Целительная магия: путь к сердцу боевого мага

      Тэхён стоял, сжав руки в кулаки до кровавых следов-полумесяцев на внутренней части ладони. Он пристально смотрел на толпу воинов в красных и чёрных доспехах, сражающихся на мечах, и чувствовал, как бурда, что ему дали выпить накануне, начала своё действие.       Магия, что сопровождала его с пятнадцати лет, взбрыкивала в глубинах его сознания — она ощущала, как натяжение поводка контроля постепенно ослаблялось. Тэхён шагнул вперёд, и в этот момент магия, будто бы хищный монстр из глубин, пробуждение которого было неизбежным, вскочила на дыбы, скалясь и рыча, унюхав запах свежей крови.       Что происходило дальше, он помнил с трудом. Боль переливалась через край, крики сливались в один невнятный гул, а запах горящей плоти… его собственной?       Он всегда представлял себе смерть как мгновенное событие — удар могучего заклинания или болт, пронзивший сердце. Но в тот момент, когда его сознание отключалось, погружая его в состояние глубокого транса, он понял одно: это не была быстрая кончина.       Агония. Долгая и мучительная.       Он всегда представлял себе смерть как крепкий сон без сновидений, чувств. На деле же его смерть сопровождалась странными видениями.       Тэхён никогда не верил во фразы вроде «вся жизнь пронеслась перед глазами». Он находился слишком близко к смерти множество раз, но не испытывал того, о чём говорили сослуживцы, как будто в их словах скрывался какой-то недостижимый смысл. Возможно, дело было в том, что он не мог назвать свою жизнь полноценной. Тэхён всегда считал, что она завершилась в тот роковой день, когда погибли все его родные. С тех пор всё, что ему оставалось, — лишь механическое выживание, борьба за жизнь в бесконечном круговороте битв, сражений, убийств и потерь — всё во имя чести и славы великой империи.       Семья… Он уже едва помнил их лица, не был уверен, как звучали голоса родителей или сестёр. Все эти воспоминания стирались из памяти с течением времени, словно изображение на старом свитке, которое заблудилось в бескрайних просторах его разума. Прошлое стало репликой того, что когда-то было его жизнью: тепло, любовь и безопасность; превратилось в едва уловимую тень, что теперь мертвым грузом лежит на сердце, превращая память в нескончаемую тьму.       Видения…       Сначала он думал: неужели это действительно происходит? Возможно, он вновь ощутит нежное объятие матери? Услышит строгий, но наполненный заботой голос отца? А может, посмотрит в ласковые глаза сестёр?       Но реальность оказалась иной. На самом деле он увидел мужчину… и себя, сидящих в одном кресле, крепко прижавшихся друг к другу. Он чётко различал своё собственное лицо — морщины, серебристые волосы, — но оно принадлежало не юному Тэхёну, а пожилому человеку, который напоминал ему о самом себе. А вот попытки разглядеть незнакомца, находившегося рядом, не приносили успеха. Лишь смутные очертания, размытие линий и форм. Ясно можно рассмотреть было только что-то одно, но картинку целиком — нет.       Глаза — большие и круглые, с лёгким миндалевидным очертанием, а взгляд наполнен таким количеством эмоций и искренней любовью, что Тэхёну становилось невыносимо. Зачем это всё? Больная игра воображения, что сластит мозг в его предсмертных муках?       В нём взбушевала злость, порождённая горечью увиденного, горечью несбыточного. Дикая стихия за пределами сознания — его огонь взметнулся с новой силой, не щадя ни тело своего хозяина, ни что-либо ещё, сжигая всё на своём пути. Каждая вспышка пламени, как крик утраченной надежды, разрывалась в воздухе, оставляя за собой только пепел и безмолвное пустое пространство, в котором мечты о будущем так и не успели расцвести.       Когда видение пропало, Тэхён подумал, что вот и всё. Смерть наступила, принеся с собой лишь тьму, но он вдруг почувствовал… прикосновение? Что-то холодное, но не такое, что пробирает до самых костей, а что-то удивительно приятное, словно зимний ветер, мягко скользящий по коже после долгого зноя. Что-то щадящее, словно прохладный дождь, омывающий уставшее от долгих тренировок на полигоне тело. Холод, который приносил с собой ясность и успокоение. Тьма, окружавшая его, казалась менее угрожающей, когда он ощущал это странное таинственное касание.       — Тэхён… — раздался тихий голос. Он шептал что-то ещё, но Тэхён не мог разобрать, однако ощущал ясно, что каждый звук, точно какой-то целебный бальзам, накладывался на его боль, принося облегчение.       — Кто ты? — прошептал Тэхён, стараясь игнорировать трепет, пробежавший по его телу.       Этот холод, казалось, пробуждал в нём давно забытые чувства, которые пылали под поверхностью его огненной сущности. Сердце забилось чаще, и в нём разгорелось неожиданное желание — желание жить, ощущать, любить. Кто этому виной? Причина? Может, дело всё в странном видении? В голосе?       Тэхён открыл глаза и увидел того самого незнакомца (только… моложе?), склонившегося над ним. Теперь его можно было рассмотреть ближе, детальнее, чем тогда, и в его взгляде читалось обещание — спасение. Тэхёна переполняла надежда в тот самый миг, но вместе с тем и страх, что это всего лишь иллюзия, обман разума, пытающегося спасти бедную душу от окончательной гибели.       — Тэхён… — повторял незнакомец, и в его голосе звучала мелодия, которая могла бы затмить даже молчание звёзд. Тэхён, забыв о страхе, потянулся к этому взгляду — одновременно нежному и сильному, полному мудрости и понимания. Он чувствовал, как к его груди прижимается успокаивающая прохлада, а все внутренние противоречия начинают рассеиваться, как туман на рассвете.       — Почему… — вырвалось у него прежде, чем он смог остановить себя. — Почему ты пришёл? Что тебе от меня нужно?       Незнакомец наклонился ближе, и Тэхён заметил, как свет, исходивший от него, начал наполнять окружающее пространство, рассекая тьму на части.       — Мне нужно, чтобы ты не сдавался. Твои муки — это не конец; это лишь предисловие новой главы. Давай вместе исследовать это новое путешествие, полное света и надежды. Мы можем создать свой мир, где боль перестанет быть твоим единственным спутником.       Тэхён зажмурил с силой глаза, закрыл ладонями уши, чтобы не слышать нежного голоса. Перестать ощущать, как каждое слово резонирует с его внутренним «я», указывая путь в будущее, о котором он так долго мечтал, но боялся увидеть.       Когда Тэхён в следующий раз открыл глаза, а его взгляд встретил тканевый потолок, он подумал, что его опять захватили странные иллюзии. Только в этот раз тело не ощущалось невесомым, наоборот, скованным, тяжёлым…       Вновь услышав тот самый голос, он вздрогнул, и по всему телу пронеслась волна жгучей боли.       Когда же это закончится? Когда он наконец сможет обрести покой?       Но действительно ли он заслуживает этот покой? Всю свою жизнь Тэхён провёл в непрерывной борьбе, окружённый войной, кровью и потерями. Стоит ли таким, как он, надеяться на простую и быструю смерть, о которой он тайно мечтал?       Спустя некоторое время, когда гул в ушах от стремительно бьющегося сердца начал утихать, Тэхён смог различить, что голос, в видениях звучавший нежно и ласково, был пропитан иной мягкостью — показной и кажущейся. Он не слышал слов, лишь тон, но мог безошибочно определить: за иной мягкостью сокрыта угроза.       Превозмогая боль, он глубоко вдохнул носом воздух, в котором помимо яркой смеси каких-то то ли цветов, то ли трав витало ощутимое напряжение, пробуждавшее повторную волну тревоги и настороженности, и скосил голову чуть в сторону. Перед его глазами предстала картина, опять неявная и нечёткая, но по смутным очертаниям удалось различить нескольких людей. Один стоял к нему спиной, другие… Красные доспехи?       Что это за видение такое? Или…       От пронзившей догадки сердце забилось с новой силой, ускоряя дыхание. Если всё происходящее не новоявленная иллюзия, то он… жив? Но это невозможно, такого просто не может быть.       Мимолетное облегчение быстро сменилось потоком новых переживаний. Что теперь его ждёт? Пытки? Он сталкивался с этим не раз, но сейчас, когда боль и изнеможение стали невыносимыми, единственное, о чём он мог думать: лучше бы он не выжил.       Размытые силуэты королевских магов начали исчезать, оставляя его наедине с тем, чья неясная фигура стояла к нему спиной. Незнакомец повернулся лицом, и Тэхён прищурился, пытаясь разглядеть хоть какие-то черты, подтверждающие, что перед ним не тот же человек. Однако картинка оставалась расплывчатой, а расстояние между ними не достаточным, чтобы он мог видеть что-то отчётливо.       Мужчина начал медленно подступать, с каждым его шагом появлялась и чёткость линий. Тэхён не слушал, что говорил обращённый к нему мягкий голос, он смотрел только в глаза — те самые глаза, которые через много десятков лет покроются морщинами, те самые, в которых он видел любовь.       Ему же это кажется? Это ведь просто остаточные галлюцинации при пробуждении, игра уставшего сознания, верно?       — …следите за светом, пожалуйста.       Внезапная вспышка, прорезавшая глаза, немного привела его в чувства. Незнакомец что-то промычал, улыбнувшись странной улыбкой, и отступил. Прослеживая его движения, Тэхён попытался открыть рот, чтобы хоть что-то сказать, спросить, но тут же его закрыл, почувствовав жжение в горле. Автоматически хотел накрыть шею рукой, но та лишь поднялась немного и вновь безвольно упала обратно. Мужчина вернулся к нему, присел рядом, заговорил, задавая стандартные для целителя вопросы.       Целитель…       Тэхён отвечал машинально. Правда «отвечал» в его состоянии звучало бы преувеличением, лишь моргать и мог, хоть отчаянно не хотел. Не хотел отводить взгляда от этих бездонных карих глаз. Глаз удивительно красивых, но лишённых той искры эмоций, которая могла бы сделать их ещё более восхитительными.       Тэхён почти неуловимо выдохнул, когда едва ощутимый холодок скользнул по его коже, принеся такое же облегчение, как и мгновения погружения в забвение. Этот холод был свидетельством целительской магии, пронизывающей его измученное тело. Пульсирующая боль и тяжесть, будто горячие кандалы, постепенно начали отступать, растворяясь в волнах магического холода. Хмурый незнакомец с сосредоточенным выражением лица методично подносил свои руки к различным частям тела Тэхёна, направляя целительную энергию в самые болезненные точки.       Каждое прикосновение было пронизано невидимой силой, которая медленно, но верно вытесняла боль и напряжение. Тэхён с благодарностью ощущал, как его мышцы расслабляются, а дыхание становится ровнее. В этот момент время словно остановилось, и он был единственным, кто мог чувствовать каждое движение и каждую вибрацию магии, исходящей от рук целителя.       Неожиданно в палатку ворвался кто-то шумный, раздробив тишину резкими звуками и взволнованными голосами. В шуме и суете он наконец услышал имя своего спасителя.       Чонгук.       Спешный уход целителя заставил смутным чувствам и остаткам видения отступить окончательно, оставляя место только реальности.       Реальности, в которой ворвавшийся мужчина представился Минхо и рассказал, что же с Тэхёном в итоге произошло: как его нашли, перевезли и как Чонгук, глава королевского полевого госпиталя, вытаскивал его с того света.              — Твоё состояние оказалось критическим. Мы не могли рисковать. Приходилось действовать быстро, поэтому… пришлось пожертвовать ногой.              Дальнейшие слова лекаря потонули в гуле, который постепенно нарастал в его ушах. Голова закружилась, как будто мир переворачивался вверх дном, и Тэхён покачал ею, пытаясь стряхнуть наваждение.              Что? Но как же…              Боль, хотя и смягчённая магией, по-прежнему пробегала волнами по всему телу. Он попытался подняться, но сразу же рухнул обратно в подушки. Грудь его тяжело вздымалась, каждый вздох давался с трудом, зубы сжались до отчётливого скрипа. Превозмогая дикую слабость, ему всё-таки удалось приподнять верхнюю часть тела. Дрожащей рукой Тэхён откинул лёгкую простынь, и его взгляд застыл на пустоте там, где раньше была его нога.       Каждая секунда казалась вечностью. Чувствуя жжение в лёгких от недостатка кислорода, он судорожно втянул через нос воздух, каля его на выдохе. Медленно проследив мутным взглядом выше, он увидел обрубок, окутанный пеленой тряпок, пропитанных зловонно-зелёным и алым.       Игнорируя стойкий горький вкус желчи во рту, Тэхён принялся бегло осматривать своё измученное, изувеченное тело, замечая яркие отвратительные шрамы, пересекающие его кожу. Сердце грохотало в груди столь яростно, что казалось, вот-вот выскочит наружу. Он хотел было приложить руку к груди, как под пальцами ощутил грубую текстуру. Опустив взгляд, Тэхён наткнулся на такую же пелену повязок, что и на обрубке.       Вмиг захотелось оказаться далеко отсюда, на широком поле, где можно было бы дать выход своей зверской магии. Но при одних лишь мыслях об этом он чувствовал, как вместо желанного огня его наполняет только боль.       Откинувшись на спину, он зажмурил глаза в отчаянной попытке сдержать бурю, грозящую вырваться наружу. Руки, когда-то сильные и ловкие, теперь стали чужими и неуправляемыми. Тэхён напряг пальцы, пытаясь сжать их в кулаки, но не смог из-за внезапной слабости, что накрыла его с головой, и он нырнул в тёмную бездну забвения.       На этот раз там не было ни страхов, ни тревог, ни странных видений — лишь спокойная, обволакивающая пустота.       — Не смотри на меня так грозно. И убойную же дозу сонного порошка на тебя вбухал! Вспыхнешь, а пострадает ежели кто?       Непреодолимое желание сжечь лекаря, что кудахтал над ним, попутно делая перевязку, обработку и Ифрит знает что ещё, становилось с каждой минутой всё сильнее. И это несмотря на то, что горькая бурда, которую его заставили выпить сразу, как он очнулся, явно очень сильно притупляла его чувства, делая сознание вялым, обманчиво спокойным.       В общем, интересный у королевских подход: сначала огорошить новостями, а потом усыпить.       На самом деле всё не так плохо, как показалось на первый взгляд. Тэхён склонил голову чуть вбок, внимательно рассматривая свои руки и ноги, точнее, одну ногу и культю, как назвал это лекарь. Шрамы, сплошные шрамы, красные, распухшие, а где-то и коричневые корки, из которых выделялась сукровица.       Он поморщился немного, почувствовав скованные движения лица, значит и оно всё…       Избавиться от этих шрамов будет весьма непросто. Тэхён помнил, как его бывший командир, уже давно ушедший в отставку, боролся со своими, полученными в ходе обучения мальца, в котором только-только раскрывался дар. Командиру, что хоть и не был из бедной семьи, потребовалось немало денег на приёмы. Однако новые шрамы появлялись гораздо чаще, чем исчезали старые.       Опустив голову, Тэхён посмотрел на свежие повязки, обмотавшие его грудь, пропитанные не гноем и кровью, как показалось поначалу, а различными травяными мазями, чей запах вызывал в носу щекотку и зуд.       Лекарь не переставал что-то причитать, иногда задавая какие-то вопросы, на которые Тэхён и мог что только кивать да моргать. Хотелось открыть рот и послать его далеко-далёко, однако жуткая боль в глотке не давала словам сорваться с языка.       Внезапно полог палатки раскрылся, а её порог переступил целитель. Взгляд Тэхёна тут же приковался к мужчине. Не мог не.       Положительные стороны прихода Чонгука Тэхён отметил сразу. Бочонок сначала закончил бурчать, а после и вовсе проковылял на выход. Хоть Тэхён и любил тишину, но, ещё раз услышав голос целителя, пожелал, чтобы если и что-то разбивало её, то только он.       И снова этот холод, пробирающий до самых потаённых уголков души и приносящий облегчение. Тэхён хотел, чтобы он не заканчивался, но целитель отошёл дальше, да ещё и с таким серьёзным выражением на лице. Он был похож на напушившегося кролика, что пытается выглядеть более грозно, чем есть на самом деле.       Интересно, почему?       — Думаю, Вам уже говорили, но всё же повторюсь. Вы пробыли без сознания в госпитале больше недели. Вы выжили после того, как трансмутировались в стихию, что точно можно назвать огромным везением. — Выжить — везение? Тэхён бы сказал, что встретить человека в видениях, а после и в реальности — вот что можно назвать везением. И то, что его сразу же, как очнулся, не забрали военные для выяснения стратегически важной для них информации. — К сожалению, спасти ногу не представлялось возможным. Также у вас были сильные ожоги по всему телу, повреждены внутренние органы, магические каналы. Постарайтесь, пожалуйста, не пользоваться своей силой — понимаю: это сложно и больно, но от этого зависит и ваша жизнь, и других. — Каналы? Это что ещё за зверь? Конечно, Тэхён понимал, что главой госпиталя без образования и большого опыта не становятся, но всё же. А говорил же ему командир, что читать тоже надо, а Тэхёну было интереснее учёбы на полигоне сжигать столбы, на которых обматывалась солома и надевалась старая одежда, чтобы имитировать человеческую фигуру. — Сейчас состояние стабильно, боли будут сниматься по мере возможности. Настоятельно прошу слушаться лекарей и следовать их рекомендациям. Я буду приходить сканировать состояние внутренних систем. Но главный мой приоритет в дальнейшем лечении — стабилизация магических каналов: наложенные руны снимают болевые ощущения тела, но боль от — почти — разрушенных каналов снять невозможно. Наберитесь терпения, и всё будет хорошо.       Лекарей? Их что, будет много? А можно заменить их всех на одного целителя?       Как выяснилось, нельзя. Правда лекарей было немного — всего двое, но и это казалось ему слишком… слишком. Тэхён даже не пытался запомнить их имена. Какие-то безликие существа, похожие как две капли воды: раз бочонок, два бочонок. Время в госпитале тянулось отчаянно медленно. Один день казался месяцем, если не годом.       Не беря в расчёт лекарей, в палатке он был один, что не могло не радовать, ведь и даже если бы рядом кто-то был, скорее всего, это были бы другие раненые с королевской стороны. Госпиталь хоть и считался нейтральной территорией, а всё равно напоминал ему, что он находился среди врагов. А он был слишком беззащитен, чтобы делить общую закрытую территорию с ними.       Беззащитен…       Отвратительно.       Если в его душе и было когда-то облегчение от того, что он выжил, то уж слишком мимолётное.       Он постоянно вспоминал прежнюю силу, уверенные движения, которые теперь были недоступны. Единственное, что Тэхён мог делать — это лежать и смотреть в потолок. Даже лёгкие повороты головы причиняли сильную боль, ведь под тугими повязками скрывались особенно глубокие, болезненные шрамы. Да и Ифрит с этими шрамами, когда ему, чтобы сесть на перине, попить, поесть — всё нужно делать с чужой помощью, и всё в пределах тканевой клетки. Осознание своей зависимости от других разрывало его изнутри, превращая каждый его день в пытку, от которой не виделось спасения.       Понимание того, что всё поправимо и временно, а главное, что он остался жив, привносило некоторое успокоение, но не полное облегчение. Тэхён всю свою жизнь наблюдал мир сквозь военные конфликты и едва мог вспомнить облик родного города. Ведь бóльшую часть времени он проводил или в стенах военного гарнизона, или на полях сражений. На грани смерти он жалел о том, что его жизнь свелась к этому, но теперь, лёжа на койке, трогая пальцами глубокий длинный шрам там, где раньше была нога, он понимал, что никогда не сможет вернуться к прежней жизни. И это осознание пугало и причиняло душевные муки гораздо сильнее, чем утрата нескольких пудов собственных мяса и костей.       Лишь редкие приходы целителя разбавляли грозовые тучи над ним, взамен зарождая множество вопросов, чувств, мыслей. Мысли, что сами собой принимались постоянно кружить вокруг того: как же так, почему именно он явился к нему в том видении? А может, всё же это был не он, просто сам Тэхён приписал похожие черты лица целителю. Но Тэхён также знал, что пережил то, чего не переживал никто другой. По крайней мере, он не слышал о подобных историях. Может быть, став буквально частью стихии, он обрёл способность видеть дальше, глубже.       «Почему именно этот целитель?»       «Обычное совпадение или знак, который я должен понять?»       Всё это отвлекало от уничижительных мыслей, пока рядом был Чонгук, а пока его не было — бочонки с безликими лицами чередовали свои дежурства, принося только временное облегчение и вечное раздражение.       Когда наконец смог заговорить, Тэхён, никогда не считавший себя человеком, предпочитающим разговоры действиям, неожиданно ощутил духовный подъём от одной лишь возможности послать надоевших ему лекарей. А ещё от возможности наблюдать реакции, что испытывает целитель в ответ на его голос.       И вот перед ним ещё одна загадка, которая терзала его разум: как может отвратительный калека, которым он стал, вызывать интерес у этого мужчины? Можно ли вообще использовать данное понятие к нему — куску обгорелого мяса, что не может ни обмыться, ни даже по нужде сходить без чьей-либо помощи? Не могут же все эти очевидные для не искушённого разнообразностью событий сознания реакции быть только из-за его хриплого от долгого молчания голоса? Может, ему, обманутому предсмертными образами, всё это просто кажется, а на самом деле целитель видит в нём лишь диковинную игрушку, что выжила в результате экспериментов своих же соратников?       Тем не менее, собственные чувства были ему ясны. Как можно увидеть своё возможное будущее и остаться равнодушным? Может быть, кто-то и мог бы, но только не Тэхён, чья душа была оголена, пусть и насильно, но всё же. Да и хоть он и делал вид, что не слушает двух бочонков, их вечное бормотание не проходило мимо него.       Особенно он настораживался, когда они обсуждали целителя — человека, о котором говорили с восторгом и уважением. В любой другой ситуации он мог бы предположить, что они восхваляют его с целью извлечь выгоду, но здесь было что-то иное. Их слова о целителе звучали искренне — так, как когда человек действительно заслуживает той признательности, что ему выражают. И в каждый приход Чонгук всем своим существом подтверждал все восторженные слова лекарей, что только подкрепляло в Тэхёне чувства, ещё не окрепшие, но уже поселившиеся в его сердце.       Замкнутый круг, что не разорвать, как бы ни хотелось: как только целитель покидал его тканевую клетку, мысли из ясных вновь превращались в грозовые.       Ненависть — жгучая и сильная. Презрение — молчаливое и бесконечное.       Два чувства, что иногда говорили много громче, чем те, что он хотел слышать и слушать. И в очередной раз, когда их голоса были особо громкими, он не выдержал.       Он давно отвык слушать свои чувства — предпочитал заглушать их тренировками, мощными выбросами магии и огнём, сжигающим всё на своем пути. Но сейчас он был в ловушке — не мог поступить так, как привык. Его ногти, отросшие за время лечения, впивались в кожу, покрытую алыми полосами, расцарапывая новые раны. Но эта физическая боль была ничтожной по сравнению с той, что разъедала его душу. Даже она не могла заглушить взорвавшиеся в его голове мысли.       Его мускулы содрогнулись от непреодолимого желания вырваться наружу. Тэхён повернул голову, убедившись, что лекарь покинул палатку, и предпринял попытку подняться. Но тяжесть его собственного тела оказалась сильнее желания. Преодолев слабость, он сполз с койки, тяжело ударившись культёй об пол.       Слабыми, но упорными движениями Тэхён подтягивал себя к выходу. Ему казалось, что расстояние увеличилось в разы, что каждая пара миллиметров — это вечность боли; мышцы отвыкшие от физических нагрузок, ныли и гудели. Он полз, затаив дыхание, чтобы не закричать, сжимая кулаки в удивительной решимости.       Мир вокруг — чужой и непривычный, с каждым футом затихал, оставляя лишь внутренний голос, задающий один вопрос: «Зачем?». Он не знал зачем, не знал куда. Ему было достаточно самого процесса. Ползти, двигаться вперёд, буквально вырываясь из тёмной ямы своего сознания.       Кожа стиралась о грубую ткань, но он продолжал. Время потеряло смысл. С усилием он подтянулся, ощутив, как капли пота стекают по лицу. Каждый вдох был как шипы в лёгких, но он упрямо тянулся вперёд. И вот, наконец, его дрожащие пальцы потянули край завесы. Остатки силы были на грани истощения, но он всё-таки раскрыл палатку. Поток свежего воздуха ворвался внутрь, словно резкий, пронзающий удар.       Впервые за долгое время, не считая моментов, когда чёрные глаза сталкивались с его взглядом, он почувствовал что-то помимо тьмы. Это был воздух свободы, пусть малой и временной.       Временной, потому что лекарь вернулся практически мгновенно, не успел Тэхён как следует насладиться ярким летним солнечным светом. Обычные причитания, охи и ахи на этот раз сменились зычным окриком. На удивление оперативно полноватая фигура лекаря быстро вернула Тэхёна на койку. А дальше снова начались бурчания и горькие снадобья, которыми пичкали его при каждом малейшем удобном случае.       На этот раз «акт самоуправства», как выразился бочонок номер два, не прошёл мимо Чонгука. Тэхён имел сомнительное удовольствие наблюдать другую, властную сторону характера мужчины. Конечно, это было очевидно для человека, управляющего большим количеством подчинённых, но Тэхён, привыкший видеть исключительно мягкого и понимающего целителя, мог позволить себе ошибаться или сомневаться.       Какой он на самом деле, этот Чон Чонгук — маг-целитель и глава полевого госпиталя? Сколько ещё тайн и граней его индивидуальности сокрыты от посторонних глаз? Новые вопросы начали всплывать в голове Тэхёна, перекрывая все остальные. А сердца стук, когда полог распахивался, впуская высокую, жилистую фигуру, заглушал даже тьму, что постепенно сменялась серыми тенями.       Ненависть — жгучая и сильная. Презрение — молчаливое и бесконечное. Два чувства, что ушли на второй план, отдавая своё место новым.       Возбуждение — всепоглощающее и страстное. Ревность — ядовитая и неутолимая.       Первое — в тот самый роковой момент, когда он смог пойти, хоть и при помощи палки странной формы, что притащил ему Чонгук. Всего три шага, но сколько же в них было боли, однако не той, что терпеть приходится сквозь стиснутые зубы, а той, что дарит надежду.       А вот четвёртый шаг привёл к падению. Падению не столько буквальному, сколько духовному. Тело под ним, горячее и… желанное, чувствовалось так правильно, так будоражаще. И не успел Тэхён совершить что-то непоправимое, как раздался судорожный вдох вместе с звуком раздвинувшегося полога палатки.       — Ох! Что у вас тут случилось?! — воскликнул бочонок номер два, или это был один — Тэхён не помнил, но что запомнилось очень ярко, так это то, как хотелось вырвать уставившиеся на них расширенные в удивлении глаза с корнем.       И после этого случая чувство возбуждения каждый раз волнами расходилось по его телу, стоило Чонгуку сделать хоть что-то: посмотреть на него, прикоснуться мимолётно или направить свою пронизывающую каждую клеточку его тела магию.       Со вторым чувством было сложнее. Ранее никогда его не испытывавший, Тэхён не мог понять, что же с ним творилось.       Сначала он почувствовал жуткое жжение в груди вкупе с тяжестью в животе, когда Чонгук с ностальгической улыбкой на лице и искрами в глазах вещал ему историю о своём менторе. О знакомстве, о том, как тот сделал из него — сына служки — сильного и опытного мага-целителя. Тэхён тогда подумал, что во всём виноваты воспоминания, что разбередил заданный в любопытстве вопрос или, на худой конец, недавно принесённая лекарем каша с мясом.       А после Тэхёну наскучили недалёкие от палатки прогулки, о которых раньше можно было только и мечтать. В один день он как-то умудрился сбежать от своего вечного сопровождения, что в общем было не мудрено, ведь бочонки почему-то передвигались медленнее него. А у них так-то были две ноги. И как они ещё не потеряли в весе за месяцы военного конфликта, ведь условия проживания работников госпиталя явно не славятся возможностью послеобеденного сна и разнообразием яств? И вот, во время побега, когда доковылял до полевой кухни, Тэхён увидел целителя за одним из столов. Хотел было свернуть, затеряться между палатками и шатрами, чтобы остаться незамеченным, не получить, возможно, заслуженных нагоняев, да застыл, прищурив глаза.       Мужчина, сидевший рядом с Чонгуком, с наглой ухмылкой на лице закинул руку на его плечи, притягивая к себе в подобие объятий, а тот… улыбался. Не так, как обычно улыбался Тэхёну, а широко, радостно. И снова это жжение в груди. Лишь звон кулона, который его заставляли цеплять на шею, когда переступает порог палатки, будто он — домашний скот, привёл его в чувства, заставив уйти до того, как его бы заметили.       Разобрался ли тогда Тэхён, что за чувство так ярко горело в нём?       Нет.       Даже когда он под предлогом скуки, хоть это и была полуправда, начал наведываться на полевую кухню с предложением помощи. Ему было всё равно и на косые взгляды кухарок, и на снисходительные замечания. У него была цель — неясная, непонятная, но была — и он к ней стремился. А всё потому, что с места, какое ему выделили под резку и чистку овощей, предоставлялось куда больше возможностей увидеть целителя. Чонгук продолжал заглядывать к нему и днём и ночью, развлекать разговорами, открытиями новых сторон его души, но Тэхёну было… мало.       Да и так было удобнее наблюдать за теми, кто с целителем непосредственно контактирует. И запоминать.       На самом деле он бы так и не разобрался, не дал бы названия тому, что чувствовал. Ему помогли, нагло ткнули носом.       Случилось это после того, как целитель впервые нагрубил ему, а он всего-то не смог сдержать зудящее чувство беспокойства оттого, что тот не пришёл проведать его на ночь, как делал это обычно. Целитель был плох в последнее время, засыпал от дикой усталости чаще у него подле койки, чем у себя, даря возможность Тэхёну трогать пушистые тёмные волосы, рассматривать красивое лицо вблизи. Тэхён лежал, ждал и думал: «А может, случилось что-то?». Не мог уснуть, даже когда уставший от его возни лекарь дал ему выпить очередную бурду. Не вытерпев метаний, Тэхён предупредил своего ночного надзирателя, что выйдет ненадолго (благо нужду ему теперь можно было справлять в гордом одиночестве без каких-либо свидетелей), а сам направился на поиски. И что же он обнаружил? Сопляка повисшим на плечах его целителя.       Тогда к чувству жжения в груди добавилось ещё напряжение во всём теле, как перед атакой противника при схватке не на жизнь, а на смерть.       И вот, когда он, будучи поставленным на место и строго предупрежденным не выходить в одиночестве в ночное время, ковылял к своей палатке, погрузившись в глубокие размышления и стараясь распутать сложное хитросплетение чувств и эмоций, которые вызывал у него Чонгук, неожиданно повстречал того, кто ещё долго отравлял ему оставшиеся дни в госпитале.       — Не стыдно ли ревновать того, кто тебе не принадлежит? — раздался голос сбоку, вырывая Тэхёна из глубоких дум, отчего он остановился и вскинул голову на говорившего.       — Извини? — спросил он, рассматривая незнакомца, что сидел на сундуке, куря трубку.       А посмотреть было на что: ярко расшитая рубаха, длинные чёрные волосы, заплетённые в тучу мелких кос, но больше всего Тэхёна привлекли чуть ли не светящиеся в темноте зелёные глаза. Такие яркие он видел только у детей леса. Полукровка? Подкидыш?       — Я хоть и не слышал всей беседы, но, — шумно затянувшись, а после выдохнув из рта облако горького дыма, он кивнул на то место, где они с Чонгуком только недавно разговаривали, — от тебя так и веяло ревностью. Прям как Юнги, бездна вас, собственников, раздери!       — Что ещё за Юнги? — спросил он не думая. Как-то не радовало его упоминание имени другого мужчины в разговоре о них с Чонгуком.       — Ха! А я о чём говорю! Не смотри на меня так грозно, щас ещё чуть-чуть, и вспыхнешь, гляди, а мне моя жизнь дорога. Юнги — мой любовник, окстись!       Не понравился Тэхёну этот странный субъект: шумный, яркий и курящий что-то явно покрепче засушенной травы. Не удостоив возможного полулюда-полутварину хоть каким-то ответом, он поковылял дальше: пытаться уснуть и надеяться на то, что Чонгук всё-таки зайдёт к нему утром.       Уже лёжа на койке, выслушав пару ласковых от бочонка слов за свой обман и побег, он смог-таки согласиться, что да. Он целителя ревновал. Жгуче и неистово.       Принятие — невольное и надобное.       Оно пришло к Тэхёну гораздо раньше, чем он сам это осознал.       Каждый маг начинает свой путь по-разному, но обычно это происходит в возрасте от десяти до шестнадцати лет. В детстве, пока ребёнок ещё полагается на физическую реальность — тело, семью и окружающий мир, — открытие магии становится переломным моментом. В это время, когда дар приходит в жизнь, возникает соблазн полагаться на него гораздо больше, чем это действительно необходимо. Влиятельность магии становится как благословением, так и проклятием, особенно когда она начинает управлять эмоциями и мыслями.       Тэхён нашёл в своей магии утешение — словно давнюю и верную подругу, которая всегда рядом, даже когда на душе тревожно. Она стала его внутренним голосом, способным выразить всё то, что слова порой не могут донести. Именно поэтому ему было особенно тяжело: потеря даже простой способности подсветить себе путь, просто щёлкнув пальцами, вызывала у него раздражение. Привычка пользоваться магией выглядела неизменной, но реальность оказалось далеко не так проста. Для него было мучительно осознавать, что он не может воспользоваться этим даром даже для такой тривиальной задачи, как сходить отлить — вместо этого ему приходилось тянуть за собой фонарь, что его неслабо нервировало.       Нервировало его, впрочем, многое.       Нога, сожжённая когда-то вместе с прочими отходами полевого госпиталя — тканями, органами, особо обезображенными телами павших воинов, — постоянно болела и чесалась, как будто сама не давала ему забыть о своих мучениях. Амулет, который он неотступно носил с собой, при каждой попытке вызвать магию издавал треск и звон, служа циничным напоминанием о том, насколько далеко он ушёл от своей истинной силы. Бочонки вокруг него всегда смотрели с настороженностью, как только слышали этот звук, словно предсказывающий беду. В то время как остальные либо работали, либо отсыпались, пришибленный зельевар находил время, между варкой и охальничеством, чтобы вбегать к нему, ухмыляясь, и рассматривать Тэхёна с любопытством, как какое-то дивное и совершенно странное создание. Хотя кто из них дивный — это ещё предстояло узнать.       Но только не Чонгук, который не поддавался панике и не обращал внимания на его внутренние терзания.       Чонгук смотрел на него с невозмутимостью, словно ничто из того, что происходило, не могло его поколебать. Эта уверенность напрочь противоречила его собственному внутреннему состоянию: в то время как Тэхён чувствовал себя сломленным и раненным магом, Чонгук оставался спокойным и открытым, как будто прекрасно знал: в руках того, кто преодолеет свои страхи и примет реальность, всё ещё может быть сила. Сила, о которой Тэхён мог только мечтать, но, возможно, именно через принятие боли и временной потери он сможет восстановить свой внутренний свет и найти свой путь.       И как иронично, что нашёл.       В Чонгуке.       Жаль, что тоже временный.       Благодарность — безграничная и неподдельная.       — Я не совсем понимаю, тебе что, нечем заняться? Там вроде обоз новый прибыл, — недовольно проговорил Тэхён, повернув голову к шагающему рядом магу.       Каким образом так получилось, что его вечное бочоночное сопровождение заменил этот дурной человек, он так и не понял.       — Есть, конечно, — фыркнул Чимин, как, оказывается, его звали. — Но я зельевар, Тэхён-а, с людьми работать не приходится, а я все силы вбухал в настой, который ещё будет настаиваться полдня. Так что могу позволить себе немного прогуляться с новым другом.       — Мы не друзья, — резко отрезал Тэхён и, насколько это было возможно в его нынешнем состоянии, свернул между шатрами, в жалкой попытке избавиться от навязчивого товарища. Но, увы, избавиться от дурного оказалось не так просто: он передвигался гораздо быстрее, чем Тэхён, ковыляющий на одной ноге с помощью палки.       Не обращая внимания на бормотание приставучего, Тэхён шагал вперед, куда глаза глядят, поворачивая еще раз, когда недалеко от него неожиданно возникли алые доспехи. Чимин, почти врезавшийся в него, буркнул что-то под нос и выглянул через плечо Тэхёна, заметив то же, что и он.       Двое военных, с видом явно недовольным, сложив руки на груди, возвышались над Чонгуком, что стоял на коленях рядом с раненым, лежащим на носилках. Тэхён внимательно вглядывался в лицо целителя, заметив стянутую упрямую линию губ и нахмуренные брови.       — Я не пойму. Я уже делал предупреждения, выражал недовольство и пытался воздействовать на вас с помощью магии, но вы продолжаете следовать за мной, как будто вам здесь очень комфортно. Честное слово, когда же вы наконец перестанете меня беспокоить? — спросил Чонгук у воинов, вскинув на них уставший взгляд.       — Господин Чон…       — Просто Чонгук.       — Чонгук, вы должны понимать, у нас приказы. Мы что, сами рады сюда шастать, а возвращаться каждый раз ни с чем и получать выговоры? Да и, — солдат нервно повёл плечами и откашлялся, — голова после вас каждый раз весь день не проходит. Смилостивитесь уже! Чхве не отстанет, пока не заполучит того мага, как вы не понимаете?       — А как вы не понимаете, что я не могу выдать того, на кого ушло много сил моих и моих подчиненных? Чтобы что? Вы его довели, он вспыхнул и всё? Имперцы выиграют, поскольку военный лагерь сгорит до тла!       — Об этом можете не беспокоиться, — сказал один из воинов, слегка замявшись.       — Почему же?       — У нас в запасах имеются обсидиановые наручи, — тихо ответил второй, за что тут же получил гневный взгляд от первого.       Чонгук застыл, его руки перестали светиться магией, которую вливал в тело раненого. Он медленно переводил взгляд с одного воина на другого, видимо, пытаясь понять, правильно ли он их расслышал.       — Вы шутите? — рыкнул он, и от его ярости, нежели от перспективы быть закованным в черномагический артефакт, способный убить мага, крупные мурашки прошлись по спине Тэхёна.       — Господин…       — Всё, вы мне надоели, — Чонгук вернулся к лечению раненого, но волна магии вспыхнула так мощно, что даже стоявший в отдалении Тэхён ощутил её воздействие. Двое военных тяжело рухнули на землю. — Кто-нибудь! Уберите эти два мешка с костями, чтобы я их больше сегодня не видел! — выкрикнул Чонгук громко и грозно, а потом, с мягкой улыбкой, извинился перед раненым и вернулся к его лечению.       — У тебя сейчас морда треснет от самодовольства, — шепнул дурной в ухо Тэхёна, вырывая его из транса.       — Ничего не правда, — буркнул Тэхён, отпихнув локтём приставучего подальше от себя, и развернулся, принимаясь волочиться к своей палатке.       — Да-да, так я тебе и поверил! — засмеялся Чимин, говоря что-то ещё, но Тэхён уже не слушал.       Он был полностью поглощён тем, как горело лицо и распирало в груди.       Вера — твёрдая и непоколебимая. Восхищение — неописуемое и трепетное.       — Прошу, нет, умоляю, помогите мне.       Чонгук паниковал, что видно было невооружённым глазом, так сильно на него повлиял мальчишка, что был при смерти. Но на этот раз ревность, которую Тэхён прежде испытывал, отступила на второй план. Разговоры с целителем помогли ему осознать, что отношения между Чонгуком и Хосоком строятся на совершенно иной основе. Что Хосок — его будущий ученик, ученик, которого он хотел спасти, чего бы ему это ни стоило.       — У тебя всё получится. Я верю в это, — несколько слов, и Тэхён не мог оторвать взгляда от Чонгука, наблюдая, как тот, несмотря на страхи, неуверенность, протесты Юнги, отдавался задуманному. Каждый мускул его тела напрягся, но глаза загорели решимостью.       Тэхён уже давно не верил в кого-либо так сильно, как в Чонгука. Убедившись в значимости его сил и воли, Тэхён осознавал, что если целителю удалось спасти его самого в прошлом, то и в этот раз, когда речь шла о снятии проклятия с другого человека, он непременно справится с этой задачей. Эта твёрдая уверенность крепко укоренилась в его сердце, и ни малейшего сомнения не омрачало его мысли. И он не поскупился собственным телом и израненной магией, чтобы стать залогом этого экспериментального лечения.       Сосредоточенное лицо Чонгука, его ритмичное дыхание и медленный процесс очищения кожи от чёрных полос, яркое свечение их переплетённых сил, исходившее от сжатых в крепком замке ладоней, завораживали Тэхёна. Но это чувство быстро сменилось сожалением и упрёком за то, что на красивой, нежной кисти целителя начали появляться красные, крупные волдыри — результат его, Тэхёна, магии.       Вина — гнетущая и изматывающая. Страх — неожиданный и неподдельный.       Чонгук опять не пришёл к нему на ночь. Это уже не удивляло, но Тэхён не мог не ощущать болезненного укола в сердце каждый раз, когда пустое место рядом с его кроватью оставалось таким же пустым и холодным. Он прекрасно понимал причины. Ситуация в госпитале ухудшалась с каждым днём: всё больше и больше поступало раненых, запасы провизии неумолимо иссякали, время на отдых стало роскошью, которую мало кто мог себе позволить. Чонгук буквально иссыхал у Тэхёна на глазах, каждый день становясь бледнее и измождённее, как свеча, догорающая под порывами ветра.       Тэхён, хоть и являлся имперским военным, который поклялся защищать родину ценой своей жизни, теперь уже не мог верить в победу своего государства. Видеть такую разруху и страдания, зная, что они несут смерть и разрушение не только врагам, но и своим людям, было невыносимо. В глубине души он не желал этой победы, понимая, что она принесёт только ещё больше боли и потерь.       Время, проведённое в госпитале, открыло ему глаза на многие вещи. Он понял свои истинные желания, хотя они казались ему недоступными. Но мечтать ведь ему не было запрещено? В тишине ночи мечты стали его единственным утешением. Он ворочался на койке, долго не мог уснуть, сердце его сжималось от ещё одного неясного чувства.       Ему не хватало ночных разговоров с Чонгуком, даже его молчаливого присутствия рядом. Это ощущение влечения, которое захватило его, было новым и непривычным. Он осознал, что ему нужно не только тело этого человека, но и его душа, его разум, его тепло и поддержка.       В конце концов, усталость взяла верх, и он провалился в сон. Но этот сон был неутешительным, мрачным и тревожным, как омут, затягивавший его всё глубже.       Сначала вокруг него, в темноте, бездонной и давящей, не было ничего, кроме тревожного шёпота собственных мыслей. Эти тишина и угнетающая пустота тяжёлым грузом давили ему на грудь, затрудняя дыхание. Руки дрожали, холодный пот выступил на лбу, а сердце пустилось вскачь.       Внезапно этот мрак наполнился зловещими фигурами. Они возникали из темноты, как всполохи огня, но не обладали ни теплом, ни жизнью. Каждое из тел, которое появлялось перед ним, было незнакомым. Он не знал их фамилий, не знал их лиц, их голосов. Но то, что он знал: это были люди, которые когда-то смеялись, мечтали, вдохновляли своих близких. Теперь же они лежали на земле, окутанные тенями, их тела были искусаны его собственным пламенем.       Тэхён чувствовал, как холодные капли пота струились по спине, как вены на шее туго вытянулись, а глаза непроизвольно расширились. Он всматривался в их пустые глаза, которые, казалось, глядели прямо сквозь него, на самую глубину его души. Каждое движение теней отзывалось в его сердце ледяным уколом. Его нервы были напряжены до предела, словно струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения.       Губы дрожали, будто замёрзшие от жгучего ветра, и тело, почувствовав слабость, начало холодеть. Мысли, что раньше шептали где-то на задворках разума, теперь вихрем проносились в голове, превращаясь в оглушительный хаос.       Фигуры начали приближаться, казалось, что с каждым шагом мрак становился всё гуще, атмосфера — всё тягучее, а тени — всё реальнее. Та ужасная близость, в которой они находились, была невыносимой. Тэхён чувствовал, как трудом сдерживаемый ужас начинал медленно, но верно парализовывать его тело. Ноги словно приросли к земле — он не мог сделать ни шага. Дыхание стало прерывистым и тяжёлым, ему казалось, что воздух вокруг загустел, как вода, и каждый вдох давался с огромным усилием.       Тени начали обретать форму, заострялись черты лиц, становились различимы их выражения: злобные ухмылки, насмешливые взгляды, полные ненависти и презрения. В какой-то момент он ощутил, что отделяют его от этих сущностей не больше нескольких шагов. Они простирали к нему руки, и теперь он ощущал их холодные, мёртвенные прикосновения.       Неожиданно из всей этой темноты появился слабый, но всё-таки заметный луч света, пробивающийся сквозь мрак, тени и страхи. Луч напоминал тонкую нить надежды, которая оказалась для Тэхёна единственной возможностью избежать кошмарного плена. Он из последних сил потянулся к этому свету, стремясь ухватиться за него, как за спасительную соломинку.       Натянутые до предела нервы вдруг начали понемногу отпускать. Мрак вокруг него принялся растворяться, тени медленно отступили, как будто ужас, который они несли, утратил свою силу. Свет становился сильнее, заливая всё пространство вокруг яркими, почти ослепительными красками. В этом луче Тэхён ощутил тепло и безопасность — те чувства, в которых он так отчаянно нуждался.       Зловещие фигуры исчезли так же внезапно, как и появились, оставляя Тэхёна одного. Одного?       — Тэхён… — нежный голос окликнул его, и он инстинктивно повернулся. Перед ним стоял целитель, что широко и радостно улыбался, протягивая к нему руки, приглашая приблизиться.       Тэхён, ощутив внезапное умиротворение, сделал шаг вперёд, затем ещё один. Сердце, которое до сих пор быстро билось, начало успокаиваться. Вот он уже почти коснулся чужих рук, как вдруг, неожиданно, весь свет, окружавший фигуру целителя, угас.       Объятый мгновенной тьмой, Тэхён остановился в страхе, его глаза пытались привыкнуть к резко наступившей темноте. Когда взгляд его снова сфокусировался, он с ужасом увидел, как лицо Чонгука изменилось. Милосердная улыбка превратилась в устрашающую гримасу, какую Тэхён не мог и представить.       — Ты убийца! — зловеще выкрикнул Чонгук, его голос прорезал тишину, словно кинжал.       Прежде чем Тэхён успел осознать происходящее, острыми, как когти, пальцами целитель толкнул его, и Тэхён почувствовал, как его тело опрокидывается назад. Он падал в темноту; овраг, разверзшийся под ним, становился всё глубже и глубже. Тэхён успел лишь вскрикнуть от осознания, но эхо его крика потерялось в бездонной черноте.       Разлука — неотвратимая и необходимая.       Тэхён стоял неподвижно, наблюдая за происходящим. Грустная полуулыбка застыла на его губах, но сердце внутри него сжималось. С каждым словом, произносимым королевским воякой, Тэхён чувствовал, как между ним и Чонгуком возрастает непреодолимая пропасть.       «Слава нашему королю! Слава миру!» эти возгласы доносились до ушей Тэхёна, но казались далекими и отдалёнными, как эхо из другого мира. На мгновение все вокруг прекратило существовать, остались только они двое — Тэхён и Чонгук.       Он смотрел в глаза целителя, желая передать ему все те слова, все те чувства, что никогда не были произнесены. Глаза Чонгука блестели от непрошенных слёз, которые он пытался скрыть, боясь показать свои истинные переживания. Он стоял прямо, но Тэхён видел, как его грудь тяжело вздымается от подавленного дыхания. Он видел, как Чонгук напрягается, пытаясь найти слова, которые так и не сорвались с его губ.       Все должно было закончиться. Их утра и ночи полные откровений, но и недосказанностей, теперь были исчерпаны. Тэхён знал, что однажды наступит момент прощания, но он так не был готов к этому. И Чонгук тоже не был.       Когда рядом заговорили, прерывая их тихий момент, Тэхён повернул голову на звук, но его полуулыбка осталась. Чужие слова терялись в воздухе пустыми и бессмысленными. Всё было решено.       Когда руки Чонгука схватили его, Тэхён почувствовал тепло и защиту, но он знал, что это не может продолжаться. Он встретил взгляд Чонгука и молча молил его отпустить.       — Всё хорошо, целитель, — тихо шепнул он. Голос был мягким, тихим, почти интимным, предназначенным лишь для Чонгука. Тэхён желал, чтобы его слова принесли хоть немного утешения, даже если расставание неизбежно.       Тэхён мягко вытянул руку из хватки, ощущая, как холодный воздух мгновенно заменяет тепло целительских ладоней. Он сделал шаг вперёд, к воинам, оставляя Чонгука позади.       Тэхён обернулся перед тем, как окончательно покинуть госпиталь, и увидел сгорбленную фигуру с безвольно висящими руками. Он видел, как Чонгук закусил губу, как его лицо отражало всю внутреннюю борьбу. Но Тэхён знал, что должен уйти. У них просто нет выбора.       — Прощай, целитель.

***

      Военный лагерь королевства Насхари не мог похвастаться тем уютом, который царил в полевом госпитале. Ничего удивительного, что на его запястья надели обсидиановые наручи — тяжёлую и коварную вещицу. Редкий артефакт, обладающий невероятной силой: он не только лишал мага его дара, но и при длительном ношении высасывал из него все жизненные силы. Тело превращалось в жалкое зрелище: иссохшие кости, едва обтянутые кожей. Да, империя тоже с удовольствием использовала такие оковы, особенно для тех, кто даже теоретически мог угрожать императору.       Спать ему пришлось на жёсткой циновке под открытым небом, и совершенно не имело значения, что на дворе лето: ночью земля становилась холодной и сырой от росы, а его тело дрожало, словно в припадке. Каждый мускул ныл от невыносимого дискомфорта, и лишь безмолвное ночное небо над головой напоминало о том, что он всё ещё жив, заставляя его стиснуть зубы и терпеть. Благо, пыток не предвещалось.       Военнопленных оказалось не так много, как ожидал Тэхён. Всего, не считая его самого, было семеро. К счастью или к сожалению, имена этих людей не отзывались в его памяти. В то время как его знали все земляки.       Будучи в военном лагере королевства Насхари, он в полной мере осознал, каково это — испытывать на себе взгляды, полные неприязни и отвращения. Тэхён легко распознавал, когда ненависть к нему вызывалась его принадлежностью к Империи, а когда — его внешностью.       Первое, хоть и в глубине души, возмущало, словно кто-то решал, под каким гербом ему родиться. Тем не менее, он был к этому привыкшим.       Империя Оснос и Королевство Насхари вели холодную войну уже много лет. Народы обеих держав не имели значительных различий, но история двух государств была пронизана ненавистью. Насхари оставалось единственным государством, не сломленным под натиском Империи во времена великого завоевания. Шесть стран пали, шесть королей склонили головы перед новым порядком и отдали свои короны — кроме короля Чжон Тэгёна, известного как Львиное Сердце. Новая Империя, возникшая из одной силы, начавшей завоевания, и шести разбитых государств, была измотана бесконечными войнами. В то время как Насхари, будто накапливающее военную мощь с самого дня основания, внушало достаточную тревогу, чтобы Империя колебалась перед его границами. И вот, спустя почти две с половиной сотни лет, война все же разразилась. И по такому алчному поводу. Хотя… будто бы все войны не начинаются с него. И судя по текущей ситуации, если бы Ким Чохан не принял решение остановиться, он бы позорно потерпел поражение.       Отвращение из-за внешнего вида, которое Тэхён ощущал во взглядах окружающих, вызывало у него лёгкую тревогу. Работники госпиталя на него не посматривали, в целом были привычны к не таким уж страшным увечьям, как и многие солдаты, но порой он замечал странный блеск в чужих глазах: что же будет с ним, когда он вернётся на родину, а его жизнь будет представлять что-то более, чем военный гарнизон и поля сражений? И это ещё целитель постарался, ведь шрамов на лице стало заметно меньше, а за успевшими подрасти в приличную шапку волосами теперь можно было прикрыть глаза, наклонив голову и избегая самых мерзких, по его мнению, взглядов.       Взглядов восхищения.       Как будто это его заслуга, что он выжил после того, как собственные командиры приказали выпить бурду, которая, по их ожиданиям, должна была принести Империи победу.       Как иронично оказалось, что не принесла.       Перед обменом военнопленными в лагере Насхари Тэхён находился уже три дня и впитывал всё, что обсуждали здешние охранники. Ходили слухи о том, что Империя страдает от бунтов и мятежей, вспыхнувших в одном из регионов. Ему было любопытно, кто же осмелился встать против великого императора, и на ум пришла собственная догадка.       Регион Пустоши, где великий наместник слыл могучим магом, которому, по словам местных, перевалило за три сотни лет. Он не мог передвигаться самостоятельно, его дела вели приближённые, но у него сохранились огромная база знаний и мощный запас дарования, каких в Империи не видели уже давно. К несчастью для императора, регион хоть формально и не считался таковым, но для большинства был на деле суверенным.       Причины возникших недовольств, особенно в такое трудное время, слухи умалчивали. Тем не менее, Тэхён решил, что у него будет достаточно времени между поисками пристанища, чтобы послушать рассказы в тавернах.       Безразличие — пустое и чёрствое. Апатия — затуманивающая и тоскливая.       После трёх долгих дней плена его и ещё семерых имперцев ожидала перевозка. За ней последовал обмен, а затем — несколько дней напряжённого ожидания решения по мирному договору уже в имперском лагере. Тэхён старался не запоминать эти дни, погружаясь в безмолвие, хоть его и пытались разговорить командиры, выведывая информацию, которой он мог бы поделиться после долгого пребывания во вражеском госпитале. Единственным облегчением в этом времени стало освобождение запястий от тяжести наручей.       Он безразлично игнорировал всё вокруг, закрывая глаза в бесполезной надежде, что, открыв их вновь, окажется в другом месте и в другое время — рядом с тем человеком, с которым мечтал провести если не всю жизнь, то по крайней мере её значимую часть. В этом смутном ожидании он жаждал узнать то, что не удалось ощутить за время, проведённое в госпитале: звук искреннего и радостного смеха, сладострастные стоны и ласковые просьбы, шёпотом произнесённые на ухо. Эти желанные картины всплывали в его сознании, заставляя пламя внутри трепыхаться, несмотря на разрушенные, как сказал целитель, каналы и трещащий амулет, который Тэхён утащил с собой, не заметив.       И вновь он ощущал настороженные взгляды, но на этот раз они исходили не от бочонков, а от своих. Однако они уже не волновали его: гораздо больше беспокоило то, что наслаждаться лишь воображаемыми картинами, увы, придётся ещё долгое время — возможно, даже всегда.       А ещё в его голове роились мысли и планы, терзая сознание вопросами о дальнейшей жизни по возвращении. Внутренний голос предсказывал, что его, скорее всего, откупят жалкой горстью золотых монет и отпустят на все четыре стороны. Тэхён чувствовал себя потерянным, ведь среди мирных стен не было ни одного знакомого, который мог бы помочь. Да уж, он никогда и не думал, что нужда кого-то попросить о помощи будет вызывать у него что-то более ярости. Но как искать жильё и работу, будучи калекой? Вопросы так и кружились в голове, но ни один ответ не представлялся даже приблизительно подходящим, до самого конца.       Или до самого момента, когда он почувствовал на себе один-единственный взгляд, что выражал что-то иное, нежели то, к чему он привык.       Он ощущался, как нечто забытое, как будто… тепло, даримое материнскими руками.       Тэхён заметил его сразу, едва ступив на землю военного штаба, куда прибыла повозка из военного лагеря. Лагеря, который расформировался в тот же миг, когда мирный договор, долгожданный и непростой, наконец, был подписан.       Не успел он ни спину размять от долгой поездки, ни даже оглянуться по сторонам в поисках странного взгляда, как оказался в медвежьих объятиях. Опешивший Тэхён выпустил из рук палку, благодаря которой держался в устойчивом положении, она упала на землю с гулким звуком.       — Живой, живой… — проговаривал мужчина сиплым шёпотом прямо в его ухо.       Тэхён от неожиданности схватился руками в широкие плечи, то ли пытаясь удержаться, то ли не веря тому, что происходит.       — Командир… — выдавил он с хрипами от того, как сильно его вжимали в себя, до острой боли в рёбрах.       — Глупое дитё, какое же ты глупое дитё, Тэхён-а. Ох, Тера тебя дери, мало тебя в детстве порол! — мужчина, вцепившись мёртвой хваткой в Тэхёна, отодвинул его от себя, вглядываясь в его лицо. И от этих глаз, разных по цвету, наполненных скупыми слезами, у него что-то кольнуло в груди, заставив прикусить внутреннюю сторону щеки. — Матерь моя земля, ну ничего, ничего, мы всё исправим, — он кивнул кому-то позади себя, как вдруг рядом с ними появилась пара юношей в ученической форме, один из них поднял палку и подставил Тэхёну.       — Вы как здесь оказались? — сразу схватившись за неё, спросил Тэхён, когда бывший командир выпустил из своих объятий.       — За тобой приехал, — произнёс мужчина, хмурясь. — Зачем же ещё?       — В смысле?       — А куда ты пойдешь, остолоп! — мужчина замахнулся, как и в те давние времена, когда был его командиром, в попытке напугать, выражая своё недовольство. — Я ж тебя знаю, ты бы даже не додумался ко мне придти, если бы я сам не явился. Всё! Разговоры отставить! Идём. Сам справишься или вот этим? — кивком головы указал на стоящих по струнке смирно пареньков по бокам от себя.       — Я сам, — ответил, нахмурившись, всё ещё толком не понимая, что происходит. — Куда идти?       — Бричка неподалёку стоит, да и ехать нам недолго.       Тэхёна подхватили под локоток и повели с такой настойчивостью, что заставляла старательно переставлять палку, дабы не свалиться мешком с костями прямо на землю.       — Но… господин Ким, — Тэхён старался говорить непринуждённо, но непонимание рождало сильную тревогу и его голос всё же дрожал, — зачем? Куда?       — Тэхён-а, — командир остановился, вновь вцепился в плечи Тэхёна широкими ладонями и заглянул ему в глаза своим полным нежности и печали взглядом. — Ты ж мне как сын. Мне плевать, что я семьёй тебе не стал. Но не могу же я бросить того, кто мне дорог, на произвол судьбы.       Эти слова, произнесённые тёплым голосом, заставили Тэхёна замереть. Его сердце ускоренно заколотилось, и вдруг он сам, того от себя не ожидая, заключил господина Кима в объятия, чувствуя жжение в глазах и ком в горле.       Ким Сокджин, некогда командир военного гарнизона на северной границе империи Оснос, около пяти лет назад был тяжело ранен в бою сильным проклятием, из-за чего ослеп на один глаз без возможности излечения. Это ранение вынудило его уйти в скорую отставку, и он стал преподавателем в военной академии боевых магов. Сокджин отличался выдающимися способностями в магии земли и пользовался глубочайшим уважением Тэхёна, который с малых лет воспринимал его как своего наставника и защитника.       Господин Ким дал Тэхёну пристанище, обучал его и воспитывал, но, несмотря на всё, Тэхён никогда не считал его своей семьей. Причиной тому послужил не отказ принимать такой близкий статус, а скорее ощущение собственной недостойности. Как мог он так воспринимать командира — человека благородного происхождения и уважаемого не только в военной среде, но и в светских кругах? А кто он сам — Тэхён — сирота, ничего не имеющий за своей спиной?       В бричке, покачиваясь на ухабах, Тэхён неожиданно словил себя на мысли: возможно, это всё лишь иллюзия. Он не мог даже представить, чтобы обратиться к Сокджину за помощью, полагая, что тот уже забыл о нём, ведь сколько юнцов прошло через его руки во время службы! Посмурнев, Тэхён принялся прокручивать в памяти моменты их совместного времени, стараясь понять, как ему удалось превратиться из простого подчинённого в нечто большее.       — Ты изменился, — тихо произнёс Сокджин, прерывая поток мыслей Тэхёна. — Взгляд… другой.       — Не думаю, командир, — ответил он, дёрнув плечом и отвернув голову. Глаза вглядывались в быстро мелькающие за бортом пейзажи. — Люди не меняются.       — Это неправда, Тэхён-а, — не согласился Сокджин. — Людей может изменить многое: горе, а иногда и любовь…       Тэхён резко повернулся, его взгляд стал острым, как лезвие. Почему господин Ким вдруг заговорил о любви? Это было так неуместно, так неожиданно.       — О, угадал? — усмехнулся Сокджин, из-за чего в уголках его глаз появились заметные морщины. — Я-то хотел бы дополнить, что на пороге смерти тоже происходят изменения, а тут смотри, как ты набычился. Когда это успел, а?       — Успел или не успел — это не имеет значения, — всё ещё не отводя глаз, произнёс Тэхён, внутренне ругая себя за то, что повёлся на провокацию.       — Это ещё почему? — спросил, нахмурившись. Тэхён же молчал, так долго, что по итогу Сокджин просто сдался. — Ну ничего, я тебя в любом случае из дома ещё не скоро выпущу, так что время у меня есть. — Ну или нет.       Оказаться в доме командира ощутилось для Тэхёна настоящим испытанием. Он никогда не сталкивался с чем-то столь вычурным, столь изысканным. Если честно, он даже не предполагал, что сам Сокджин, проживший больше полувека в стенах гарнизона, будет доволен жизнью в окружении всего этого пафоса. Однако, видно, аристократическая кровь-таки давала о себе знать.       Ему выделили комнату, и Тэхён едва успел оглядеться, как разразилась настоящая вакханалия. Слуги вертелись вокруг, спешащие выполнить любые капризные указания. Обмыться самостоятельно ему тоже не позволили. И только воспоминания, как его мыли в госпитале, не давали ему сильно разозлиться. Он принимал всё с терпением, хотя внутренне его подмывало слегка подпалить служанок. Затем его отвели в столовую, где Сокджин, казалось, насильно накормил его разнообразными и вычурными блюдами. Расспросов тоже последовало немало, но тут Сокджин явно просчитался: Тэхён просто отказывался говорить, набирая в рот больше еды, медленно и вдумчиво пережевывая. Его взгляд, полный упрямства, напряжённо сверкал, противостоя ожиданиям командира.       На следующий день, после бессонной ночи на слишком мягком ложе, его просто повергло в шок количество прибывших магов, которых Сокджин пригласил в дом с самого раннего утра. Их было столько, что у Тэхёна глаза на лоб полезли. Маг-бытовик, алхимик, заклинатель и… целитель.       На выяснившуюся цель этого сбора у него возник единственный вопрос, который он поспешил озвучить:       — Зачем?       — Не всю же жизнь тебе на палке скакать, — отмахнулся Сокджин, а напоминание о том, что у Тэхёна нет денег, чтобы после как-то возместить будущие траты, командирский взгляд намекал, что мнение Тэхёна здесь никого не волнует.       Пришлось вновь смиренно принять то, что с ним собирались делать. Его уложили на диван, оголили культю и в четыре лица, восьмью руками начали щупать и бормотать что-то между собой.       Тэхён лежал, уставившись в потолок, в жалких попытках уловить хоть что-то из потока непонятных, заумных слов. Только несколько коротких передышек на справление нужды и глоток воды ему было позволено. Когда луна достигла полной силы, трое магов всё-таки покинули его, предоставив короткую паузу. Короткую, поскольку целительница-маг, остававшаяся последней, по новой начала волну экзекуций, которую Тэхён уже не мог переносить. Он сжимал зубы, глубоко дышал носом, силясь буквально не вскипеть. Эти ощущения от целительской магии, исходящей от чужого, не его человека, были иные. Липкие, мерзкие.       Неправильные.       Когда женщина закончила, Тэхён не удержался и громко выдохнул, привлекая прищуренный взгляд Сокджина. Это произошло вновь, когда Тэхён увидел, как он с женщиной-магом о чём-то шептались в стороне.       В стремлении хоть как-то укрыться от этого пристального взгляда, Тэхён поковылял на кухню в поисках еды, ибо не успел он позавтракать, как на него обрушилась коалиция магов. За весь день без еды он чувствовал сильный голод.       Отыскав на кухне лишь хлеб и несколько овощей, он сел на табурет у жаровни и принялся есть.       — Целитель, значит, — начал Сокджин, и Тэхён, откусив большой кусок хлеба, обернулся и бросил на него предостерегающий взгляд. — Госпожа Сунхи сообщила, что твое тело будто бы оклеймили магией. Так делают, хоть и неосознанно, но только в очень редких случаях. Ты догадываешься, о каких случаях идёт речь?       Тэхён решил не отвечать на новую провокацию, но слова командира заставили его перестать жевать и задуматься. Оклеймили? Что это вообще значит?       — Более того, тебя лечили с избыточной тщательностью в условиях враждебного госпиталя. Судя по тому, что она увидела, твоя голова должна была быть с очень уж ярко-располосанной лысиной, а лицо покрыто большим количеством шрамов.       — Чонгук просто…       — Ха! Так это всё-таки он. Хотя женщин-магов в госпитали обычно не допускают — работа слишком неблагодарная. — Его наставник прямо просиял оттого, что Тэхён всё же не сдержал язык за зубами.       Тем не менее, Тэхён не собирался ничего больше говорить. Схватившись за палку, он поднялся с табурета и заковылял прочь из кухни. Уход Тэхёна не остановил командира — тот пошёл за ним, продолжая весело рассуждать. Тэхён старался не вслушиваться, чтобы не выдать что-то лишнее. Даже при минимальной информации Сокджин умело выстраивал свои теории, которые почти пересекались с правдой.       — Так он, выходит, вместо того, чтобы направить все свои силы на лечение союзников, тратил их, чтобы сделать твою прелестную мордашку более привлекательной. Интересно.       — Мне не нравится ни ваш тон, ни то, к чему вы ведёте, командир, — остановился Тэхён, будто вкопанный, крепко сжав палку до побелевших костяшек.       — Ох, Тэхён-а, — раздался зычный смех Сокджина. Он обошёл Тэхёна и, сложив руки на груди, посмотрел на него с ухмылкой, которая заставила в ответ скрипнуть зубами. — У меня нет цели опорочить профессионализм какого-то там Чонгука. Я лишь удивляюсь, как ты, обладая таким тяжёлым характером, смог найти не только любовь, но и любовь взаимную. — Его взгляд на мгновение изменился, став грустным, из-за чего Тэхён растерял всю спесь. — Это великий дар, мальчик мой. И терять его бывает намного болезненнее, чем просто утратить часть плоти или способности управлять силой. Подумай над этим, — заключил он и хлопнул Тэхёна по плечу с таким усилием, что он чуть не упал, и скрылся в тени коридоров.       Ностальгия — горько-сладкая.       Заместитель ноги маги сделали через месяц, за время которого Сокджин так крепко взялся за Тэхёна, что порой становилось страшно.       Ему назначили частые приёмы у госпожи Сунхи, что стали настоящим испытанием для Тэхёна: он пыхтел и старался терпеть, ведь не хотел обидеть эту, на первый взгляд, славную женщину. Однако тот факт, что после каждого занятия она с командиром запирались в кабинете и перемывали его косточки, несколько подрывал её славность.       Тэхён получил от правительства довольно значительную сумму в знак признания его «заслуг» перед императором. Ему подсказывало внутреннее чутьё, что за это стоило выразить благодарность именно командиру, но Сокджин лишь недоумённо смотрел на него, словно не понимая, о чём идет речь.       Благо, Тэхёну всё же удалось убедить Сокджина оставить всю выплаченную сумму себе. Заместитель ноги, потребовавший усердной работы от четырёх магов, стоил немалых денег, а учитывая ещё персональные приёмы у целительницы, на которых его тело очищали от шрамов и возвращали способность использовать магическую силу, затрат на восстановление оказывалась ещё больше. Убедить командира было непросто: потребовалось несколько дней упорных переговоров. Но Тэхён научился упрямству и настойчивости не от другого человека, и в конечном итоге его старания увенчались успехом.       В перерывах между приёмами у мага-целителя Сокджин водил Тэхёна на учебный полигон военной академии — с разрешения госпожи, конечно. Никогда не будучи в студентах, Тэхён с давно забытым чувством детского любопытства бродил по коридорам и рассматривал всё вокруг, что было позволено.       Пожалуй, ему было позволено многое, главным образом благодаря командиру, а точнее магистру военной магии.       Но для Тэхёна Сокджин оставался командиром, и даже то, что он принял, что мужчина для него — замена семьи и воспринимался в глубине души как отец, не позволяло ему обращаться к нему иначе.       В первый раз, когда Тэхён узнал, что ему разрешено использовать магию под присмотром командира и только на полигоне, он не мог сдержать улыбки, да такой, что к концу дня болело лицо. Однако ночью ему не удавалось уснуть: он ворочался на простынях и испытывал страх. Страх не справиться, страх, что всё пойдёт наперекосяк и его магия вырвется из-под контроля, уничтожив все старания дорогих ему людей. В худшем случае — он может забрать с собой невинные жизни.       К счастью, его опасения не сбылись. Всё же над ним проделали отличную работу, восстановив магические каналы. Тем не менее, чтобы вернуть былую мощь, Тэхёну требовалось тренироваться так, словно он вновь был юнцом, только открывающим в себе дар.       Было тяжело и страшно, а после занятий всё тело болело так, как будто он прошёл через испытание на выживание. Хотя почему как будто? Сокджин кидал в Тэхёна глыбы земли, обездвиживал в зыбучих песках и бросал в расщелины. Всё-таки командиру было глубоко плевать, что Тэхён держался только благодаря палке, которую хоть и предлагали заменить на полноценный костыль, более устойчивый и практичный, но он отказывался.       Это единственное, кроме воспоминаний, что осталось у него от Чонгука.       Тоска — щемящая и мучительная.       Командир был прав. Тэхён никогда бы не подумал, что ему придётся столкнуться лицом к лицу с теми чувствами, о которых тот говорил. Ведь между ним и Чонгуком не было близости, о которой он мечтал. Но всё же в его сердце таилось нечто большее. И вот оно всплыло на поверхность.       В горле будто бы застрял тяжёлый комок, от которого, казалось, невозможно избавиться. Каждый вздох давался с мучением: рёбра сжимались, словно кто-то невидимый, но неумолимый сжимал его в тиски. Головная боль разрывала его изнутри, и даже заботливые руки госпожи Сумин не приносили никакого облегчения. Усталость накатывала волнами, заставляя его чувствовать себя вновь беспомощным.       К Тэхёну вернулось безразличие, это пугающее, холодное ощущение, которое затмевало разум и гнило душу. Апатия, как тёмное облако, не позволяла ему видеть свет. Даже то, что он снова мог ходить — скорее чудо восстановления, которое вживлённый в его тело заместитель предоставлял, — не приносило ему радости. Ему была дана возможность использовать свою силу, но в сердце не оставалось места для воодушевления.       Он спал — много и долго, погружаясь в бесконечные сны, которые лишь усугубили его состояние. Каждое утро, просыпаясь, он сталкивался с пустотой. Желание тренироваться исчезало, аппетит постепенно умирал, и ненависть к себе за такое бездействие больше не возникала, так как у него просто не оставалось душевных сил для этого. Это было словно состояние полной изоляции от самого себя, когда тело здесь, а душа — далеко, заблудшая в тёмных коридорах разума.       Единственное, чего он жаждал, к счастью командира, — это возможность говорить. Говорить о Чонгуке, о том, что происходило и о том, что он чувствовал. Правда Тэхён, с трудом, но сдерживал себя, боясь ещё больше углубиться в свои мысли. Однако Сокджин, проявив всю свою настойчивость, не смог позволить ему оставаться в этом молчании надолго. И вот, когда он наконец решился заговорить, слова хлынули из него бурным потоком.       И именно тогда последними в списке открытий стали:       Уверенность — слепая и безрассудная. Цель — жизненная и ясная.       Тэхён, Сокджин и госпожа Сумин устроились в уютных креслах на веранде, наслаждаясь атмосферой теплого вечера. На столе перед ними сияли разнообразные блюда, а бокалы с вином переливались в свете мягких огней. Ночь, несмотря на наступление осени, удивляла своей теплотой. Лёгкий ветерок приносил сладкие ароматы цветов из сада, вид на который открывался из просторной веранды.       — Посмотри на него! Какой недовольный, а?! Вино, между прочим, из Нанкерка! — воскликнул Сокджин.       — Сокджин, ну прекрати же! Ты как будто ребенка отчитываешь! Если не хочет пить, пусть не пьёт. Может, ему просто не нравится алкоголь, ну что ты в самом деле.       Тэхён, вбивая в рот щедрый кусок сыра, кивнул госпоже Сумин в знак благодарности, за что удостоился от Сокджина прищуренного взгляда.       — Ага, не нравится. Зато как в шестнадцать лет с мальчишками из казармы воровать у меня сивуху из кабинета, так он с радостью! Пилось ему тогда отлично, как и поджигалось всё, что попадалось на глаза.       — А потом меня в землю по пояс закопали и морили голодом трое суток. Как-то после этого больше желания не возникало.       — Сокджин! Как ты вообще воспитывал детей?! Бедные твои студенты…       — Да что Сокджин, что Сокджин?! Это сейчас студенты, которые дальше кабинетиков носа не сунут! А тогда они были будущими солдатами! Вот где важна дисциплина, а в таком возрасте только грубая сила и работает.       Тэхён улыбался уголком губ, облокотившись на подлокотник своего кресла и наблюдая за их перепалкой. Он наблюдал за мимикой Сокджина и Сумин, внимательно улавливая мельчайшие изменения на их лицах. Как улыбка Сокджина превращалась в игривую ухмылку, когда он с жаром спорил с Сумин, как его брови поднимались, когда он пытался передать важность своих слов. Тэхён видел, как Сумин, пожимая плечами, закатывает глаза, но в её взгляде за этим пренебрежением проскакивает тепло и веселье. Он перестал вслушиваться в слова на моменте спора о методах педагогики, просто наслаждаясь моментом.       Впервые за долгое время.       Очнулся он только тогда, когда госпожа встала из своего кресла.       — Время уже очень позднее. Мне пора покинуть вас. Приятно было провести вечер в вашей компании, — произнесла Сумин с лёгкой улыбкой.       — Доброй ночи, госпожа, — ответил Тэхён.       Он собрался подняться, чтобы проводить её вместе с командиром, но женщина лишь мягко махнула рукой, мол, оставайся.       Оставшийся в одиночестве, Тэхён погрузился в размышления, смотря невидящим взглядом на звёзды. В его мыслях вновь оказался Чонгук. Как там он? Наверняка уже с радостью принялся за работу в лечебнице, обучая Хосока так, как и хотел. Тэхён надеялся, что он-то не чувствует того груза, какой давит на самого Тэхёна. Всё-таки, хоть он и заметил, что прощание давалось целителю тяжело, Тэхён не был уверен, что та связь, что возникла между ними, настолько прочна, что могла устоять за два с половиной месяца разлуки.       Внезапно на соседнее кресло плюхнулся командир, привлекая внимание Тэхёна. Он немного повернул голову и увидел, как тот уселся, при этом крепко сжимая новую бутылку вина в руке. Командир отвинтил пробку, и запах свежего вина сразу же заполнил окружающий их воздух. Тэхён заметил, как губы Сокджина растянулись в улыбке, когда он налил себе бокал, щедро заполняя его до самых краёв.       Они сидели в молчании, погруженные каждый в свои мысли, глядя на сад и звёзды. Тишина была уютной, не гнетущей, но всё же Тэхён осмелился её нарушить.       — Вы так уверенно говорили о боли утраты, что у меня возник вопрос, который раньше я не посмел бы задать, но сейчас… Скажите, у вас был кто-то, с кем было взаимно?       — Ох, Тэхён-а… — начал командир, потянувшись за своим бокалом. Сделав щедрый глоток, он задумался, как будто возвращаясь в ту далёкую пору.       — Да, был, когда-то.       — И что же… произошло?       — Я был молод и глуп. Пожалуй, и трусостью меня не обделили. Она выросла в бедной семье, а моя никогда бы не приняла подобный брак. Я мог бы пойти против воли родных, совершить этот рискованный шаг. Но так и не решился. — Тэхён с вниманием смотрел на командира, замечая, как на его губах появилась мягкая улыбка, а глаза наполнились горькой грустью. — Я ушёл служить, надеясь, что разлука поможет мне забыть, что я смогу её отпустить. Но в итоге именно в разлуке я утратил всю свою трусость. Вернулся, чтобы наконец-то быть с той, кого люблю, но… оказалось уже поздно. Она вышла замуж.       Хоть слова и выходили так, словно он просто делился воспоминаниями, но от внимания Тэхёна не укрылось, что спустя много лет мысли об этом приносят командиру может уже и не такую сильную, но всё же боль. Об этом свидетельствовала стиснутая в кулак рука, покоящаяся на подлокотнике кресла. Тэхён не мог не заметить, как чужая грудная клетка сжалась, не позволяя вдохнуть полной грудью, и сам ощутил давление в груди.       Эта история, полная печали и сожаления, ещё больше всколыхнула собственные страхи и переживания.       Командир поднялся с кресла, прихватив с собой початую бутылку, и подошёл к Тэхёну, потрепав его по волосам. А когда уже стоял у дверей, обернулся и с усмешкой спросил:       — Что я говорил тебе, когда заставлял тебя, нелюбителя сидеть на месте, читать военные хроники?       Тэхён хмыкнул, отворачиваясь и снова устремляя взгляд на звёздное ночное небо. Когда шаги командира стихли, он тихо прошептал:       — Учись на чужих ошибках.       Решение уйти было непростым. Он долго боролся с собой, раздумывал, пытался взвесить все «за» и «против». Но в конце концов, достаточно уже сидеть на месте и ждать, когда всё решится само собой.       Пора действовать.       Когда пришло время покинуть дом командира, Тэхён почувствовал, как его сердце сжалось от смешанных эмоций. Находясь на пороге нового начала, он не мог не ощущать лёгкую грусть, прощаясь с теми днями, которые так много для него значили. Обернувшись, он встретил взгляд командира, и в этот момент между ними прошла непередаваемая связь — понимание без слов. Командир кивнул, зная, что этот путь — единственный для Тэхёна, и это было словно лучом света, проникающим в его душу, наполняющим её уверенностью и теплотой.       С каждым шагом, который Тэхён делал, он ощущал лёгкость, которая сменила зябкость грусти. Каждая минута, проведённая вдали от Чонгука, казалась ему потерей, которую он больше не хотел терпеть. С каждым пройденным футом его шаги становились всё более уверенными, а на сердце загорались искры надежды.       Он верил, что путь к Чонгуку — это не просто возможность восстановить утраченные связи, но и шанс обрести себя.       Тэхён не знал, с чем столкнётся по пути: возможно, дальше его ожидали непростые испытания и разочарования. Но мысли о возможных трудностях не могли остановить его. В его сердце разгорался огонь решимости — ему было всё равно. Он не мог упустить шанс попытаться, рискнуть ради того, чтобы завоевать свою любовь.       Впереди его ждало новое начало, и он был готов, несмотря на все страхи и сомнения, которые всё ещё оставались где-то на задворках его разума. Этот шаг был не только физическим — это был акт освобождения, готовности открыться новым возможностям и вновь соединиться с тем, кто так важен для него.