Save an Ostrich Ride a Country Boy

Выехали они, конечно, не с рассветом — Чонхо ведь не был суперчеловеком всё-таки. По крыше его машины стучала морось, и Сан думал, борясь со стыдом, об обивке в дорогущем лоурайдере Сонхва. Было ли ей хорошо после их мокрых и грязных задниц? Определённо нет. Чонхо и Сан уехали не с рассветом, но Сонхва тогда ещё спал. Хонджун хотел бы спать тоже, но его подняли, потому что он тут, вообще-то, работал и деньги за это получал. Хотя потом он, скорее всего, отдаст сегодняшнюю смену кому-то другому и снова завалится спать, раз они так напились вчера, — так сказал Чонхо. Высматривая солнце среди крупных туч, Сан вспоминал, как в такое же время они выезжали на рыбалку с дядей. Раньше дядя жил далеко отсюда — в том небольшом коттедже Сан бывал всего пару раз. Из детства запомнилось, как дядя, одержимый рыбалкой, всё хотел взять маленького Сана с собой, но почти всегда ему было жалко его будить, потому что выезжать нужно было рано. Сколько Сан знал о птице, столько его дядя знал о рыбе. В какое время года и суток что и на что можно выловить, с какой скоростью нужно ехать к реке, чтобы рыбалка была наиболее удачной. Кажется, дядя ездил не на Маленькую Грейс — к какой-то другой реке. Когда Сан стал старше, дядя свой коттедж стал сдавать, потому что национальный парк — единственная, пожалуй, причина, вообще ехать сюда, в сторону прерий, — разросся и теперь привлекал больше туристов. Дядя поселился на ранчо у своей сестры, матери Сана; места ведь было много. Никто не был против того, чтобы в доме стало ещё больше шума, веселья и тепла. Во взрослом возрасте Сану пришлось ездить в старый коттедж дяди всего однажды — чтобы разобраться с арендаторами. Дядя к тому времени уже заимел проседь у висков и ленился много ходить — совсем как настоящий старик. И обычно всеми делами, связанными с домом близ живописного национального парка, занималась мама — но в тот раз поехал Сан. Ему теперь думалось, что он поехал из каких-то высших целей, уготованных ему небесами и известным только им самим — совсем не для того, чтобы помочь дяде или матери. Он уезжал, чтобы остаться единственным живым хозяином ранчо после перестрелки, которая развернулась, пока его не было дома. Соседская семья фермеров по фамилии Батиста то и дело строила им козни, которые в условиях города сразу дошли бы до полиции. Люди, у которых не хватает мозгов устроить собственные дела, никогда не могут придумать, чем заняться. Отец Сана принимал всех Батиста дома, стараясь, как всегда, не делить гостей на желанных и нежданных, хотя за столом между ними то и дело возникали недопонимания, которые кое-как сглаживались женщинами. Но ружьё прямо в гостиной на первом этаже висело не просто так; в одну из посиделок на страусином ранчо Батиста посреди очередного нелепого спора нашли повод выплеснуть на Чхве все свои обвинения, большая часть из которых основывалась на зависти. Батиста хотели положить конец удаче, преследовавшей страусиное ранчо — ничем, кроме удачи, его успех, конечно, больше нельзя было объяснить. Огнестрельное многие местные таскали при себе, потому что привыкли решать проблемы без полиции. Будь они все городскими, всё кулаками только б и кончилось — но глава семейства Чхве, который на ярость был так же щедр, как на гостеприимство, начал угрожать, что перестреляет всех Батиста. По крайней мере, так рассказывал полиции сам старший Батиста — Сан, конечно, не верил ему. Однако бесполезно было гадать, как всё произошло; дядю спасти не успели, он истёк кровью. Отец с матерью погибли ещё до возвращения Сана. Об Уго Батиста позаботиться смогли, потому что в нём обе пули прошли навылет — и это решение высших материй Сан тоже никак не мог оправдать. Хотя Уго Батиста сидел в тюрьме и наверняка собирался встретить там свою смерть, Сану это не приносило ни капли облегчения. Когда на ранчо приехала полиция, сестра Сана, давно на тот момент вышедшая замуж и уехавшая из дома, вернулась, чтобы помочь с делами. На всё время, с момента, когда началось расследования, и до самых похорон, Сан опустился под толщу воды, ни на что не реагируя, ни о чём не думая и не строя никаких планов. Он был так благодарен своей сестре; без неё наверняка уже отправился бы давно к матери, отцу и дяде. Сейчас дорогу до дядиного коттеджа Сан не нашёл бы, даже если б очень захотел. Могло ли быть такое, чтобы он захотел? Вряд ли. Сомнительно. Никогда. После случившегося на ранчо он и так едва с ума не сошёл. Его не было здесь, когда в нём нуждались больше всего. И Сан поклялся больше не оставлять своё ранчо — ведь теперь этой земле было больше не на кого положиться, кроме как на своего единственного патрона. Сестра имела на неё столько же прав, сколько и Сан, и могла стать патронессой — но вернув Сана к жизни и худо-бедно успокоив, она, забрав по его просьбе собак, вернулась к мужу. Здесь вступал её мягкий характер и нежелание вести дела в принципе; ранчо негласно уже давным-давно завещалось одному Сану. Вот только это не значило, что он готов был вот так сразу хозяйничать над ковбоями. Однако выбора не было. В глазах у Сана встала единственная цель; от неё зависело его выживание, он будто превратился в дикого зверя. Этой целью было поскорее заработать побольше денег. Он не мог думать о себе — о том, что скучает и горюет, о том, что остался один слишком рано и внезапно, о том, что от наказания для Уго Батисты ему совсем не стало легче. Деньги были главной проблемой Сана, когда он в одиночку поднимал родительское ранчо. Он старался вырвать их отовсюду, где они плохо лежали. И сейчас, когда… — Слушай, а этот… Сонхва, — Сан чуть не вскрикнул, услышав голос Чонхо. Он так глубоко зарылся в свои мысли, что забыл о существующей вокруг реальности. — У него ещё круче тачки не нашлось? Такой, чтоб совсем хорошо для наших дорог подходила. — Нет, — тут же отозвался Сан с неуместной серьёзностью, которая, впрочем, была свойственна ему почти всегда. — У него была возможность заиметь только одну машину — выбрал то, что нравилось, наверное. Кто ж знал, что ему внедорожник покупать надо было. Чонхо хмыкнул. — Интересный он, — и Сан услышал, как он сдерживается, чтобы не рассмеяться. Но почему это было смешно? Как Сан вообще узнал эти подробности о машине? Вернее, как так вышло, что он узнал о Сонхва даже это? — Можно мы будем ехать молча? Пожалуйста, — проговорил Сан уже как-то нетерпеливо. И Чонхо на любые его перемены настроения реагировал простодушными улыбками. — Да ради Бога. Наконец-то не будешь мне жаловаться на жизнь! Он снова усмехнулся. И они продолжили ехать по пустой трассе, сменившейся затем почти непроходимой от грязи дорогой уже без всякого покрытия. По крыше били дождевые капли, и Сан незаметно перешёл мыслями к Сонхва. Обещал себе, что ненадолго; хотелось надеяться, что эта небольшая передышка позволит ему отдохнуть.

ﾟ･⋆ ∴ ⁛ ⁚ ∵ ⋆ ⁚⁛ ∵ ☽

Дождь мерно стучал по скошенной металлической крыше птичника. Как дождь застал Уёна на улице, так он и засел здесь, понося местных синоптиков, Гонхи и Ёсана, которые говорили ждать дождь только к вечеру. Тучи оказались слишком тяжёлыми и не хотели ждать! Уён оказался отрезан от внешнего мира. За его спиной квохтали несколько ленивых куриц, которые не хотели выбегать месить грязь повсюду. Странные? Да ладно, ничего, Уён вон тоже не горел желанием. Но было всё же в этом что-то умиротворяющее — в этом наблюдении за бродящими под дождём чёрными фигурами страусов и индюков и крупными каплями, загораживающими вид, будто кисея. Пока вся работа встала, Уён всматривался в ровный-ровный серый цвет неба и мог наконец подумать о чём-то важном. Ничего важного, правда, в голову не приходило. Увидев, что к распахнутыми дверями птичника приближается его любимый страус, уставший от дождя, Уён вернулся в реальность. — Лоло! Родной мой!.. Тут же ему пришлось шагнуть назад, потому что страус, зайдя под крышу, встряхнул перьями, осыпая всё вокруг холодными каплями. — Вот ты сволочь, я ж тут сухим пытался быть… Смотрел Уён на Лоло всё-таки с прежней нежностью. Он протянул руку к чёрным крыльям; перья слиплись от влаги. Лоло стойко терпел тисканье и улюлюканье Уёна, но, когда тот хотел было погладить его по голове, страус аккуратно вывернулся из-под руки. Он никогда не давался — а Уён никогда не переставал пытаться. — Тучи сгущаются, Лоло. Возможно, Уён любил этого страуса за то, как тот умел слушать и в нужные моменты отвечать. Как сейчас — не отводя своих больших глупых глаз от задумчивого лица ковбоя, Лоло издал низкий протяжный гул, в котором Уён услышал понимание и сочувствие. — Что происходит на улице, ты уже видел. Сдаётся мне, у нас на ранчо в последнее время тоже как-то сыро и вонюче. Все такие напряжённые… Слова Уёна не очень соотносились с ситуацией в птичнике, где на насесте у стены сидела лишь пара куриц, безмятежно хлопающих глазами. О каком-либо напряжении здесь можно было говорить только когда кормушки наполнялись кормом, и птицы, сбивая друг друга, спешили обедать или завтракать. Но завтрак уже был съеден, а обед мелькал где-то в необозримом будущем. — Весело, наверное, Чонхо с патроном ехать сюда по такой погоде — их дождь прямо в дороге застал. Если б хён один ехал, я ещё, может быть, и начал бы переживать, как бы он не встрял в грязи. Но Чонхо за рулём как рыба в воде… как страус на ранчо, Лоло! Страус снова юркнул от его руки; похоже, он в какой-то момент потерял нить разговора. Благо, это совсем не мешало Уёну продолжать с задумчивым видом: — Хён в такую погоду всегда хмурый… Ну, он и так всегда хмурый, то есть, но когда вот так пасмурно… Как будто вся его боль лезет наружу — понимаешь, о чём я? — О чём ты? — послышался голос из-за ворот. В следующее мгновение в птичнике появился Чонхо, а за ним робко подтянулся Ёсан. Уён отвернулся от них и тихо выдохнул, чтобы они не заметили случившийся у него сердечный приступ от испуга. Похоже, дождь шумел так громко, что смог заглушить звук приехавшей машины Чонхо. — О… Уён, — промычал Ёсан, наткнувшись на него — будто не понял, с кем Чонхо заговорил. — Ага, — отозвался Уён, прищурившись с тому месту, где рука Ёсана приобнимала Чонхо. Вот же засранцы, а. Припёрлись, значит, вдвоём сюда. — Надо воды курам нали- — Я уже сменил её, — прошипел Уён, прерывая его. — И банки все отмыл, там кое-какие уже почти зелёные были. Так вот ты любишь своих куриц, да? Они же где пьют, там и купаются! А ты чего, кстати, Чонхо, решил завалиться к нам? — Посмотрю машину вашего патрона, — ответил тот с невозмутимым лицом. И ладонь Ёсана как будто совсем не жгла его плечо, как будто была совершенно обычным явлением. — А-а, ну давай. Пока её не затопило, — проговорил Уён и тут же услышал смешок Чонхо в ответ. Его на ранчо видели нечасто — да и он, казалось, никак не мог привыкнуть ни конкретно к их странному ранчо, ни к прериям в принципе; едва ли кто-то вообще понимал, как он оказался владеть заправкой и примыкающим мотелем. Все только и видели, как он разъезжает то тут, то там, не снимая солнцезащитных очков. Под дождём красная ужасно молодёжная и модная рубашка на нём липла к шее и плечам; чёрный исписанный чем-то галстук был развязан и казался длиннее, чем должен быть, — хотя, может, действительно был длиннее. Стоя в птичнике, Чонхо имел немного грустный вид, почти жалкий даже, — а когда Лоло в очередной раз встряхнул перьями, сбрасывая влагу на всех вокруг, Чонхо поморщился и чуть не прыгнул на Ёсана с испуга. Но открыв глаза, он, конечно же, снова рассмеялся. Они переглянулись с Лоло; казалось, Чонхо передавал ему какие-то свои мысли по воздуху. — Почему вы вообще называете себя ковбоями, если здесь только птицы? Почему это вообще… ранчо? — протянул он, оглядываясь вокруг. — Ковбой — это состояние души, приятель, — ответил Уён. Он высунулся из-под козырька и, набрав дождевых струй себе на лицо, тут же убрал голову обратно. На пару с Чонхо Ёсан улыбнулся — и крутанул рукой, совсем как древний мудрец. — Вот-вот. Послушай умного человека. — Ёсан! — Уён обернулся удивлённо. — Вот же… пёс. Только на людях от тебя дождёшься хорошего слова. Чонхо цокнул языком, продолжая улыбаться, а Ёсан запустил руку в мокрую чёлку Уёна и вспутал её. Он так делал с любимыми курицами; дальше так продолжаться не могло. Обведя этих двоих взглядом ещё раз и поняв, что с ними, похоже, уже всё кончено, Уён побежал в дом, потому что обстановка становилась слишком странной. В зале на первом этаже, у окна напротив входных дверей, стоял патрон. Когда он обернулся, Уён понял, что сегодня самым страшным было совсем не вымокнуть под дождём. Совсем не это. Лицо Сана было темнее сегодняшних туч. И день только начинался, но уже ясно было, что Сан либо просидит всё время в доме, либо будет драться со своими ковбоями за работу, чтобы отвлечься от мыслей. Патрон перевёл взгляд от Уёна, и тот проследил за ним. Они смотрели на тумбочку в углу комнаты — а вернее, на стационарный телефон, которому было уже много лет и который блестел по-прежнему, как новый. — Повремени. Не звони ему пока что, — проговорил Уён с вымученной улыбкой. — Да. Патрон стоял с опущенной головой и не двигался; Уён совершенно не знал, что ему делать. Он уже сто раз пожалел, что зашёл сюда; лучше бы Сан орал или дымил на него своими сигаретами, чем вот так. О сигаретах, кстати. За весь день Сан телефона так и не коснулся — зато сигарет выкурил… столько, что хватило бы убить всех лошадей на континенте. Или сколько капель никотина там нужно было для этого? Пока ранчо продолжало жить своей размеренной, пусть и немного дождливой в последнее время жизнью, вокруг Сана никак не рассеивались тёмные пятна. Единственное собрание, которое он провёл с ковбоями, прошло как-то скомкано — никто, казалось, так и не понял, что и от кого требуется. Патрон сохранял внешнюю невозмутимость, но иногда застревал в дверях, не видя, что за ним кто-то хочет пройти, или подолгу не выпускал из руки кружку, пить в которой уже давно было нечего. Он уезжал с заправки с мыслями о том, что это их расставание с Сонхва будет возможностью отдохнуть от него, поработать спокойно, но в итоге лишь о нём и думал. О том, что они делали ночью у реки, о взглядах и словах Хонджуна. Об Антеро Пине, одном из своих главных покупателей и, думается теперь, враге. Уёну — единственному, у кого хватало совести и наглости обсуждать с патроном его личные дела, — приходилось время от времени слушать его поток случайных мыслей. — А если ему нравятся женщины?.. — была однажды одна из них. — Ему, а? Уён качал головой с улыбкой. И Сан думал о том, что, мол, да, вопрос глупый. И продолжал думать о не менее глупых вещах, и постоянно буравил взглядом телефон — один из немногих современных аппаратов на всём ранчо. Смотрел, но не звонил. Ведь не стоило звонить Сонхва просто так, да? Сан должен был радоваться тому, что никто теперь не наряжается у него на ранчо и не угрожает запрыгнуть на страусов, которые подобное совсем не любят. И тем не менее, Сан то и дело смотрел на телефон. И он не спрашивал себя, в чём дело. В чём здесь могло быть дело? Он не первый раз начинал терять рассудок из-за людей, которые ему нравились; он эту тенденцию знал, однако каждый раз это было неожиданно, как в первый — то, как тянет к кому-то, то, что нельзя мысли о другом человеке просто взять и выкинуть из головы. Возможно, в конце концов, он просто заебал стационарный телефон своим вниманием — потому что тот зазвонил сам. Сан на мгновение подумал, что ему пора в больницу, потому что навязчивые мысли обращаются в реальность, — но потом сообразил, что это могут быть покупатели. Да и кто угодно, в общем-то. Так он понадеялся — а взяв трубку, всё-таки поднял брови в искреннем детском удивлении и криво заулыбался. Из трубки раздалось протяжное «Са-а-ан»… Настроение в голосе с той стороны патрон не распознал; понял только, что это тот самый голос, с которым он всё это время хотел соединиться по трубке. Его навязчивая мысль обратилась в реальность. За окном темнело, и никого в главном доме, кроме него, не было. Если он позовёт на помощь, никто не прибежит — но и подслушивать его разговор никто не станет. Сонхва в трубке снова позвал его, пытаясь понять, туда ли дозвонился, и Сан нахмурил брови, потому что среди помех он разобрал звуки, похожие на всхлипывание. — Сан, мы зря всё это сделали. Что — всё? Встретились? Поцеловались? Что они могли сделать… Сан испугался, что Сонхва может отключиться, решив, что не туда попал, и наконец подал голос: — Алло. — Не надо было мне сюда ехать, Сан-а… Всё же это было последним, что он ожидал — что Сонхва не просто позвонит ему из мотеля, а будет и ещё и реветь при этом. — Что случилось?.. Хонджун тебя донимает? Тут же он подумал, что это бред; если Сонхва плачет, это должно быть что-то посерьёзнее? Что-то, что нельзя решить ударом в нос. Сан подошёл к окну так близко, как давал провод телефона, и в который раз поглядел во двор, где уже успели растечься сумерки. Однажды при таких сумерках Сонхва уже плакал при нём. — Нет, нет, — сказал он. — Всё хорошо. Хонджун работает, мы почти не разговаривали с ним. Я разговаривал больше с другими гостями — они тут каждый день разные… Я хотел сказать… Я не понимаю, зачем ты решил взвалить всё на себя, Сан. Извини, если слишком внезапно — я просто всё время об этом думаю… Делать тут больше нечего. Сан выдержал паузу, а потом всё же рискнул спросить, тихо и вкрадчиво: — Ты пьяный? Из трубки зазвучало возмущённое фырканье — и Сан тут же стушевался. — Ладно, прости. — Ого, «прости»? — Э-э, слушай, в чём дело?.. Если всё хорошо. Сонхва шумно выдохнул. Они помолчали оба, потому что разговор съехал к главному вопросу как-то слишком быстро — а они ещё не очень осознавали, что в принципе разговаривают. — Ладно, ничего, Сан. Всё хорошо. — Что? Так, погоди, если позвонил — значит, говори. — Как я и сказал, Хонджун и остальные приняли меня хорошо. Кроме скуки жаловаться не на что, — последовало за новым тяжёлым вздохом. И Сану сжало грудь; он и правда так считал бы — что жаловаться не на что, что это мелочи — в ситуации, которая не касалась бы Сонхва. Но то, что беспокоило Сонхва, не могло быть мелочами. — Но ты всё равно думаешь, что зря, э-э… что зря? — Позволил тебе разбираться со всем одному. И буду здесь, пока Антеро будет искать меня. И… И что-то ещё. Голос Сонхва застыл наверху, но ни во что дальше не вышел; Сану осталось гадать только, о чём он не договорил. За те несколько минут, что они успели провести у телефона, голос у Сонхва выровнялся, но в этих словах снова слышался надрыв — непозволительно далеко отсюда. Сан, не заметив, сжал руки в кулаки. — Сонхва-а… — позвал он осторожно, хотя не знал, что скажет, когда Сонхва отзовётся; чужие слёзы всё ещё не вызывали ничего, кроме растерянности. Сейчас, правда, Сану жуть как хотелось сделать хоть что-то — но то, что Сонхва не хотел говорить толком в чём дело, очень всё усложняло. — Нет, — сказал Сонхва. Его голос был другим — плачущим, хотя он больше не всхлипывал. — Так нельзя. Я должен поговорить с ним сам. Что ты ему скажешь, ну что? Я трус. Я только и делаю, что убегаю от своих проблем — сначала от семьи, теперь от Антеро… Того и гляди, окажусь в итоге на необитаемом острове, там точно никто не найдёт… Судя по голосу Сонхва, он окончательно запутался в том, что хотел сказать, — он обрывал слова, начинал что-то снова и снова тихо выдыхал, наверняка и этот звонок сейчас записывая в «зря». — Ты не трус, Сонхва. — Ага. Так я тебе и поверил, — проговорил тот в нос. — Ну да. Трусы не лезут кататься на страусах. Сонхва зашипел на него и ойкнул, то ли начав смеяться, то ли опять хныча. И Сан подумал, что лучше бы Сонхва и правда не звонил. Лучше бы они увиделись в живую только через неделю, потому что сейчас — ну что он мог сделать сейчас? — Пожалуйста, Хва, послушай меня. Антеро Пин доверяет мне; я никогда не пользовался этим — поэтому теперь, когда он сюда приедет, я обведу его вокруг пальца, и он поверит моим словам. Я скажу, чтобы он пошёл на хер — и он пойдёт! Что он мне сделает? Ты вернёшься, и он больше не будет тебя искать — ты ведь этого хотел? Решишь, что делать дальше, и… уедешь. — О, точно. Месяц уже почти прошёл… — Обсудим это потом, Сонхва. Ложись спать, а? Сейчас хорошего разговора не выйдет. Сонхва вздохнул, ничего не отвечая. Кажется, он что-то обдумывал. За те несколько минут, пока они говорили, Сан научился ранжировать его вздохи по степени отчаяния; этот вздох состоял из отчаяния на две трети. — Я не понимаю, почему ты это всё делаешь для меня, — послышалось с той стороны — и на этом можно было в принципе повесить трубку, сделав вид, что слова Сонхва были слишком тихими. — Потому что ты дал мне денег! Всё, иди спать. Сонхва захныкал, как делал каждый раз, когда Сан ляпал что-то, что переходило грань смешного и становилось нелепым. Сан представил, как он закатывает глаза, и на душе почему-то стало легче. Сонхва мог действительно улыбаться сейчас, но шанс был невелик. — У меня бессонница, — сказал Сонхва. — Не-не-не, никаких бессонниц. Её выдумали, чтоб снотворное продавать. Её не существует. — Боже. Ладно. — Спокойной ночи. Сонхва ответил гнусавым мычанием — и на этом их сюрреалистичный разговор закончился. Долго простояв у окна без всякого движения, Сан наконец поднялся в спальню и лёг, закрыв глаза. Он знал, что наутро ему покажется, что всё это было сном. Так наивный патрон жил в иллюзиях ещё пару дней, пытаясь занять голову то тем, то этим — пока его покой не нарушил другой телефонный звонок. Снова с заправки — это уже переставало быть неожиданным. — Сан-а! Алё, Сан! — Алё. — Сонхва уехал. Блять. — Как уехал! — Ну!.. — через трубку почти было слышно, как Хонджун беспомощно кривляет руками и бровями и всё равно ничего не может объяснить. — Будет мне спокойная жизнь хоть когда-нибудь? — Бля, ну я не знаю, э-э… он короче записку оставил тут. Что поехал к тебе на ранчо, что всё хорошо, что переживать за него не надо. Вещи все свои забрал. Сан вытаращил глаза, касаясь ресницами век. В который раз у него не было ни одного цензурного слова на уме. — Он же знает дорогу? — Нет, — ответил Сан. — О-о-о… ну, э-э… помянем. Если что — звони. — Ага, спасибо. — До связи. Хонджун закончил их разговор. Его наплевательское отношение ко всей ситуации буквально сочилось через трубку, и Сан не мог его винить — это же не он влюбился в Сонхва, с чего б ему не будет похуй? Сан начал мерить первый этаж широкими шагами, повторяя под нос одни и те же маты. Если к тому моменту, как Хонджун заметил, Сонхва был в дороге, предположим, час, то часа через два его можно было ждать на ранчо. Но скорее всего, он свернёт не туда или задержится по ещё какой-нибудь причине — шляпу свою поправить, например. В любом случае, Сан понятия не имел, куда деть это время; дождаться-то он дождётся, но ведь свихнётся наверняка. Первым делом он вышел на веранду; телефонных звонков ему уже, очевидно, хватит. И как назло, никакие дела не приходили в голову. Приходили, вернее, но тех дел требовались другие люди — а трогать ковбоев Сан не особенно хотел, потому что в последнее время те его уже шугались. Гуляя по ранчо без дела совершенно бессовестным образом, он оказался в конюшне. Там было пусто, если не считать таких же бессовестно бездельничающих лошадей. Длинная морда Кутчиккуль с желтоватым пятнышком у носа качнулась; её стойло находилось далеко от дверей, но едва войдя, патрон тут же переглянулся с ней. Он не помнил, когда в последний раз с ней гулял, — и трудно было найти лучшего момента, чем сейчас. Так что Сан повозился с уздой, посмеиваясь о того, что руки уже от неё отвыкли. Впервые за долгое время они с Кутчиккуль вышли на солнце. У дверей откуда-то взялся Попо. Кутчиккуль осторожно дыхнула ему в ноздри — это считалось за «чё как, родной?» — а патрон огляделся и нашёл неподалёку Уёна, который говорил о чём-то с несколькими ковбоями. — Заберёшь его потом? — спросил Сан, кивнув на коня, стоящего без дела. — Да, я собирался сейчас… О, хён, а ты на Ккуль? — он выглядел смешно, потому что пытался разговаривать на два фронта: Юнхо что-то от него хотел, не переставал жестикулировать, и рот у него не закрывался. — Может, ты сам тогда сходишь? Там наша малышка чего-то испугалась. Уён указал в северный конец ранчо, где за одним из ковбойских домиков виднелась белая задница жеребёнка. — Может, надо присматривать за ней, чтоб она не пугалась, а не посылать патрона, у которого дел по горло, м? Почему у нас лошади ходят сами по себе… — Патрон допустил самоуправство, — развёл руками Ёсан, которого среди собравшихся как будто до этого не было изначально. — Слушай, давай я вас вешать начну! Для порядка. Чтоб самоуправства не было. — О, патрон! — охнул Юнхо, заметив Сана. Под его голосом тихо смеялся Ёсан. — А ты чего на Ккуль? — Как будто на свою лошадь не могу сесть! — Ну ладно, ладно, всё. — Пока я буду успокаивать Сольтан, приведите тут всё в порядок. Подобные фразы у ковбоев всегда вызывали лишь желание ухмыльнуться. — Щас подожжём твой дом… — Юнхо! — Ну ладно, ладно, всё! — крикнул тот, хотя было видно, что его пробирает смех. Сольтан родилась от Кутчиккуль, поэтому ей дали похожее сладкое имя. Её появление на свет Сан не застал — он тогда разъезжал с друзьями по округе, пользуясь хорошей весенней погодой; родители всё делали сами. Сейчас Сольтан было два с лишним года, и хотя в высоту она была почти как взрослая лошадь, тонкие неуклюжие конечности выдавали в ней жеребёнка. Подходя к Сольтан, патрон погладил по голове свою кобылу — та заметила убегающую белую фигурку жеребёнка и забеспокоилась. Но разглядев их, Сольтан приостановилась; похоже, у них был шанс быстро разобраться с этим. Сан спрыгнул с лошади, и Кутчиккуль двинулась к блестяще белой маленькой Сольтан — её даже не нужно было вести под узды. Та видела, что патрон шёл с её мамкой, поэтому хоть и фыркнула, но тихо, для вида только. И Сан поджал губы почему-то. Если у него спросили бы, кого он любит больше — птицу, коней, или собак или кого ещё — он и думать не стал бы. О чём тут думать? Каждое животное слушает человека по-своему, он не мог выбирать — и давным-давно это понял, потому что родился и жил всю жизнь на природе. Солнце было скрыто за туманом облаков, а с глаз боязливой Сольтан потихоньку сходила пелена страха, из-за которой она бесилась и бегала, ничего вокруг не замечая. Сан, прищурившись, думал о том, кто мог напугать и обидеть Сольтан. Птицы? К ним её не пускали, потому что она была ещё маленькая. Ковбои, выходит. Ковбоям давно пора было вставить, решил Сан, — распоясались, творят всё, что вздумается. А потом он подумал… Подумал — ладно, с кем не бывает. С лошадьми, как и с людьми, могло выйти недопонимание; он сам что ли всегда был только мил к лошадям? Видя, как Сольтан кивает мордой, поддразнивая мамку, Сан осторожно коснулся её бока, а затем подошёл ближе. — Всё, Кутчиккуль? Ты спокойна? Вы обе не разбежитесь от меня, а? Лошади не разбегались — не потому, что поняли слова Сана, а потому, что рядом с ним им было спокойно. Он отчего-то не хотел сходить с места, хотя ещё полчаса назад места себе не находил. Втроём с лошадьми они наблюдал за редкими проблесками на пасмурном небе. Тучи плыли медленно-медленно, тихо; прекрасно зная, в отличие от некоторых, куда им плыть. Вслед за ветром — и только. До выбора тучам не было дела. А Сан своего ветра не чувствовал. Но всё равно должен был двигаться куда-то — Сонхва ведь решил всё взять в свои руки, поехал сюда, поставив всех перед фактом, словно это могло сойти ему с рук. Он ехал уже хрен знает сколько времени — может быть, уже где-то заблудился. А ещё со дня на день мог объявиться Пин Антеро. И всё ждало реакции от Сана — ждало, что он как тучка, покорно поплывёт. Но ветра не было. Сан не находил в себе силы ни на что реагировать. Не выпуская поводья Ккуль, он осторожно погладил жеребёнка по гриве, которая спускалась чёрно-серыми пятнами по голове и шее, и медленно двинулся в сторону конюшни, ведя лошадей с собой. Сан надеялся, что к вечеру не пойдёт дождь; закат готовился выступить на небе где-то через час, пробираясь цветными лучами через плотные облака. Если дождя не будет, несколько лучей лягут-таки на землю, а небо измажется грязными красками вечера. За пару пасмурных дней земля соскучилась по ясному свету. Из распахнутых дверей конюшни было видно всё ранчо, кроме небольшого куска страусиной территории. Разводя лошадей по стойлам, Сан особо по сторонам не смотрел — заметил только, что ни Попо, ни ковбоев, которые прежде здесь стояли, больше не было. Наконец-то все были заняты делом. Стойло Сольтан находилось рядом с мамкиным; Сан потратил некоторое время на то, чтобы снять и повесить на место узду Кутчиккуль и полакомить её вкуснотой, нашедшейся здесь в закромах. С маленькой лошадью тоже хотелось немножко постоять, глядя, как та, веселясь, качает головой. Сан не представлял, сколько времени провёл в конюшне — и провёл бы больше, если б откуда-то снаружи ему не заорали: — Патрон!.. Патро-о-он! Сюда, скорей!.. Долг звал. Сан вышел наружу, почти выбежал, потому что вернулся в реальность этим криком. Он был тучкой, вокруг которой всё собралось, глядя, куда она станет плыть. Рядом с его пикапом, который недавно помог подлатать Чонхо, стоял жёлтый лоурайдер. Вокруг него собралась куча народа, и все шумели. Но увидев приближающегося Сана, ковбои стихли. Сан увидел выглядывающего из-за голов Минги в рваном джинсовом костюме и сначала даже не узнал его из-за белых волос. Но потом он увидел девочку лет одиннадцати, выбежавшую к нему под ручку с Юнхо. Это была младшая сестра Минги. — Привет, дядя Сан! — сказала она. — Я приехала смотреть ваших птенчиков. — Прикинь, ради птенчиков ехала столько, — ухмыльнулся Юнхо украдкой. — Веди меня-а! Пошли! — Да-да, пошли… Птичник вон там. Я тебе всё покажу, там внутри наверняка кто-нибудь из ковбоев есть сейчас. — Привет, Гёнсун, — только и успел бросить Сан, пока девочка не унеслась вместе с Юнхо. — Привет, дядя Сан! — А что, собственно… Сан бродил взглядом вокруг и, найдя Сонхва, замер. Сонхва приехал. Действительно приехал. Сонхва здесь. На нём была чёрная майка, заправленная в длиннющие штаны, почти покрывавшие обувь, — а на спине висела шляпа, которую ему выдал Сан. Страусиное перо и из неё куда-то делось. Сонхва стоял, уставившись Сану посередине лба, и не двигался. Минги обнял его за плечо, заставив пошатнуться, и Сан невольно поморщился. — А вот что случилось! Ваш Сонхва заблудился и приехал ко мне, ха-ха-ха! — Серьёзно?.. — протянул Сан, переводя взгляд на него. Сонхва по-прежнему смотрел в одну точку, только теперь смущённо улыбнулся и вжал голову в плечи. И тогда Минги, кажется, почувствовал, что ему некомфортно, и отошёл от него. — Жарко стоять, может, заведёте в дом, а?.. — А, — Сан вздрогнул. — Да, конечно. Внутри, развалившись на диване со стаканом прохладной воды с лимоном в руках, Минги рассказал обо всём подробнее. На первый этаж дома за ними приплелись несколько уставших от работы и жары ковбоев. И суета не унималась. До Сана, хоть он и понял теперь, что произошло, всё ещё не дошло, что Сонхва приехал. Тот сидел рядом — но между ними ёрзали другие люди. Сонхва было не коснуться, и Сану казалось, что он вот-вот взвоет. С приездом Сонхва, как и ожидалось, напряжение под грудью у Сана только возросло. Как Минги и сказал, Сонхва всё-таки свернул не туда и некоторое время катался по бездорожью, пока не увидел вдалеке белые домики козьей фермы семьи Сон. Решил сперва, что это страусиное ранчо, а доехав познакомился с Минги, о котором, кажется, кто-то рассказывал — то ли ковбои, то ли сам патрон. Минги сперва хотел только объяснить дорогу, но по беспомощному выражению на лице Сонхва понял, что лучше поехать с ним и заодно проведать Сана, — к тому же, Гёнсун стала проситься с ними, как только услышала, что они поедут к дяде Сану. Главной интересностью у дяди Сана были пушистые страусята. И пока младшая сестра развлекалась с птичками и изводила бедняг-ковбоев, которых приставили быть её няньками, Минги сказал, что всё знает. Про Антеро, в смысле, — потому что Сонхва ему рассказал по дороге. Голос Минги стал тише, словно ему было неловко говорить об этом. Сонхва сидел разутый, и дурацкие длинные штанины полностью накрывали ему стопы. Но Сан не поймал себя на том, что модники в наши дни совсем уже с ума посходили, — вместо этого он подумал, что сам, вероятно, не разбирается в модных веяниях. — У меня ваш Антеро Пин уже был — мы договор заключали. Но сдаётся мне, ему не обязательно было приезжать самому, можно было кого-то послать… мне кажется, он разнюхивает про вас по округе, Сонхва. — Вот я так и знал, блять! Ральф, он… говорил об этом… — выпалил было Сан, но, тут же увидев на себе с десяток взглядов, замолк, позволяя Минги продолжить. Минги тоже чувствовал себя будто не в своей тарелке. И с тем, что он сказал после, стало понятно, почему. — Я ему, конечно, ничего внятного сказать не смог, я хер знает вообще, кто такой Сонхва, — прошу прощения, Мистер Пак… — Ничего, всё в порядке. — …и Мистер Пин, такое ощущение, начал меня подозревать. Но сука, конечно! он у меня там чуть ли не допрос устроил, а я в ответ ни слова! И я решил… ну, как порядочный человек… я ему посоветовал поспрашивать на других фермах — и про вас сказал тоже, Сан… Честное слово, простите меня… Сан шумно выдохнул. — Всё в порядке, Минги, — механично повторил Сонхва, коснувшись его колена в рваном джинсовом костюме. — Вы не знали. — Да честно, если бы я знал… правда, если бы я знал, что тут у вас… — Минги, ты такое чмо. — Да, я чмо… согласен. — Сан, а ну успокойся, — выдохнул Сонхва. Его глаза застряли на длинных тёмно-синих штанинах, накрывающих стопы. Ковбои смотрели на Сонхва, Минги и патрона по очереди по-котячьи огромными глазами; не все понимали, что происходит — и всё же вокруг, над широким диваном и несколькими креслами, раскинутыми по залу, чувствовалось необъяснимое единение. Именно ему ковбои удивлялись, когда только приезжали работать на ранчо; находили странным то, как все сплочены. Но патрон напоминал, что они и правда одна семья, что они братья и кустам, и койотам, и диким лошадям, и что нужно уважать их всех и ждать уважения в ответ. Так отец учил, всё банально. — Да понимаю я, что он не знал, — протянул Сан. — Что уж поделаешь. Просто… — Всё в порядке, — настаивал Сонхва. Кажется, его специально тянуло это делать, потому что и дураку было понятно, насколько сейчас всё не в порядке. — Я собирался сам с ним поговорить. — Хорошо бы ты это сказал до того, как тебя сбагрили на заправку ради твоей же на хер безопасности. Я бы и так справился. — Очень признателен тебе за помощь. Сан ощутил эти слова плевком в лицо; сейчас он ждал того, что это всё окажется шуткой или сном, что контроль надо всем на свете вновь вернётся к нему. Но что ж поделаешь с этим своевольным Сонхва! — Воруете чужих женихов, значит… да, хён? — раздалось в тишине, кажется, только для эффекта неожиданности. Но Сану стало немного страшно от того, насколько очевидным было особое положение Сонхва на ранчо. — Лучше бы тебе заткнуться, Минги. — Мы не помолвлены, — так же не вовремя бросил Сонхва. Минги с Саном зыркнули на него, и он тут же подобрался на диване. Но потом нахмурился; он понимал, что ему нужна решимость, чтобы высказаться прямо сейчас. В конце концов, это было его дело, его проблема, но почему-то все вокруг решили вмешаться и помогать ему. — И мне, конечно, очень приятно, что вы хотите помочь, но… Я справлюсь сам. Я поговорю с ним. Я должен. И если не получится вразумить его — он баран, — тогда я приму вашу помощь. Позвольте мне сперва хотя бы попытаться. Это мой человек, не ваш. На последних словах у Сана под сердцем снова ёкнуло что-то. Он сжался, решив не спорить с Сонхва, — словно его наконец пихнули, видя, что он не понимает намёков. Кто-то из ковбоев поднялся и вышел к дверям, дожёвывая ароматную апельсиновую корку; пришло время кормить птиц в последний раз за сегодня. Сан дожёвывал последние темы для разговоров с Минги и вдруг заметил, что Сонхва куда-то делся. Поднялся наверх, наверное. Хотелось бросить всё и побежать за ним, но нужно было культивировать гостей. Неугомонная Гёнсун отпустила птенцов ещё нескоро; Сан снова и снова подливал в кувшин прохладную воду с лимоном, пока они с Минги не вышли покурить на веранду. Кажется, Минги подозревал, что патрону не очень хочется возиться с ними, но он вёл себя как подобает гостю — делал вид, что ничего не замечает. До козьей фермы было не так уж далеко, минут двадцать на быстрой и крепкой машине семьи Сон. Они могли позволить себе сидеть почти до темноты, пока птенчики не начнут слеплять глазки, а Гёнсун не захочется маминых плюшек на ужин. Они медленно двинулись к машине; всё на ранчо будто бы не замечало их ухода, и только у одного патрона колотилось сердце. Он в любую секунду готов был сорваться с места. Едва держась, провожал глазами пятно чужой машины, пока то не исчезло в дорожной пыли, — а потом, кивнув зачем-то себе, вбежал в дом и осмотрелся, убеждаясь, что Сонхва на первом этаже нет. Тогда ноги понесли по лестнице; тонкие протёртые ковры не приглушали топот. Сонхва так и застыл, занеся руку у двери в патронскую спальню. — Что ты там делал? — спросил Сан, встретившись с ним взглядом. — Я не заходил, — ответил Сонхва. Сану только и оставалось, что кивнуть. Он нахмурился. Не верил. Оба как-то стихийно двинулись в комнату, которую снова теперь занял Сонхва. Сан забормотал неразборчиво и тихо — что-то об их поцелуе на реке, о том, что нужно поговорить, прояснить всё. Это всё было не в тему, и Сан говорил себе под нос, и его было едва слышно. Сонхва его обсмеял. Его глаза сложились полумесяцами и туловище скрутилось в изгибе, мнущем дорогую одежду; он припал к стене, борясь со смехом и пытаясь вразумить Сана. Кажется, он рассчитывал на то, что Сан ничего не запомнит. Он не воспринимал всё это всерьёз. Как жаль. Сан вставил ногу в щель открывшегося прохода и без слов убедил Сонхва пустить его. Пару часов назад он с тяжёлым сердцем разрешил Сонхва снова бросить здесь вещи и спать здесь, хотя хотелось забрать его к себе — не просто в дом, ещё ближе. Сан вошёл. Всё содержимое сумок валялось на кровати большой кучей — флаконы разных размеров, пластиковые пакеты и вещи, которых, казалось, было в два раза меньше, когда они уезжали в мотель к Чонхо. Возможно, Сонхва вытряхнул сюда и половину шкафа. Он тоже выглядел подавленным. Они оба остановились в середине комнаты, с трудом сдвинувшись от двери, и неприятно давила тишина. Сан покривился и наконец открыл рот: — Не надоело тебе таскать туда-сюда все свои вещи? Слова вылезли более грубым тоном, чем он хотел. Опять. Он не контролировал даже собственный рот. Сонхва раздражённо вздохнул, давая понять, что таскать вещи ему не надоело, и упал на кровать безвольной куклой, скрутился на боку, подмяв под собой что-то не очень важное и дорогое. Сан, недолго думая, подсел на край кровати — и заметил, что Сонхва беззвучно подрагивает. Его рука, положенная на бок в попытке приободрить, заставила Сонхва напрячься. — Почему ты плачешь? Ответа не было. Сан в очередной раз подумал о том, какой он, должно быть, паршивый подбадриватель. Не удержавшись, он пристроился к Сонхва, так же, на бок, позволив впиться в поясницу углу какой-то коробочки. Он сжал руку на чужом плече; внутри копошилось иррациональное, почти безумное желание быть рядом — вот только Сонхва не реагировал. Он лишь сказал тихо: — Выключи свет. — М? — Свет. В глаза бьёт. Выключи. Сан кое-как поднялся и щёлкнул выключателем. И остался у стены; Сонхва перевернулся на спину, уставившись в потолок своими поблёскивающими глазами, и так они провели некоторое время, в задушенной тёмной комнате. Сан глядел на Сонхва, а тот — в никуда; глядел бы в луну, если б крыша просвечивала. А потом он похлопал рядом с собой, чтобы Сан плюхнулся на кровать второй безвольной куклой, инстинктивно найдя чужую руку своей и сжав слегка пальцы. И они молчали так долго, что Сану стало казаться, будто он спит. Как можно уснуть на этой заваленной кровати, он, правда, не знал, но спросить Сонхва об этом тоже не хватало духу. Сан уже сегодня попробовал, и его вопросы ему же засунули в задницу. Из открытого окна не приносило ни звука — только шелест листьев под ветром, что, наверное, не считалось. И только забыв о том, что звуки существуют, Сан услышал вдруг голос Сонхва — примерно через вечность. — У тебя телефон. В твоей спальне, на втором этаже. Второй телефон. — Он не работает, — ответил Сан удивительно быстро, хотя Сонхва зашёл с неожиданной стороны. Впрочем, когда он заходил как подобает? — Работает, я его подключил. Сан беспомощно сдвинул брови; он вообще не понимал, что от него хотят. Так близко к Сонхва ему быть было противопоказано; мозг плавился, и он был почти пьяный, прямо как в тот вечер на реке, и он неизбежно возвращался к нему мыслями. Особенно сейчас — а Сонхва говорил ему про стационарный телефон. Телефонная розетка у него в спальне и правда была, потому что давным-давно там хотели сделать кабинет, а подростка-Сана переселить куда-нибудь. Но с этой идеей не сложилось, а небольшой вход в стене вместе с белым телефонным аппаратом остались в комнате, хотя про них уже все забыли. И Сану было интересно лишь одно — сколько Сонхва рылся в его комнате, чтобы их найти? — а его уши тем временем ловили новые слова: — Антеро приедет завтра. Я ему позвонил. Завтра я поговорю с ним. «Завтра?.. — хотелось Сану испуганно прошептать. — Почему завтра?.. Я не готов. Я не хочу, чтобы завтра наступало. Я не знаю, что мне делать». Но он молчал, уставившись в потолок, и оторопелость выдавали разве что раскрытые глаза и беззвучно шевелящиеся губы. Вместо всего, что он мог сказать, он сказал только: — Сонхва, какого ху- — Только не уходи. Пожалуйста. Ты не уйдёшь? — Господи, — сказал Сан вместо того, чтобы продолжить ругаться. Он втянул воздух ноздрями и почувствовал, как уже рука Сонхва сжимала его. И ответил: — Нет. Он смотрел в потолок, но чувствовал на себе прожигающий взгляд Сонхва из темноты. Сонхва, который настроил в его комнате телефон, не видевший света лет пять… когда он сделал это, пока они с Минги лясы точили? В бок упиралась какая-то коробочка; на улице было мертвенно тихо, если не считать шёпота ветра в листве. Жизнь превратилась в полный хаос. И кажется, виноват во всём был один Пак Сонхва.