Only bro

Вероятно, стоит начать с небольшой предыстории: Тот Роковой Четверг оказался богат на события. Ничего такого уж особенного в этом дне, конечно, не было. Они только вернулись с задания; отделались малой кровью, даже Соуп — видимо, для разнообразия — не расквасил себе морду и не обзавёлся лишней дыркой, хотя о его способности притягивать к себе пули в отряде ходили легенды. Но на этот раз обошлось. Так, пара царапин и синяков у каждого — бразильские повстанцы оказались удивительно аккуратны, основной ущерб нанесли полуразваленные крыши нищенских фавел. А может, им просто повезло: накрыли уже остатки группировки, ослабевшие и практически не способные оказать толковое сопротивление — не то что в ту прошлую вылазку в Рио. Этого Соуп не знал; Соуп знал только, что, когда он ввалился в общий душ, чтобы смыть с себя пот и грязь, накопившиеся после нескольких дней в засаде, в крови у него ещё хуярил остаточный адреналин. Вероятно, именно это и послужило катализатором… того, что произошло впоследствии. Это — и ещё, ясное дело, Гоуст. Соуп тогда припозднился: к тому моменту, как он появился в душевой, большая часть отряда уже успела покинуть её и, наверное, разбрестись по комнатам. Но из секции с лейками всё равно раздавалось журчание воды. Поначалу это Соупа немного разочаровало — он-то намеревался откиснуть в одиночестве, может, даже передёрнув разок. Расслабиться, сбросить напряжение, спустить пар. При мужиках этим заниматься как-то не тянуло — это только их с Гоустом крепкая мужская дружба включала в себя подобные эпизоды, уже не вызывающие ни неловкости, ни смятения. Роуч вот не понял бы. Роуч вообще был тем ещё гомофобным уёбком, и не то чтобы сам Соуп участвовал в гей-парадах и размахивал радужным флагом направо и налево — просто, ну, ему было насрать. Ненавидеть людей можно было по целому дохуллиону причин. Совершенно необязательно выбирать в качестве основной из них информацию о чужих койках. В любом случае, когда он, вооружённый мочалкой, переступил порог душевой, там обнаружился только… ну нихуя ж себе …Гоуст. Почему нихуя себе, спросите вы, наивные летние дети, избавленные от выпавшего на его долю потрясения? Что ж. Во-первых, Гоуст был абсолютно голым. И, ясен хер, Соуп тоже не в хиджабе мыться явился, да и ничего принципиально нового он не узрел; он уже видел вот это вот всё в одежде и без — и мощную спину, покрытую полосами рубцов, и подтянутую жопу, на зависть любой фитоняшке, ночующей в спортзале, и мускулистые ноги, и даже блондинистый затылок. Просто, ну… это ж был Гоуст. Он любого в депрессию бы вогнал своим телосложением, не говоря уже о количестве вопросов, которые вызывали его шрамы и которые Соуп никогда не задавал ему во избежание риска для собственной жизни. Он сам был чуть ниже лейтенанта Райли, на какие-то незначительные дюймы, но по ширине плеч вполне мог бы потягаться с ним — и всё равно ощущал странное и тупое смятение, когда осознавал, насколько Гоуст, блядь, в действительности мускулистый. Но было не только «во-первых». Было ещё и «во-вторых». И оно заключалось в том, что Гоуст — окаменевший, неподвижный, замерший с протянутой к лейке душа рукой Гоуст, стоящий к нему спиной — был без балаклавы. Она печальной тряпочкой покоилась на полке для мыла и шампуня возле его левого плеча. Возможно, следует пояснить, что этот замкнутый сукин сын в жизни не снимал свою дебильную маску с черепом при ком-то ещё. Он даже спал в ней! — как минимум пока не отрубался сам Соуп. Был у Гоуста какой-то заёб, сдвиг, личный надлом на этой теме: никто из отряда, кроме, быть может, Прайса, никогда не видел его рожу целиком. Дозволенным им максимумом была нижняя треть лица, обнажаемая, когда Гоуст закатывал балаклаву, чтобы, ну, пожрать. Роботом он всё-таки не был — спасибо и на том. Зато был… — Это я, элти, — торопливо произнёс Соуп, когда Гоуст отмер и потянулся к маске, не оглядываясь на него. — Расслабься. Я не смотрю. Честное слово. …тем ещё подозрительным мудаком — потому что балаклаву он всё равно схватил, не удостоив Соупа ответом. Ладно. Его дело. Хочет мыться в этой синтетической ебанистике — не Соупу его останавливать. Он пожал плечами и, старательно избегая задевать Гоуста даже взглядом, двинулся к лейке в дальнем углу. Выкрутил краны, встал под упругую струю горячей воды, вспенил в ладони жалкий огрызок мыла — по пальцам можно было пересчитать разы, когда ему не прилетала от парней охапка шуточек на этот счёт, — прошёлся скользкой мочалкой по груди. И, не удержавшись, всё-таки покосился на лейтенанта Райли. С такого ракурса — Соуп намеренно занял место у другой стены, типа, из мужской солидарности — он по-прежнему видел только широкую спину Гоуста. Тот стоял под водой не двигаясь, словно в прострации, а потом, каким-то своим нечеловеческим чутьём почувствовав его, Соупа, взгляд, чуть повернул в его сторону голову. Недостаточно для того, чтобы Соуп сумел увидеть его лицо даже в профиль — только жёсткий абрис гладко выбритой челюсти, кусочек того памятного шрама в форме креста и правое ухо. Ах да: балаклава всё ещё была у Гоуста в руке. Он так и не надел её. Соуп сглотнул и отвернулся, испугавшись невесть чего. Может, того, что Гоуст, по одному Гоусту известным ёбнутым причинам, вдруг решит произвести тотальный деанон: отбросит в сторону маску, шагнёт к нему, посмотрит ему в глаза. И тогда весь его образ, выстроенный у Соупа в башке вокруг этой чёртовой маски, рухнет к херам. Нелепая, наверное, мысль была. Но её оказалось достаточно, чтобы у Соупа морда запылала, как у смутившейся девчонки. Стало как-то чертовски неловко — куда более неловко, чем было, когда Соуп предлагал лейтенанту Райли подрочить на скорость и вываливал своё хозяйство. С Гоустом, оберегающим свою анонимность ревностней, чем монашка — невинность, всегда было так. Одно дело видеть его в чём мать родила — с кем не бывает, в условиях службы о каждом волоске на жопах товарищей будешь осведомлён, — и совсем другое… Бля, ну, вот теперь он себя реально мудаком ощутил: чего ему стоило дать человеку, явно не горящему желанием палить свой ебальник, спокойно помыться в одиночестве, хоть на несколько минут избавившись от наверняка охренительно неудобной маски? — Извини, — хрипло пробормотал Соуп, титаническим усилием воли выдрав себя из потока размышлений, и обнаружил, что умудрился незаметно для себя самого выронить мочалку — та сиротливо ютилась у его ног, обтекая мыльной пеной. — Я не знал, что… В горле пересохло, он прокашлялся и неловко буркнул: — В общем, я быстренько помоюсь и свалю. Последовавшая за этим пауза, в течение которой он не двигался и даже не дышал, показалась Соупу вечностью. Представьте себе — целый век мук совести и раскаяния во всём, начиная с того момента, как он появился на свет в четвёртом часу утра. А потом Гоуст прошелестел: — Можешь не торопиться. — А? — Соупу поначалу подумалось, что он ослышался. — Серьёзно? Гоуст издал странный звук, нечто вроде нетерпеливого хмыканья. На его языке это обычно означало «да», но Соуп всё равно неуверенно начал: — Так всё норм, если я?.. Гоуст раздражённо вздохнул, но всё же ответил: — Порядок. — И ты не боишься, что я могу… — Ты сказал, что не смотришь. Урыл. Соупа всегда застигали врасплох такие его фразочки — порой Гоуст, при всём его амплуа недружелюбного говнаря, который сомневается в каждом, даже в проверенных временем и миссиями товарищах, выдавал что-нибудь такое, ну… доверительное, понимаете? И Соуп в такие моменты особенно остро осознавал, что не может проебать это. Дружбу Гоуста; доверие Гоуста; Гоуста. Они ж были настоящими братанами. До гробовой доски и всё такое. Преданными друг другу до розовых соплей. Соуп облизнул губы, выдавил из себя еле слышное: — Ладно. На пару минут в душевой воцарилось молчание, разбавляемое только журчанием воды. Соуп старательно намыливался, соскребая с себя грязь, и пялился на бежевую плитку перед собой. Было легко не думать ни о чём, пока он разглядывал подтёки воды на ней, но, когда Соуп перешёл на мытьё башки и закрыл глаза, втирая шампунь в корни волос, перед его внутренним взором какого-то хуя встал Гоуст — голый; мокрый; весь в шрамах; без маски. Во всех подробностях. Чёрт его знает, что это было за видение — Соуп вообще-то не имел обыкновения мысленно представлять других мужиков в душе, особенно если эти другие мужики относились к категории его лучших друзей и прямо сейчас мылись у него за спиной. Эта стрёмная штука заставила его пересраться настолько, что Соуп открыл глаза и глухо выругался: в них, естественно, сразу же попал шампунь. Пришлось промывать, попутно избавляясь от остатков пены на голове, на чём свет стоит костеря собственную нервозность: чего это он так взвился-то? Ну, вообразил себе невесть что — так он и Гоуста не каждый день в таком виде застаёт. Особенно без балаклавы. Особенно в ситуации, в которой Соуп с лёгкостью может увидеть его лицо — и Гоуст нихуя не может этого не выкупать. Всё он понимал. Гоуст. Не только у Соупа здесь очко сжималось — от лейки у противоположной стены фонило практически осязаемым напряжением. Доверяй, но проверяй, да, элти? Зачем надо было разрешать ему остаться, если Гоуста это так парило? Ещё немного, и точно прогремел бы взрыв. Соуп поднял с пола мокрую мочалку, кинул её на железную полку, судорожно соображая, как разрядить обстановку. И в голову ему в то мгновение пришла только одна идея. Стрёмная и кривобокая, а ещё очень, очень тупая, но… — Эй, чувак. …вполне способная дать Гоусту понять, что он, Соуп, может вести себя как ни в чём не бывало даже в подобных обстоятельствах. Что они оба — могут. — Что? — очень тихо спросил Гоуст несколько секунд спустя. Соуп облизнул пересохшие, даром что вода была вообще повсюду, губы. — Хочешь… — голос немного дрожал, — …немного расслабиться? И уточнил ещё зачем-то сдавленно: — Вместе. На этот раз Гоуст молчал так долго, что Соуп успел пожалеть о том, что предложил это (раз сто), мысленно посыпать голову пеплом (как минимум трижды) и искренне пожелать себе провалиться сквозь землю (чем раньше, тем лучше). А потом Гоуст отозвался — низким и глубоким тоном, дразняще-опасным, до странного щекотного ощущения у Соупа в животе, которое он сразу же списал на несварение на нервной почве: — Хорошо. — О… — Соуп поперхнулся воздухом: он ожидал чего угодно, но не этого. — О. Класс. Супер. Так ты… реально не против, если мы… Там, за завесой воды, послышался очередной тяжёлый вздох. И ещё — ровное: — Просто заткнись и подрочи, Джонни. Гоуст был единственным во всём отряде, кто называл его так. Наверное, Соуп натренировался до состояния собаки Павлова — ебучий условный рефлекс — слушаться его беспрекословно, когда Гоуст обращался к нему по этой дурацкой полуласковой форме. Понукающей и поощрительной. Так что, ну, Соуп собирался заткнуться и подрочить. Поначалу ему казалось, что у него ни за что не встанет. Он и ляпнул-то наобум! — не думал, что Гоуст согласится. Не в этой со всех сторон неловкой ситуации. Но, похоже, он недооценил железобетонную устойчивость чужой психики. …как и свою собственную: как выяснилось через пару минут, истосковавшемуся по плотским утехам телу сержанта МакТавиша было решительно, глубочайше, феерически по-е-бать на все вопли умирающего со стыда подсознания. Настолько, что, когда он в очередной раз проехался ладонью по пульсирующему стволу и выкрутил свободной рукой мокрый мыльный сосок, повело его основательно. Это всегда ощущалось круче после миссий и спаррингов — ну, передёргивать, возбуждать себя, кончать. Наверняка у этой херни было какое-нибудь научное объяснение, что-нибудь типа перераспределения нерастраченного выброса гормонов или ещё какой высокоинтеллектуальной дичи, в которой Соуп разбирался на уровне любителя, залипающего в образовательный контент на ютубе. Не так уж и важно, в сущности, оно было — это биохимическое «почему». Важно было то, что именно в тот момент Соупу этого как будто бы стало… недостаточно. Мало. Скучно. Как если бы можно было — больше, лучше, ярче. Гоуст явно неплохо справлялся там, у него за спиной: Соуп улавливал краем уха ускоряющийся ритм влажных скольжений ладони, слегка приглушённый водой. Зачем-то вслушивался в него, раскладывал на составляющие, запоминал. И в тот роковой момент ему вдруг подумалось: чёрт побери, а я ведь понятия не имею о том, как именно Гоуст это делает. Как Гоуст себе дрочит. Под каким углом он выворачивает запястье. Как он любит — насухую или по слюне. Обрезан ли он. Нравится ли ему оттягивать оргазм, или он из тех, кто предпочитает быстро и чётко. И как напрягаются его бёдра и мышцы пресса, когда он спускает. Соуп вообще глобально не был в курсе того, как это происходило у других парней, у нормальных, не из порнушки. Не знал, как это ощущается — когда тебе полирует ствол другой мужик. Наверняка же не как девчонка — те вечно нежничают, осторожничают, сбиваются с ритма, для них она, типа, абсолютно непонятная и неизведанная хуебень, мужская дрочка. Во всяком случае, для не очень опытных дам, которых приходится всему учить. Но пацаны-то знают. Где и как сжать, когда замедлиться, когда ускориться. Он мог бы попробовать. Они могли бы. Всяко лучше, чем наяривать самому себе, в ритме, к которому ты привык и который успел тебя подзадолбать. Прекрасно зная, что это всё ещё твоя рука. Не чья-нибудь — Господи Боже — ещё. Гоуст, привыкший всех контролировать, наверняка справился бы с этим и в том самом смысле. Ничего гейского, ладненько? — сугубо научный интерес и, возможно, катастрофический недотрах. — Я тут кое о чём подумал, — ляпнул Соуп раньше, чем рассудок успел бы уберечь его от грядущего пиздеца. — Неужели? — откликнулся Гоуст со своего места. Прервался: движения руки прекратились, остался лишь шум воды. Соуп облизнул губы. Вдохнул. Выдохнул. И решился. Он всё-таки был рисковым парнем. Даже когда речь шла о риске, который не был обоснован совершенно нахрен ничем. — Что. Ты. Делаешь? Спина Гоуста была мокрой и наверняка горячей, распаренной от воды; шрамы проступили на бледной коже ярче. Соуп вообще-то и сам не понял, как это произошло — просто вдруг обнаружил себя стоящим на расстоянии шага от насторожившегося, замершего Гоуста. Кусающим губы. Говорящим: — Не то чтобы я на что-то намекал, но у меня к тебе вопрос. И: — Только не надо сразу по морде мне давать, хорошо? И: — Ты когда-нибудь… э-э… хотел попробовать с… другим мужиком? И: — В смысле, погонять шкурку. Начистить друг другу стволы. Передёрнуть на брудершафт. Соупа всегда несло, когда он нервничал, а в тот момент он нервничал как никогда прежде. Он совершенно отчётливо помнил, как в голове у него тогда повторялось: Ии-блядь-сусе, да он же меня угандошит. Понимаете, если бы Гоуст угандошил — если бы сказал, что это уже чересчур, что Соуп ёбнулся, что Соупу надо убрать грабли и перестать предлагать ему всякую пидорскую срань, — он отвалил бы без разговоров. Наверное, со стыда бы сгорел к хуям. В жизни бы не полез снова с этими своими дебильными затеями. А была только пауза. Длиной в жизнь. — Закрой глаза, — наконец приказал Гоуст, и это определённо не означало «ты ёбнулся, убери грабли и перестань предлагать мне всякую пидорскую срань». Соуп, к тому моменту успевший раскаяться в своём — абсолютно вообще-то ебанутом — порыве, оказался способен только на сдавленное: — А?.. — Закрой. Глаза. И он закрыл. Что ещё ему оставалось? Раздался всплеск воды — Гоуст повернулся к нему лицом. Соуп честно жмурился и не подглядывал, хотя прекрасно понимал, что вот такой — голый, мокрый, всё ещё возбуждённый и слепой — он остаётся совершенно беззащитным перед сослуживцем, который имеет полное право выбить из него всё дерьмо за сомнительные подкаты. Если бы Гоуст захотел ему вмазать, Соуп не успел бы предугадать и отразить этот удар. Даже не увернулся бы. Но удара не последовало. Одно только движение чужой руки, подтянувшей его ближе за загривок, настолько, что Соуп едва не ткнулся губами Гоусту в плечо. Заминка, слабость в коленях, мурашки, такие, какие бывают, когда на тебя пялятся в упор. Гоуст его разглядывал. Соуп вообще-то был не из стеснительных, а тут почему-то вывернуло наизнанку дрожью. — Это, — глухо и тихо сказал Гоуст, — очень… странное предложение. В его голосе, впрочем, не было ни отвращения, ни бешенства. Только что-то неуловимое, задумчиво-мягкое, какое-то такое, что у Соупа, судя по ощущениям, диафрагма чуть не наебнулась. — Я знаю, — пробормотал он: отступать теперь было поздно, оставалось лишь стоять на своём. — Но это ж, ну… между нами. По-дружески. И ещё добавил, в какой-то нелепой попытке оправдаться перед самим собой: — Это не по-гейски, пока мы не лижемся взасос. Гоуст издал неуловимый звук, что-то между вздохом и смешком. Убрал руку с его шеи. Соуп почти успел поверить в то, что тот всё-таки передумал. А потом его толкнули к стене, и в лопатки ему врезалась холодная мокрая плитка, и его слегка поникший член обхватили чужие пальцы — жёсткие и мозолистые, грубоватые и напористые. Почти как его собственные. Соуп, издав глухой недоверчивый звук, вслепую потянулся рукой — к Гоусту, и тот понял, перехватил за запястье, направил. У него был здоровый толстый хер с шелковистой на ощупь головкой, крупной, влажной от смазки. Обрезанный, ровный, весь увитый венками. Когда Соуп, примериваясь, скользнул по стволу кольцом пальцев, болт у Гоуста дёрнулся и окреп — как дёрнулся и окреп его собственный, зажатый в чужом кулаке. Оно оказалось оглушительным: это чувство синхронизации отдачи. И если до этого момента Соуп ещё задавался вопросами о том, что он, собственно, творит и в какой роковой момент он до этого дошёл, то после того, как Гоуст придвинулся чуть ближе к нему, подстраиваясь под ритм его трясущейся руки, и сжал его бедро, и прокрутил пальцы у основания его члена — до сладкой боли, — способность мыслить здраво окончательно покинула несчастного сержанта МакТавиша. Это оказалось… чёрт, да это ни с чем сравнить было нельзя — сложно было забыть о том, что на его члене сейчас сжималась чужая рука, что он сам лапал чужой хер, что они дрочили друг другу в этой ебучей душевой на двенадцать леек в лучших традициях гомопорнухи. Что Гоуст был в его пальцах твёрдостью и жаром, гладкой влажной кожей, пульсацией и толчками. Что он тоже — толкался. В эту мозолистую ладонь. И хрипел, и давился вздохами, и кусал губы, пытаясь сдержаться, но было слишком — остро, и безумно, и дико, и неправильно, и запретно, и просто-напросто слишком, без уточнений — для того, чтобы получилось. Совсем не то же самое, что и касаться себя самому. Ни капли не похоже на обжимания с девчонкой. Вообще ни на что не похоже — кроме чужого хозяйства в твоей руке. Помешательство, абсурд, тотальный пиздец. Он жмурился до рези в глазах, под веками плясали цветные пятна, воображение щедро дорисовывало отсутствующий контекст — то, как ездит его член в кольце пальцев Гоуста; то, как Гоуст подаётся бёдрами навстречу его ритму; то, как Гоуст смотрит на это. Наблюдает за Соупом, за движениями их перекрещенных рук, за выражением его лица, наверняка невероятно тупым сейчас. Какое должно быть выражение лица у Гоуста. Какое вообще у Гоуста — лицо. А потом этот полувоображаемый, невозможный, совершенно, блядь, сумасшедший Гоуст сделал это. Вмял Соупа в плитку всем весом своего горячего тяжёлого тела, и вклинился своими бёдрами в его, и прижался к его члену своим, и обхватил — ладонью — оба. Притёрся. Проехался. Шелковисто, жарко, пульсирующе — член. Грубовато, мокро, прохладно — ладонь. Контраст текстур и температур. Как выяснилось, это было… — Бля-адь, элти… с-сука… я сейчас… — Я тоже, — эта маленькая дрожь в чужом сдержанном тоне. — Давай. …просто охуительно. Лучше, чем в любой порнухе. Соупа — после долгих месяцев полировки ствола вхолостую — переебало оргазмом настолько сильно, что он, кажется, даже заорал. По крайней мере, отчётливо помнил ладонь Гоуста у себя на лице, и то, как она легла на его губы, приглушая вопль, и то, как он вгрызся в неё, инстинктивно, просто потому, что иначе было нельзя — ёбнуться можно было, как оно оказалось ошеломительно хорошо. Наверное, дело было в отсутствии хорошего траха, который не была способна заменить дрочка, но который, как выяснилось, неплохо компенсировало… то, что произошло. Чем бы это ни было и как бы ни называлось. Так или иначе, из реальности Соуп выпал на добрые пять минут — пришёл в себя только после того, как отошедший от него Гоуст выключил воду в обеих лейках и прошелестел: — Можешь открыть глаза. Когда Соуп разлепил мокрые ресницы — его напоследок окатило ливнем из душа с ног до головы; во всяком случае, так он предпочёл это себе объяснить, — на Гоусте уже была балаклава. Обычно затемнённые участки вокруг глаз в её прорезях были непривычно светлыми — вода смыла краску, открыла взгляду Соупа больше, чем когда-либо прежде. Впрочем, тогда вообще произошло много всякого «больше, чем». Больше, чем было бы правильно; больше, чем было необходимо; больше, чем укладывалось в понятие «по-дружески». Но Соуп неожиданно поймал себя на том, что ему на это — с высокой колокольни. В животе было сладко-тяжело, а в башке — совершенно пусто. Он не чувствовал себя настолько переёбанным, вывернутым наизнанку, удовлетворённым уже очень и очень давно — и если для того, чтобы добиться этого ощущения, нужно было подержаться за прибор другого мужика, то, в сущности, не слишком-то оно было и зашкварно. Не с Гоустом. Их глаза встретились. В чужих не было ни намёка на хоть какое-нибудь волнение. Что Гоуст обо всём этом думал? Жалел ли он? — Порядок? — задал тот свой Фирменный Вопрос. Эти дрожащие нотки-отзвуки удовольствия в таком холодном тоне. Соупу понравилось. Он прочистил горло, пробасил — когда это он успел охрипнуть? — полушутя: — Просто охеренно. Лучшее применение твоей правой руки, дружище. Предлагаю включить этот пунктик в наш Кодекс Братанов на регулярной основе. Гоуст моргнул. У него были нереально светлые ресницы, почти прозрачные — как и волосы на теле и даже в паху. Соуп не собирался туда пялиться, просто как-то, э-э, взгляд соскочил. Случайно. Нормальный такой хер. Тёлочки, наверное, уссывались с него. Соуп мог понять их — теперь. — Посмотрим, — невыразительно сказал Гоуст, поправляя балаклаву. — Зависит от того, как ты будешь себя вести. Вышло даже… волнующе. Тогда-то она и родилась, их шутка-на-двоих. — Я буду твоей лучшей девочкой, дорогой, — пообещал Соуп, включившись в игру. — Шлюхой на кухне и хозяйкой в постели. Ледяные глаза лейтенанта Райли немного потеплели. Похоже, поправка в Кодекс была принята единогласно.