Only bro

На следующее после той памятной ночи утро Соуп проснулся разъёбанным, как если бы по нему проехался асфальтоукладчик: башка раскалывалась, тело ломило, во рту была сраная пустыня Сахара. События минувшего вечера вспоминались урывками, с трудом, и он потратил добрых пятнадцать минут на то, чтобы суметь отодрать себя от кровати и принять сидячее положение. К горлу сразу же подкатила тошнота, Соуп сдавленно булькнул и едва не оскандалился, заблевав пол. К счастью, Гоуста в комнате уже не наблюдалось — ровно застеленная постель напротив была абсолютно пуста, — что уберегло Соупа от свидетелей его позора. …да много от чего уберегло, на самом-то деле. Как минимум от припадка истерического гогота — потому что, когда его осоловевший взгляд, блуждающий по комнате, упал на ворох влажных салфеток на прикроватной тумбочке, Соуп вспомнил. Абсолютно нахрен всё. Ох, блядь. Ох, блядь. Ему потребовалось довольно продолжительное время на то, чтобы осознать и принять произошедшее: первое — вчера он реально выпил лишнего; второе — он серьёзно вывалил причиндалы и начал радостно наяривать перед Гоустом; третье — он на кой-то хер предложил Гоусту присоединиться; и четвёртое — Гоуст присоединился. Ёбаная срань. Если бы со стыда можно было провалиться сквозь землю, Джон МакТавиш уже очутился бы в Аду. Соуп просидел на кровати ещё несколько минут, костеря себя на чём свет стоит, а потом, повинуясь зову мочевого пузыря, не без усилий оторвался от койки и поплёлся в толчок: пора было приводить себя в порядок. Рожа в зеркале над раковиной была опухшей и осунувшейся, щёки и шею покрывали красные пятна. Синоним какого слова: «неловкость» или «перегар»? Наверное, что-то между. — Красавчик, мать твою, — буркнул Соуп своему отражению и потянулся за зубной щёткой — хотелось избавиться от мерзкого привкуса во рту. — Закодируюсь к чертям. Интересно, Гоуст помнил о произошедшем? Или всё же и на него подействовало принятое на грудь, сильнее, чем показалось Соупу? Он не выглядел нажравшимся, но, с другой стороны, у него не было никаких других причин разделять высер угашенного соуповского подсознания, кроме как по синьке. О, да брось. А хотя — что такого? Подумаешь. Не лизались же они. В дёсна не долбились, жопу не подставляли, в любви не клялись. Никакого гейства. Мало чем отличается от подросткового познания себя, с той только разницей, что в двадцать пять лет познавать уже особо нечего. Примерно это Соуп и собирался заявить Гоусту в случае потенциального конфликта — ну, если тот вдруг морду ему решит набить за осквернение их нежной дружбы и посягательства на хрупкую гетеросексуальность лейтенанта Райли, — но это, как выяснилось, не понадобилось. Когда он, освежившийся, справивший нужду и чуть меньше, чем раньше, напоминающий алкозомби, упал на лавку слева от Гоуста в столовке, тот молча придвинул к нему поднос. Соуп благодарно замычал, сцапал упаковку с яблочным соком, присосался, выдул содержимое одним махом и, уронив смятую пачку обратно, прохрипел: — Чёрт, чувак, как же паршиво-то. Башка гудела не хуже колокола. Гоуст покосился на него с чем-то, что определённо не было отвращением — слава, блядь, Иисусу и Деве Марии, — но вполне могло сойти за осуждение, помноженное на насмешку. — Ты совершенно не умеешь пить, — прохладно сообщил он. — Бля, элти, не нуди, — простонал Соуп; его сердце пропустило удар, но он всё равно наскрёб в себе силы ухмыльнуться. — Вчера было весело. До определённого момента. — Вчера, — медленно произнёс Гоуст, — ты себя не контролировал. Да-сука-неужели. А ты? Ну нет. Он отказывался посыпать голову пеплом и испуганно блеять из-за одной незначительной — не такой уж и страшной, подумаешь! — херни, которую выкинул по пьяни. Соуп отправил в рот кружочек огурца, захрустел им: — В этом же и смысл попоек, дружище. Дать себе расслабиться. Это только вы, бриташки, даже после вискаря Шекспира цитировать готовы. Гоуст пожал плечами, и Соуп ухмыльнулся: — И вообще, для того, чтобы меня контролировать, есть ты. Господин Зануда. Гоуст, кажется, вскинул брови там, под маской. Соуп упрямо уставился на него. Их битва взглядами продолжалась ещё пару секунд, прежде чем Соуп разорвал этот неуютный зрительный контакт и осмотрелся. В такой час — ещё и семи утра-то не было — в столовой наблюдалось лишь несколько самых ранних пташек. До общего подъёма оставалось минут пятнадцать. Соупа подняли ни свет ни заря кошачье дерьмо во рту и позывы отлить, а Гоуст, судя по спортивной майке, открывающей крепкие предплечья, усыпанные вензелями шрамов, опять с рассвета торчал в тренажёрке — его ебанистическому графику не мешали ни ранения, ни похмелье. Сумасшедший киборг. — Ты вообще спал? — вяло поинтересовался Соуп, сперев с тарелки Гоуста овощной крекер. И чуть не подавился им, когда Гоуст невыразительно ответил: — Как младенец. Это, типа, был намёк? Крекер пошёл не в то горло, Соуп закашлялся, засыпав стол крошками, а когда смог отдышаться и поднять голову, то обнаружил, что Гоуст смотрит на него в упор. Без улыбки — этими своими глазами-прицелами. Соуп открыл рот, чтобы спросить, какого хрена это значило и имел ли Гоуст в виду ночное происшествие, но в конечном итоге спрашивать как-то зассал передумал и лишь потянулся за куском сыра, пробурчав: — То-то у меня так болит всё. Попробуй укачай ребёнка в двести с лишним фунтов. Гоуст хмыкнул. Соуп прожевал сыр и, снова тоскливо оглядев постепенно наполняющуюся народом столовую, тихо предложил: — Завалимся на стрельбище на пару часов? Иначе я скоро и с трёх футов в цель попадать перестану. Жёсткая линия губ лейтенанта Райли, закатавшего балаклаву настолько, что можно было разглядеть ссадину в уголке его рта, крестообразный шрам на подбородке и начало длинного рубца, уходящего под ткань на правой щеке, чуть смягчилась. На его языке это означало «давай». Как-то вот так, по обоюдному согласию, они и решили замять случившееся накануне, сделать вид, что этого не было. Хотя это, конечно, было, и Соупу скрепя сердце пришлось признать для себя неутешительную истину: было — охуенно. Будто чужое рваное дыхание на соседней койке делало унылый и прозаический процесс дрочки чем-то большим, чем голая механика. Чем-то особенным.

***

А потом это произошло снова. Может, через неделю или типа того — не то чтобы Соуп вёл точный отсчёт. Где-то между двумя этими точками — первым разом, который не должен был повториться, и вторым, который вышел сам собой — затерялась кратковременная миссия, ненадолго разнообразившая пребывание на базе, но быстро оборвавшаяся: они на ней были так, подстраховкой для Дельты, которая (кто бы сомневался — высокомерные уёбки!) справилась и без них. Затем они вернулись в штаб до новых распоряжений, и… И, ну, это случилось. Они не сговаривались. Если начистоту, Соуп ничего такого не планировал: он честно дождался, пока дыхание Гоуста не выровняется, прежде чем запустить руку под одеяло. Хотел передёрнуть по-быстренькому, выплеснуть куда-нибудь накопившиеся за неделю усталость и напряжение, но посреди процесса неожиданно понял для себя — чего-то не хватает. Не вставляет. Не так, как раньше. Слишком… скучно, что ли. Впоследствии он не сумел бы объяснить, за каким хером открыл тогда глаза и повернул голову к Гоусту. Но отчётливо помнил — даже спустя два месяца, — как вздрогнул, как дёрнулся его член, как потянуло в паху, когда Соуп обнаружил, что разбуженный его вознёй Гоуст безмолвно наблюдает за ним в темноте. Два блестящих камня вместо глаз. Охуительно неловкая должна была быть ситуация, да? — когда твой сосед по комнате застаёт тебя гоняющим в ладошку. Сразу и настрой пропадает, настроение портится, и вообще. Но в тот момент, беспомощно глядя на Гоуста в ответ, Соуп не ощущал ни раздражения, ни стыда — только странное нетерпеливое предвкушение. Почти напоминающее мольбу. Переросшее в сдавленный хрип, когда Гоуст прошелестел: — Продолжай. У него был тот же тон, которым он обычно отдавал приказы, и, эй, никакого гомоэротизма, голые факты — прозвучало довольно горячо. В достаточной степени для того, чтобы Соупа переебало с ног до головы волной дрожи, а во рту скопилась слюна. Умел Гоуст в этот ебучий требовательный голос, низкий и негромкий, вибрирующий от сдерживаемого напряжения. Соуп был хорошим солдатом, натренированным выполнять распоряжения руководства. И Соуп продолжил, чуть расставив ноги и откинув в сторону одеяло. Под ним он был абсолютно голым, если, конечно, не считать оставшихся болтаться где-то в районе коленей боксеров. Внимательный взгляд Гоуста мазнул по его груди — Соупа аж мурашками продрало — и ниже, прежде чем вернуться к его (наверняка пылающему) лицу. Ох, ч-чёрт, вот это уже было немного неловко и даже как будто бы чересчур. Но Соуп подумал: да насрать. Это всяко был не первый раз, когда Гоуст видел его член — они всё же жили в одной комнате, мылись в общем душе, все дела. Какое уж тут понятие личного пространства. Да Соуп знал о причиндалах сослуживцев больше, чем ему когда-либо того хотелось! От родинки на заднице Ройса до курчавой поросли в паху Газа. Тут дело такое: или смирись и забей болт, или катись на хуй из армии. Останавливаться или прикрываться Соуп не стал. На протяжении тех нескольких минут, в течение которых он работал рукой, давился вздохами и отчаянно потел, Гоуст не отводил от него своих нечитаемых тёмных глаз. И дышал — сорванно, загнанно, почти надломанно, возясь под одеялом. Удивительно волнующе. Ни на каких сиськах Мэнди сосредоточиться не получилось — слишком уж он вслушивался в звук движений чужих пальцев, пытающихся подстроиться под его собственный ритм. Когда Соуп сливал себе в ладонь, он даже не был, блядь, уверен в том, что происходящее не было безумным сном, бредом, белой горячкой. Что его не догнала там, на миссии, шальная пуля, и он не пускал прямо сейчас слюни в медотсеке, фантазируя хер знает о чём. Утешало одно: лейтенант Райли явно валялся на соседней койке. Когда Гоуст кончил — Соуп понял это лишь по едва изменившемуся ритму дыхания; тот был на редкость молчалив в процессе, наверняка и трахался тоже молча, с каменным еблищем, как чёртов робот, — оба они какое-то время ещё лежали неподвижно, лицом к лицу, и пялились друг на друга не хуже двух баранов. На этот раз ни один из них не смог бы отмазаться, воспользоваться отговоркой про бухло и иррациональные решения, на которое оно толкает нормальных пацанов: бухла здесь не было, а иррациональные решения — были. Была — остывающая и засыхающая сперма на пальцах Соупа. Было — неприятно липнущее к разгорячённому вспотевшему бедру одеяло, едва не свалившееся с узкой кровати на пол, когда Соуп пошевелился. Были — чёрные провалы глаз Гоуста, немигающе уставившегося на него, как удав на кролика. Что, блядь, творилось в этой его голове со съезжающей набекрень крышечкой? А в его, Соупа, дурной башке — что? Возможно, если бы в тот момент он пришёл к умозаключению о том, что они творят неебическую дичь, которая вполне способна выйти им боком, никакого развития текущая ситуация не получила бы. Но Соуп был из того типа мужиков, которые не особенно умели и любили в рефлексию, предпочитая сделать и жалеть, а не сомневаться и просрать свой шанс наломать дров. И Соуп подумал только: в этом что-то есть. — Норма, элти? — спросил он, отдышавшись, будто они оба только что сдали один из самых сложных нормативов, а не передёрнули, пялясь друг другу в душу. Белый рисунок черепа едва уловимо дрогнул где-то в районе чужого рта. — Норма, — ответил Гоуст и, дотянувшись до своей тумбочки, кинул ему салфетки. Пизже, чем с девчонкой, невесть почему решил для себя Соуп, обтираясь от спермы, пока Гоуст делал то же самое на своей койке. Без этого женского «ой, отвернись, не смотри на меня, я стесняюсь». Такой же мужик с точно таким же хозяйством. Мой, типа, лучший друг, который не станет ебать мне мозг и чего-то требовать, но, кажется, ничего не имеет против небольших экспериментов. Никаких минусов. — В следующий раз, — пробормотал он несколько минут спустя, уже засыпая, — я тебя заранее растолкаю. Судя по тихому смешку, Гоуст действительно не возражал.