, когда, вновь взвизгивающий, Чимин дёргается и накидывается на Юнги, обрушивая на него лавину поцелуев, а тот и рад отвечать.       Понимая, что новобрачная пара не намерена останавливаться, Чонгук медленно встаёт из-за стола.       — Кхм, — прокашливается, в надежде привлечь внимание, но его бессовестно игнорируют. — Поздравляю! Я ушёл.       И делает шаг в сторону выхода из заведения, слыша в ответ лишь приглушённое мычание.       Чонгук ступает по мостовой узких улочек в направлении своего дома, опустив голову и утыкаясь носом в мех воротника. Ладони в карманах плаща то сжимаются, то разжимаются, желудок, то ли раздражённый отсутствием еды за сутки, то ли из-за нахлынувших чувств, скручивается в тугой узел. Глубоко в душе — Чонгук действительно искренне рад счастью друзей и изо всех сил старается вытравить склизкое, отвратительное чувство зависти, от которого ему самому тошно аж до вкуса желчи во рту. Но не может. Остаётся лишь надеяться, что когда-то… Он останавливается посреди улицы, запрокидывая голову к небу, смежив с силой веки. Ветер треплет волосы, мажет по ушам и открытому горлу… Холодно… И тихо. Может быть, чувства, что терзают его несколько месяцев, уйдут, может быть, появится кто-то, кто сможет заполнить пустоту в том месте, где была душа? Сердце тут же протестующе сжимается от этих мыслей. Ему не нужен кто-то. Ему нужен конкретный, особенный человек.       Ночь протекает… сложно. Чонгуку удаётся проспать лишь пару часов, и то благодаря истощённому организму, ослабленному голодом и бессонными ночами, который мгновенно лишает его сознания, как только он возвращается домой и падает в кресло. В его голове мелькает мысль, что, возможно, Чимин что-то да подмешал в его напиток. Ибо Чонгук не спешит принимать на себя ответственность за то, что ему снится.       Он мечется по креслу, чувствуя беспредельный жар на своей коже в местах призрачных прикосновений. Дыхание учащается, и каждый вздох наполняется пленительными ароматами трав, мазей и соли, легко парящими в воздухе. Ладони, ласкающие его тело, такие знакомые, немного бугристые из-за рубцов на внутренней стороне.       Целитель вздрагивает, ощущая нежные прикосновения не только рук, но и губ… Языка. Влажные следы скользят с его шеи вниз, переходя через ключицы к соскам. Он не может сдержать тихого мычания, будто наяву чувствуя, как сосок мгновенно твердеет под шершавым и влажным прикосновением, испуская мелкие волны наслаждения.       Его сердце колотится, словно пытается вырваться из груди, а мозг, захваченный вихрем эмоций, уже не может разглядеть реальность и морок. Ему слышится неясный шёпот, будто он произносит его имя, обвивая его тело всё больше и больше. А оно само дрожит, жаждая большего.       Скоро жар становится невыносимым, и Чонгук сжимает подлокотники кресла с такой силой, что трещат швы ткани. Его губы распахиваются, и из них вырывается громкий низкий стон, что рассеивает сонную дымку вместе с иллюзиями.       Он подскакивает в кресле, слыша своё загнанное дыхание и чувствуя, как пот тоненькими струйками течёт вниз по его спине. Опустив свой шалый взгляд на пах, он обнаруживает большое влажное пятно на брюках, отчего с досадой морщится.       «Дожил…» — пролетает в голове Чонгука.       Чертыхается, встаёт и нетвёрдым шагом направляется в ванную комнату, попутно сбрасывая с себя одежду. Его тело ещё пронизывают отголоски жара, а потому целитель активирует руну холодной воды и без промедлений опускается на дно ванны, не дожидаясь, пока она наполнится целиком. Холод обволакивает его обнажённое тело, вызывая жгучие уколы, но пылающий жар, затаённый под кожей, нивелирует их на корню. Чонгук грубым движением руки запускает пятерню в волосы, зачесывая их назад и с силой оттягивая, сжимает в кулаке, надеясь хоть так отрезвить себя. Организм, видимо, решил поиздеваться над ним, проделывая подобные финты, точно бы в отместку за то, как Чонгук с ним обращается на протяжении последних месяцев.       Понимая, что все усилия напрасны, Чонгук с силой ударяет раскрытой ладонью по глади воды, заставляя крупные капли взлетать вверх и разлетаться в стороны. Вскакивает и выпрыгивает из ванны, создавая волны, что бьются об её борта. Громко топая, уходит в спальню, принимая решение направиться в лечебницу, дабы погрузиться в рутинную работу и отвлечься от всплывающих картинок из сна.       Солнце ещё даже не думает показываться из-за горизонта, когда он входит в стены лечебницы. Весь день Чонгук старается выполнить максимум задач, только вот суетится, как муха в сваре. Всё валится из рук, стоит только ощущениям от фантомных прикосновений пронестись сквозь воспоминания, заставляя его невольно погрузиться в мир фантазий. Он ловит себя на мысли: а как бы всё это было в реальности?       — Ешь, — раздаётся резкий голос совместно с грохотом за его спиной, заставляя Чонгука вздрогнуть, а фолиант из его рук упасть на пол с глухим звуком удара корешка об каменный пол. Целитель оборачивается и видит хмурящегося Хосока, сложившего руки на груди. Опустив взгляд вниз, замечает, что на его рабочем столе появился поднос с явно свежей и ярко пахнущей едой. — Ты не ел уже больше нескольких суток! А тот факт, что я смог «прочитать» состояние желудка, анализируя, когда и как происходило пищеварение, говорит о состоянии твоих щитов очень многое.       Чонгук чувствует, как припекает щёки, и испытывает желание возмутиться и поднять волну недовольства по поводу того, кто из них — ученик, а кто — наставник. Кто является тем, кто, в конечном счете, должен слушать нотации, а кто их озвучивать. Но принимает решение благоразумно промолчать, лишь тихо поблагодарив за заботу и сев за стол, дабы приняться за приём пищи. Желудок, обрадованный данной перспективой, радостно воет на весь кабинет, заставляя Чонгука вновь покрыться красными пятнами, теперь перешедшими с щёк на уши и шею.       На незаданный вопрос он скомканно отвечает, что просто заработался и забыл о еде. Судя по прищуренным глазам и сжатым губам Хосока, ему не верят. Дабы как-то съехать с темы состояния его щитов и организма в целом, Чонгук спрашивает:       — Как прошло твоё свидание?       — Прекрасно, — тихо и как-то неуверенно произносит Хосок, видимо, борясь с самим собой принимать ли топорную попытку Чонгука перевести разговор или нет. Вздохнув, продолжает, давая понять, что всё-таки принял: — Намджун замечательный. Мне с ним комфортно и хорошо, но…       — Но?       Чонгук мягко подталкивает замявшегося парня продолжать, а сам принимается аккуратно разрезать на маленькие кусочки аппетитный кусок хорошо прожаренного мяса. Хотя, если честно, сейчас, когда еда наконец так близко, что её аромат заполняет ноздри и он ощущает полный спектр голода, который не знал раньше, Чонгук испытывает острое желание вонзиться зубами в мясо, не обременяя себя формальностями этикета.       — Я боюсь, что он со мной только потому, что думает, что я его спас.       Кольнуло.       Чонгук зависает с вилкой, на которой наколот кусочек сочащегося жиром мяса, так и не доведя её до рта. Медленно опустив руку и отложив столовый прибор, он поднимает взгляд на своего поникшего ученика.       — Хосок… — осекается, судорожно размышляя, что же сказать. Но в итоге принимает решение, что лучше озвучить то, что хотел бы сказать себе самому в недавнем прошлом: — Умение говорить открыто то, к чему стремятся многие, но чего не все достигают. Иногда нас могут сдерживать страхи, неуверенность, но… Поверь, лучше всего честно поговорить о том, что тебя гложет, что мучает мысли. Именно с объектом этих самых мыслей. Нежели держать всё в себе, уповая на течение жизни.       — Но… он может соврать или же… не осознавать.       — Не приписывай другому человеку ни возможные проступки, ни то, что он должен чувствовать. Всегда слушай, что тебе говорят, и анализируй действия, жесты… — голос Чонгука, что ощущает укол вины за то, что распинается в мудрости перед молодым парнем, когда сам делал и делает ровно то же самое, становится слегка хриплым. — Они говорят многое и много честнее. А додумывания — бич во взаимоотношениях с людьми.       Хосок едва успевает открыть рот, чтобы ответить, когда дверь кабинета без всякого стука или иного предупреждения распахивается. Они оба резко поворачивают головы в сторону бесцеремонно вошедшего — Хан Джисона. Взгляды целителя и ученика мимолетно встречаются, и на их лицах мельком появляется гримаса недовольства.       — К тебе прибыл личный посетитель, — говорит Джисон своим скрипучим голоском. — Не помню, чтобы у тебя были на сегодня назначены встречи, но всё же… я отвёл его в кабинет приёмного покоя.       — С каких пор ты играешь роль моего секретаря? — спрашивает Чонгук, усмехнувшись.       — Ну, Чонгук-и, — елейно пропевает Хан, заставляя Чонгука скрипнуть зубами. — Мы же друзья, да?       — Чего ты хочешь? — целитель закатывает глаза, откидываясь на спинку кресла.       — Там такой красивый мужчина. Статный, высокий. По нему сразу видно, что не из местных, а я люблю новую кровь, ты же знаешь…       Чонгук с силой трёт лоб, дабы хоть как-то сдержать своё раздражение из-за непрекращающейся речи Хана, и кидает быстрый взгляд на Хосока, что сидит краснее самых спелых томатов на празднике урожая, явно пытаясь сдержать прорывающийся хохот.       О том, что второй целитель их лечебницы любит «новую кровь», знают чуть ли не все работники, ибо истории своих любовных похождений тот сделал частью обеденного стола, кратких перерывов и даже рабочего времени. Он делится ими со всеми, у кого есть уши.       В том, что кто-то захотел лично посетить Чонгука и, скорее всего, попросить о целительской помощи, нет ничего удивительного. Во-первых, о размере и возможностях его магических сил знают многие в королевстве, а во-вторых, он редко кому отказывает в бесплатных услугах. Сказывается факт того, что сам Чонгук, рождённый от простой служанки, благодаря лишь одарённости и наставнику освободился из тесной комнаты, что делил с матерью.       Вероятно, сейчас к нему прибыл именно тот, кто не может позволить услуги целителя. И Чонгук ему не откажет. Как и не будет передавать больного Джисону, чего тот, соответственно, и добивается.       — Сходи в бордель, а лечебница не место для интрижек, — он грубо прерывает поток каких-то бессвязных слов Хана, вынуждая того резко замолчать и покрыться красными пятнами негодования.       Не дожидаясь нового словесного потока, целитель встаёт из-за стола и выходит из кабинета, без зазрения совести оставляя дурного на Хосока.       По пути в кабинет приёмного покоя Чонгук с досадой думает о том, что ему всё-таки не удалось поесть. Чёртов Джисон. Проклиная всю его родню, что не озаботилась должным воспитанием своего младшенького, он не замечает, как шаги его становятся всё твёрже и громче.       Остановившись у закрытой двери, он делает несколько глубоких вдохов и выдохов, дабы успокоиться. Схватившись за ручку, тянет дверь на себя и проходит внутрь. Зародившаяся мысль поздороваться с гостем бесследно исчезает, как только Чонгук встречается с ним взглядом.       Мужчина со сложенными на груди руками, стоящий, оперевшись лопатками о стену, выпрямляется и делает маленький шаг вперёд. Чонгук же неосознанно отступает.       — Здравствуй, Чонгук, — звучит неуверенно и тихо до боли знакомый низкий бархатный голос, что являлся ему во сне.       Чонгук не обращает внимания ни на приветствие, ни на изменения в голосе. Взгляд расширенных глаз ловит каждую мельчайшую деталь Тэхёна, странствуя по всему его телу от головы до пят. Особенно часто останавливаясь на лице… Овальное, с мягкими чертами, скулы выраженные, но не слишком резкие. Прямой, с небольшим изгибом на конце, аккуратной формы нос. Большие миндалевидные глаза цвета тёмного янтаря… Светлая, с лёгким румянцем, кожа без единого рубца, что раньше дарили лишь смазанное представление о истинной красоте воина.       Снова встретившись взглядом с невозможно красивыми глазами, в которых он потерял своё сердце, Чонгук шагает вперёд. Волнение сжимает его грудь в тиски, заставляя кровь бурлить в жилах. Он не знает, что делает, зачем, словно поражённый, протягивает руку. Не чувствуя от мужчины сопротивления, касается его щеки кончиками пальцев, проверяя, что это не сон и не иллюзия его сознания. Ощущая гладкость кожи и исходящий от неё жар, Чонгук наконец-то начинает осознавать происходящее. Он резко делает шаг назад, убирая руку за спину.       «Как он тут оказался? Зачем? Неужели…» — мысли бурным потоком льются у Чонгука в голове, из-за чего начинают пульсировать виски.       — Тэхён…— его голос дрожит, в горле ощущается вязкий ком. — Не ожидал увидеть, — делает неопределённый жест рукой, намекая на стены лечебницы, — тебя.       Тэхён молчит, его глаза внимательно изучают Чонгука, а на губах играет едва заметная улыбка. Тишина вокруг становится настолько осязаемой, что кажется, её можно было бы разрезать ножом. Чонгук, теряясь под интенсивным вниманием Тэхёна, хмурится и отрывисто дышит через рот, взгляд мечется от одного глаза Тэхёна к другому в жалких попытках разглядеть тайны, что скрываются за ними.       — Ты, должно быть, пришёл… — с трудом выдыхает Чонгук, чувствуя, как сердце стучит так быстро, что, кажется, сейчас вырвется наружу. Понимая, что его попытки найти ответы в чужих глазах тщетны, машинально вытирает вспотевшие ладони о жакет, стараясь скрыть свою неловкость, и начинает рыскать глазами по кабинету, пока его взгляд не цепляется за кушетку в углу у стены. — О! Присаживайся! — Он подходит к Тэхёну и осторожно кладёт ладонь на его спину, игнорируя то, что даже такое незначительное прикосновение пускает импульс, ускоряя ритм его сердца, и направляет к кушетке. — Думаю, тебе, должно быть, требуется совет, не так ли? Или, возможно, следует произвести оценку исцеления? — Сажает Тэхёна на кушетку, а сам принимается метаться по кабинету в поисках… чего-нибудь. Сам не понимает, что делает, но останавливаться не спешит, лишь пытается принять важный задумчивый вид. — Посмотрим сейчас, какую работу проделали имперские маги. Особенно меня интересует, как вживили магический заместитель. Или у тебя съёмный вариант? Я рад за тебя! Без сомнения, ходить на двух ногах удобнее, чем опираться на корягу.       У Чонгука внутри бурлит от осознания, что его слова превращаются в бессмысленный поток абсурда. Ещё и странное чувство жжения в груди от мысли, что Тэхён посещал другого мага-целителя и не единожды. Чонгук всё-таки прекращает метаться по кабинету и прикрывает лицо ладонями, не сдерживая стыдливый стон.       Боги! Он столь долго жаждал встречи с Тэхёном, на деле лишь довольствуясь воспоминаниями и иллюзиями, мерцавшими во снах. Мечтал он о том, как выскажет всё, что скопилось в его сердце, какие перемены наступят после этого, если вообще наступят. Но реальность как всегда оказалась далека от мечтаний, и сейчас он держится на грани слёз от позора и отчаяния. Зрелый, мудрый мужчина, недавно делившийся с учеником ценными наставлениями о честном, открытом общении с причиной своих мыслей и чувств, взмахнул рукой и исчез в пучинах подсознания, оставляя Чонгука — чистую мешанину эмоций из неуверенности, страха и доброй части неловкости — стоять, сгорбившись и отвернувшись от того, о ком бредил всё время после разлуки. Первые солёные капли скатываются с уголков его глаз, оставляя тёплый отпечаток на внутренней стороне ладоней, притиснутых к лицу.       Чонгук крупно вздрагивает от прикосновения горячих рук к своим подрагивающим плечам, громко шмыгает носом, подавляя истерический всхлип. Когда его разворачивают, отрывая руки от лица мягкой хваткой за запястья, и поднимают голову, нежно обхватив двумя пальцами за подбородок, старается непринуждённо улыбнуться. Чонгук не размыкает веки, не решается встретиться с глазами Тэхёна и, не дай Боги, увидеть в них усмешку или презрение. А может, это выход: он сойдёт за дурачка и к его поведению и реакциям не будет никаких вопросов?       — Ох, Чонгук… — и только сейчас заметив, что Тэхён обращается к нему уже дважды иначе, чем «целитель», хочет уже открыть глаза, как чувствует прикосновение к своим губам.       Чонгук стоит столбом, с силой зажмурившись и втянув голову в плечи, только первые несколько секунд, осознавая происходящее.              Тэхён целует его.       Тэхён целует его.       Тэхён целует его.       Все разговоры будут потом. Чонгуку это нравится.       Он резко вскидывает руки и впивается пальцами в плечи Тэхёна, преобразуя трепет от прикосновений чувственных губ в ураган эмоций. Чонгук углубляет поцелуй и не может удержаться от того, чтобы не прикоснуться к его талии, обхватив её, притягивая мужчину ближе к себе, так что их тела соприкасаются по всей длине, не оставляя пространства для воздуха и света. Каждое его движение наполнено жадностью, и он позволяет желанию захлестнуть себя, забывая о всём, кроме этого момента.       Поцелуй становится всё более грубым, словно они вступают в схватку со стихией страсти, не желая уступать ни на шаг. Руки Чонгука, живущие сейчас своей жизнью, исследуют каждую линию тела Тэхёна, нежно гладят его кожу и сжимают там, где это требуется, и даже там, где не. Он чувствует, как длинные пальцы Тэхёна зарываются в его волосы, а потом сжимают их в кулаке, оттягивая с лёгкой настойчивостью. От этого ощущения у Чонгука перехватывает дыхание, и он не сдерживает сладострастного стона — это звуковое признание влечения лишь разжигает их страсть. Вокруг них всё исчезает, остаются только они двое, погруженные в этот вихрь эмоций, где каждое прикосновение вызывает дикий жар, которому так и хочется отдаться.       Поцелуй заканчивается только тогда, когда воздуха в лёгких начинает катастрофически не хватать, Тэхён слегка отодвигается, так и не ослабив хватку кулака в волосах Чонгука. А он сам падает лбом на его грудь. Оба загнанно дышат, продолжая стоять в объятьях друг друга, если так их можно считать, учитывая, что руки Чонгука покоятся на чужих ягодицах. Он всё-таки неуклюже перемещает свои руки с ягодиц на талию, сжимает её так крепко, словно держась за спасательный трос, ибо ноги его дрожат так сильно, что он боится пасть на колени, из-за чего несомненно оставит заметные следы на светлой коже.       — Прости, я должен был спросить твоего разрешения… — шепчет Тэхён слегка подрагивающим голосом.       — Я хотел этого! — Чонгук вскидывает голову, встречаясь с лукавым взглядом, только потом понимая, что вырвалось из его уст. Чувствуя, что начинает покрываться стыдливым румянцем по самые уши, вновь падает лицом на грудь мужчины, прячась, но продолжая бубнить из своего «укрытия»: — Полно, Тэхён. Я думаю, тот факт, что… ответил, и беря во внимание то…       Осекается, решая не говорить, что кто-кто, а извиняться обязан всё-таки Чонгук, учитывая, где побывали его руки. С тяжелым вздохом он осознаёт, что не удастся избежать разговора. Ему придётся приложить все усилия, чтобы снова стать зрелым и мудрым мужчиной, но при этом нежные, массирующие движения длинных пальцев в его волосах наводят на соблазн махнуть на всё рукой.       Чонгук всё же разрывает объятья и отходит на несколько шагов назад, обхватив себя руками. Он открывает рот, судорожно вдыхая накалённый от напряжения воздух, но после закрывает, не зная, как и с чего начать. Вроде бы всё так просто: взять и раскрыть сердце и душу перед особенным для себя человеком, только вот на деле… Мысли путаются в голове, словно падающие звёзды, и каждая из них сверкает, но в то же время уводит в сторону от главного. Нервно сжимая ладони на своих руках и расфокусированным взглядом смотря куда-то за Тэхёна, Чонгук замечает, как сердце бьётся в такт нарастающей панике. Ну почему так трудно сказать, что он чувствует?!       — Чонгук… — Голос Тэхёна вырывает его из дебрей самобичевания, он мелко мотает головой и фокусирует взгляд на мужчине, мысленно вздохнув от облегчения, что не ему первому придётся изъясняться. — После потери семьи я не позволял, точнее, запрещал себе чувствовать что-то глубокое к людям. И когда захотел это исправить… было уже поздно. Я горел.       Чонгук хмурится, не понимая к чему тот ведёт, но не смеет его перебивать. Тэхён принимается расхаживать мелкими шагами по каменному полу кабинета, то сжимая, то разжимая кулаки, его взгляд скользит по чему угодно, только не по Чонгуку.       — Пока моё тело жрала собственная сила, мне чудилось видение. Я встретил в нём человека, с чувством, что он для меня особенный. Разглядеть его не удавалось, лишь маленькие нечеткие детали: большие тёмные глаза, забавная улыбка… — Тэхён останавливается и резко поворачивает голову, впиваясь цепким взглядом в Чонгука, заставляя его сердце на мгновение замереть, чтобы после ускорить свой ритм. — И с этим человеком я живу долго, до самой старости, и нет в моей жизни никаких сражений. А когда я проснулся, первое, что я смог чётко разглядеть, — это твои глаза, прямо как в том видении. Сил, что ранее использовались на запреты, не осталось, будто их и не было никогда вовсе, и я пропал. Но… кто я? Калека? Кусок сочащейся сукровицей обгорелой плоти, тихо мычащей от боли?       Чонгук сжимает челюсти, ощущая, как адская волна злости к этим отвратительным самоуничижительным формулировкам заполняет его. Как Тэхён смеет говорить так о себе? Очевидно проблема принятия себя для Тэхёна остаётся не проработанной, но с этим они будут разбираться позже.       — Да встреть я тебя раньше, то не смел бы и думать, чтобы хоть приблизиться к тебе. Груб, туп и единственное, что умею — заживо сжигать людей да махать мечами. — Чонгук, задумчиво переводит взгляд наверх, вспоминая, что Тэхён ещё умеет хорошо чистить и нарезать овощи — в быту очень важный навык. — А ты… сильный, добрый, спасаешь и защищаешь людей вне зависимости… Ты невероятен, Чон Чонгук. — Целителю приходится прикусить нижнюю губу, чтобы не разулыбаться от приятных слов в свою сторону. — Но я же видел, чувствовал, что стал небезразличен тебе, хоть и не понимал причин почему…       Фыркнув тихо от неловкости, Чонгук отворачивается слегка, чтобы румянец, вспыхнувший на щеках, был не столь заметен. Он, конечно, догадывался, что плохо скрывал свои чувства, если о них прознал Юнги, но всё же надеялся, что это друг просто слишком эмпатичен.       Тэхён подходит к Чонгуку ближе, приподнимает руку, большим и указательным пальцами сжимает его подбородок и поворачивает, заглядывая своими невозможными глазами будто бы в самую душу, пуская крупные мурашки по его телу.       — Будь я хорошим человеком, я бы без сомнения оставил тебя, но я не такой. Я приехал за тобой или к тебе — без разницы. И я сделаю всё, чтобы ты стал моим.       — Тэхён, — вздыхает Чонгук, показательно закатывая глаза.— Я — целитель. Видел в жизни такое, что заставило меня заиметь иной взгляд на мир, чем тот, что присущ большинству людей. Отпугнуть меня несколькими шрамами да отсутствием ноги невозможно.       — Несколькими? — фыркнув и презрительно ухмыльнувшись, Тэхён отпускает его и отступает на шаг, складывая руки на груди.       — Не придирайся. Так вот: ты можешь сколько угодно порочить себя, но глаза… Они всегда говорят много больше, чем кажется. Плохой человек? Если только плохой человек пожертвует собой ради того, чтобы не пострадали сослуживцы, то я рад, что ты именно такой.       — Я не альтруист, не обманывай себя, — Тэхён отворачивает голову, впиваясь взглядом в стену, и с показным интересом рассматривает полки с различными скляночками да баночками.       — Даже если и так… — Чонгук кивает и делает шаг вперёд, а после ещё один, чувствуя, будто пытается приручить дикого зверя, — мне плевать, моей природы нам хватит на двоих. Я полюбил, — хмыкает про себя, замечая, как Тэхён, вздрогнув едва заметно, поворачивает к нему голову, отрывая взгляд от полок, — тебя за силу духа. Ту силу, что увидел, взглянув в твои невозможные глаза, которые не испортила твоя магия. Приехал, чтобы сделать меня своим? Мне нравится, я не против.       Он подходит к Тэхёну так близко, что почти касается своим носом его. Заглядывает в глаза, поворачивает голову слегка в бок и после отпускает взгляд на чужие губы, подмечая для себя, что всё-таки целоваться ему нравится больше, чем тратить время на разговоры. Никогда прежде он не замечал за собой такую тягу к интимным прикосновениям. Видимо, всё в жизни меняется, когда в неё приходят сильные, будто бы сжигающие изнутри чувства.       — Значит, — Тэхён прокашливается, видимо, заметив с какой жадностью смотрит Чонгук на его губы, опускает руки с груди и кладёт их на талию Чонгука, притягивая к себе, — зря я терпел столько месяцев, тратил кучу денег, чтобы явиться перед тобой в более презентабельном виде?       — Нормально ли испытывать ревность и злость оттого, что чья-то другая магия касалась твоего тела? — Чонгук спрашивает, прикрывая глаза и касаясь кончиком носа сначала подбородка, а после проведя им до скулы.       — Тебя успокоит, если я скажу, что деньги закончились на видимых участках тела?       — Да, — усмехается слегка, не испытывая уколов совести за то, что ведёт себя как махровый собственник. — А теперь… прости, я не буду спрашивать разрешения.       И целует Тэхёна, крепко прижимаясь своими губами к его, опуская нежность.       Прижимая его к себе за плечи, Чонгук чувствует, как рана от пустоты, что была на месте его души, начинает исцеляться жаром, исходящим от тела его боевого мага.