Only bro

А потом был ещё один раз, и ещё, и ещё. Они проходили по одному и тому же сценарию: оба лежали в темноте, как если бы свет лампы мог всё испортить, сделать то, что они творили, особенно странным; на соседних кроватях; встречаясь только блестящими глазами. Гоуст был молчаливым, а Соуп — громким; но в остальном — это оказывалось единственным различием между их телами и тем, чем они занимались под одеялом, каждый под своим. И наутро после таких ночей никто не задавал вопросов и не делал заявлений касательно того, насколько всё это было нормальным и здоровым. Ничего не поменялось — вот что самое главное. Это ничего не испортило между ними — Гоуст всё так же сдержанно реагировал на его шутки и изредка разбавлял их своими; отправлялся с ним на миссии; прикрывал ему спину. Легко привыкнуть к адреналиновому взрыву, из которого ты выходишь невредимым, как ни в чём не бывало, сечёте? И Соуп привык. Наверное, Гоуст привык тоже — приравнял их текущую ситуацию к варианту нормы. С другой стороны, а что в ней было ненормального? — всех всё устраивало, никто не трахал никому мозг и ничего не был должен, каждый из участников наслаждался процессом (во всяком случае, Соуп наслаждался точно, а Гоуст вряд ли полез бы в это снова, если бы ему не вкатило в первый раз). Оба были свободны — за себя он мог поручиться, кольца на пальце не имел и сердце никому не вручал, а Гоуст просто торчал на базе безвылазно, так что если и обжимался с кем-то, то явно с гирей из тренажёрки, не иначе. Соуп успокоил себя этим и окончательно забил болт на все морально-этические нюансы ситуации. В этом даже было что-то особенное. Ну, знаете, в том, чтобы оставаться лучшими друзьями при свете дня — «великий тандем клоуна и мрачного уёбка», как однажды охарактеризовал их жаркий дуэт Ройс, — синхронно полируя огурцы под покровом ночи. Соупу нравилось. Реально, без шуток и притворств — заходило на ура. И он не считал, что это делает его или Гоуста заднеприводным. Так же, как не делали их таковыми шутливые перестрелки двусмысленными фразочками, которыми они периодически третировали отряд. Нет ничего более гетеросексуального, чем гейские шуточки и подначки. Поднимите руку, кто не согласен, и выйдите отсюда на хуй, чтобы не засорять эфир. Лично он считал, что это обязательная часть стартового набора для взаимодействия между братанами. Ну, все эти псевдоподкаты и провокационные формулировки. Да Соуп, блядь, был чемпионом мира по сомнительным приколдесам, отдающим голубизной! И, если хотите знать, на их качество и количество никак не повлияли некоторые изменения в уровне их с Гоустом близости. Абсолютно. Никак. Когда они сидели вместе в столовке, Соуп всё так же лез к подносу Гоуста, чтобы сцапать пару крекеров или тоненьких до прозрачности кусочков колбасы. Команда, хер знает почему окрестившая лейтенанта Райли психованным маньяком (эй, если у него полный паралич лицевых мышц, это не означает, что он плохой парень!), пялилась на него со священным ужасом, вероятно, в красках воображая себе, что с ним сделает Гоуст, когда у того сдадут нервы. Но нервы у Гоуста не сдавали — он терпел, щурился, закатывал глаза или, в худшем случае, утомлённо приказывал: — Ешь из своей тарелки. — Но из твоей всегда вкуснее! — возражал Соуп, проглатывая колбасу даже не жуя. Кто раскладывал её на выдачу, старик Эбенизер? — Вечно ты строишь глазки поварихе! Когда Гоуст был не в настроении, Соупу доставался только предупреждающий взгляд; но когда лейтенант Райли пребывал в приподнятом расположении духа… о-о-о… Нет, не так. О-о-о. Гоуст был очень, очень хорош во всём, что так нервировало остальных парней и приводило в такой восторг Соупа. — Ты ревнуешь? — вкрадчиво спрашивал он, и его всегда холодные глаза приобретали едва уловимую насмешливую теплоту. Иногда Соуп, не ожидающий ответного выпада, терялся и закашливался на радость двоим говнарям, сидящим напротив него (угадайте, как их зовут: у обоих погоняла начинаются на «Ро»). Но чаще справлялся с собой без ощутимых репутационных потерь и отделывался хрипловатым: — Конечно, детка. Хочу быть твоим единственным. — Как скажешь, — усмехался Гоуст, и разошедшийся Соуп вставлял: — И не смей пялиться на чужие колбаски! На этом этапе Ройс обычно давился своим сэндвичем, Роуч старательно, но неубедительно маскировал смех под кашлем, Рук и Мит переглядывались, а Прайс — в те редкие дни, когда он спускался пожрать с командой, а не корячился с мозгоеблей от Ласвэлл, страдая за них всех — фыркал в усы. Соупа, впрочем, не слишком-то ебала их реакция — гении редко бывают оценены по достоинству. Ему было весело, Гоусту, судя по прищуру, тоже, и ничто больше не имело такого уж большого значения. Ничто — кроме того занятного факта, что примерно спустя месяц регулярных мелких краж со своего подноса Гоуст начал брать двойную порцию на раздаче. Да, он был настоящим бро. Самым пиздатым напарником — даже за пределами миссий. Но в остальном — всё было по-прежнему. Как обычно. Как всегда. Ни обсуждений, ни сомнений, ни неуместных порывов. Только крепкая мужская дружба, завязанная на сочетании его длинного языка и кислых щей Гоуста. Ясно вам? И сегодняшний день — спустя пару дней после очередной парной долбёжки в ладошку — исключением из общего правила не стал. Когда взлохмаченный Соуп, умудрившийся проспать первую побудку, упал на лавку, Гоуст уже допивал свой чай (здесь могла бы быть ваша шутка про британцев). На этот раз в столовой он был один — вероятно, команда уже позавтракала. А Гоуст вот остался зачем-то: его мощная широкоплечая фигура, выделяющаяся на фоне скромной обстановки, притягивала взгляд с самых дверей, то ли из-за одежды, то ли из-за телосложения, а скорее всего, из-за фирменной маски с черепом. Мутант, призрак, чёрная дыра. — Меня, что ли, ждёшь? — ухмыльнулся Соуп, душераздирающе зевнув в кулак: сказывался систематический недосып. — Это даже романтично. — Мечтай, — сухо ответил Гоуст. — Ты не увал, чтобы тебя ждать. Соуп картинно схватился за грудь: — Ауч! В самое сердце, элти! Гоуст усмехнулся, чуть сдвинулся, задев его колено своим (Соуп позорно вздрогнул, нервишки, видать, пошаливали, с чего бы ещё?). Глухо опустилась на стол перед ним тарелка с пресной овсянкой — то ещё дерьмо, аморфная жижа без сахара и соли, к тому же остывшая. Соуп взял ложку, без особенного интереса зачерпнул вязкую массу — и уронил обратно, не прельстившись видом: он полностью соответствовал тому почти отсутствующему вкусу, который был у этих соплей. Хоть бы раз, что ли, пиццу вместо этого говна заказали — но нет, Большие Полканы, сидящие где-то у себя в кабинетиках, наверняка втихую уминали пеперони без них. — Ешь, — недовольно сказал заметивший его метания Гоуст. — Через десять минут тренировка. — Я не хочу, — Соуп скривился и, противореча собственным словам, умыкнул с подноса очередной крекер. Наверное, он уже на семьдесят процентов состоял из них, выкуси, водичка. Гоуст прищурился: — Опять будешь ныть всю пробежку. — Не буду! — Будешь. — Спорим на желание? Их глаза встретились. — Спорим. И угадайте что? Да. Соуп ныл. Ну, он же не виноват, что в первый час после пробуждения его желудок сворачивается в трубочку от одной перспективы проглотить хоть ложку этой ебучей овсянки! Это потом он и гвозди переварит! Почему дебилистическое расписание приёмов пищи на базе не принимает во внимание неисправимых сов вроде сержанта МакТавиша? Разве это справедливо? Наверняка и тут Буш-младший поднасрал. Как с Ираком в две тысячи третьем. — Чува-а-ак… — прохрипел Соуп, сравнявшись с Гоустом на очередном повороте: шёл двадцать третий круг по плацу, они уверенно шли нос к носу, но если Гоуст держал этот ровный ритм с нечеловеческой лёгкостью (он даже не задыхался — и это в балаклаве-то!), то Соуп буквально превозмогал колющую боль в боку и, конечно, сосущую пустоту в желудке. — Я щас… сдохну… как хочется… жрать… — А я говорил, — прохладно напомнил Гоуст, покосившись на него; серьёзно, блядь, ни намёка на! Он кто, андроид, присланный из «Киберлайф»? — Бла-бла-бла, — Соуп скорчил ему рожу и чуть не упал, запнувшись на ровном месте. — Мог бы… посочувствовать. Друг… называется. Гоуст ничего не ответил, только ускорился, отрываясь от него. Впереди мелькнули обтянутый чёрной тканью затылок, потемневшая от пота майка, облепившая широкую спину, крепкий зад. Жопа у Гоуста, конечно, была что надо, как для мужика — эй, так сказал бы любой гетеро, страдающий в спортзале! — но пялиться на неё с ракурса отстающего не очень-то хотелось. Пришлось выругаться и броситься вперёд, чтобы нагнать его. Проигрывать Соуп не любил, тут уж, сами понимаете, нежная дружба нежной дружбой, а хрупкое мужское эго само себя не потешит. Конечно, к финишу он всё равно пришёл вторым: с опозданием в какие-то миллиардные доли наносекунды, если по ощущениям — Соуп готов был поклясться, что до конца дистанции они шли ноздря в ноздрю! Но Гоуст, сраная машина, всё равно вырвался вперёд. И даже сжал его плечо, удерживая Соупа на ногах, когда тот неудачно затормозил в считанных дюймах от него. — Отличное время, Саймон, Джон! — крикнул мониторящий пробежку Прайс, сверяясь с секундомером. — Гари, поднажми! Остальные тоже были у самого финиша. Соуп отдышался, выпрямился, судорожно втянул воздух ртом. И пошатнулся: запах Гоуста вдруг накрыл его с головой — разгорячённая кожа, армейское мыло, пот. Почему-то пробрало до самого нутра, аж во рту пересохло. — Я такой голодный, что даже ты начинаешь казаться мне аппетитным, — пожаловался Соуп, на всякий случай слегка отодвинувшись от лейтенанта Райли — мало ли, какие ещё реакции выдало бы его требующее жратвы тело? — А до обеда, сука, ещё целая вечность! Гоуст усмехнулся одними блестящими глазами: — Предположим, у меня осталась пара протеиновых батончиков. — Серьёзно? — вылупился на него Соуп. Гоуст кивнул. — И ты, типа, пожертвуешь одним из них ради погибающего товарища? Гоуст кивнул вновь. Соуп набрал воздуха в лёгкие, прижал обе ладони к мокрой груди и с чувством произнёс: — Господи, мужик. Я, мать твою, люблю тебя. И в эту самую секунду за его спиной раздалось сдавленное роучевское: — Блядь! Ну почему именно я постоянно попадаю на эту хуйню?! Соуп оглянулся на него — Роуч, похоже, пока не познавший лично всех прелестей того уровня дружбы, который был у них с Гоустом, пошёл крупными красными пятнами. Вряд ли в них была виновата пробежка — во всяком случае, не целиком и полностью. Бедный, бедный Роуч. — Привыкай, приятель, — легкомысленно отбрил его Соуп. — Тебе ещё детишек наших нянчить. Роуч разразился таким потоком брани, что Соуп мстительно не стал уточнять, что речь шла о детях, которых они с Гоустом заведут по отдельности. Неудивительно, что к Афганистану бедолага уже готов был проклясть их обоих — наверное, Соуп и сам растерялся бы, не говоря уже о праведном гневе, выступай он в этой ситуации в роли зрителя. Но Соуп, к счастью, был одним из главных действующих лиц пьесы, и Соупу было по кайфу. Соупу было по кайфу вообще всё — а когда тебе что-нибудь нравится, тебе постепенно становится этого мало. Не сказать, чтобы ему прямо-таки уж перестало хватать того, чем они с Гоустом занимались — да он, с-сука, с колледжа так не развлекался! — просто, наверное, шило в жопе пробудилось или вроде того. Именно оно, его неуёмное шило, было повинно в том, что в конце концов их неоднозначные постельные взаимоотношения перешли на новый уровень. Ступенька «эй, давай подрочим вместе» совершенно незаметно для самого Соупа сменилась ступенькой «эй, давай-ка я подрочу тебе». И вот как это было.