Only bro

Итак, к Афганистану это уже стало их новой нормой — полировать друг другу огурцы. И Соуп солгал бы, если бы сказал, что это не привнесло в их дружбу некую изюминку. Теперь каждая шутка была чем-то чуточку большим, чем шутка. Теперь были — взгляды и ухмылки, предвкушение и намёки. Вечера, переходящие в ночи; дрочка, перерастающая в сплетение рук. Всё, что можно вообразить себе. До пределов действия незыблемого правила «ноу хомо, онли бро». И, пока они с Гоустом тряслись в кабине вертолёта, нет-нет да сталкиваясь то коленями, то плечами, Соуп думал вовсе не о просранном впустую времени и не о бессмысленной, ничего не принёсшей миссии. Ох, чёрт, хотел бы он знать, какого хера он столько думал — о Гоусте. Зачем представлял себе, какой Гоуст горячий, мощный и твёрдый там, под бронежилетом, под курткой, под плотной тканью штанов. Какой он — без всего, кроме этой своей тупорылой балаклавы. Какой он, когда пальцы Соупа сжимают его здоровенный хрен. На-ху-я. Но, конечно, это можно было объяснить: они же торчали вместе двадцать четыре на семь, как ебучие попугаи-неразлучники. Сложно не задумываться о человеке, рядом с которым ты жрёшь, спишь, ссышь, бухаешь, тренируешься, стреляешь, отхватываешь по морде и — так, на минуточку — трахаешь свой кулак. Теперь уже не только свой вообще-то. О, да в жопу. Словом, их взаимодействие было всеобъемлющим, а контакт с внешним миром — минимальным. Грёбаный пузырь без границ и стен. Стоило ли удивляться, что в таком контексте у сержанта МакТавиша начинала потихоньку ехать крыша, настолько, что в башке у него крутились одни праздные размышления о болте напарника? Соуп слишком, слишком давно не был на гражданке. И тут вдруг — отправили. Через считанные дни после возвращения из Джелалабада. Приказ пришёл на весь отряд, Прайс дал отмашку сразу после завтрака (пресная каша без сахара и соли уже вставала Соупу поперёк горла, серьёзно, ещё немного, и он начал бы революцию). — Неделя, парни, — сказал кэп, согнав команду в переговорную. — Постарайтесь отдохнуть как следует — похоже, вскоре вам станет не до этого. Значит, новое задание. Какая-нибудь жопа, иначе с чего бы ему так хмуриться? — Так точно, сэр, — нестройно отозвались несколько голосов — судя по общей тональности, каждый предвкушал плодотворный увал. — Развлекайтесь, — махнул рукой Прайс, — но не теряйте голову. Соуп, в это самое время бездумно пялившийся на затылок Гоуста, обтянутый чёрной тканью, вздрогнул и очнулся. Сваливали гурьбой. В коридоре Соупа на несколько минут задержали Роуч и Ройс — трепались о каком-то новом стрип-клубе, открывшемся на Эбби-роуд. — Девчонки, говорят, просто огонь! — доверительно сообщил Ройс. Глаза у него блестели — мужик уже мысленно находился там, между широко расставленных ног полуголой танцовщицы. — Работают ртом в привате, как хреновы пылесосы! Уверен, за доплату и чего посерьёзнее перепадёт. То, что надо после четырёх месяцев целибата, а? Забавно: Соуп реально лишь в тот момент осознал, что прошло уже целых четыре месяца с последнего увала. И с его последнего траха. Ну, полноценного. С женщиной. С кем-то, кроме Гоуста. — Не знаю даже, — протянул он, потерев бритый затылок. — Я как-то не фанат секса в общественных местах. Эта формулировка касалась не клуба. — Боишься, что член под юбкой не отыщешь? — ухмыльнулся Роуч. Похоже, он ещё переживал психологическую травму после их с Гоустом болтовни и сублимировал свои смутные подозрения в попытки подъебать. Зубы пообламываешь, козлина. — Боюсь, что с яйцами провалится, — серьёзно ответил Соуп и похлопал заржавшего Ройса по плечу. — Я подумаю, парни. Может, и выберусь с вами. — Ну, ты звони, если решишься, — кивнул ему Ройс. Хорошо, что у Роуча был он — голос разума, работающий в отношении всего на свете. Кроме, конечно, стрипух. Там без шансов уже. И как только трипак ещё не подхватил, любитель платной ебли? Когда Соуп наконец вернулся в свою комнату, избавившись от распинающегося о прелестях местных девочек Ройса и подозрительно хмурящегося Роуча — точно их с Гоустом в гомики записал, пень замшелый, — лейтенант Райли уже переоделся и собирал вещи. Не то чтобы там было что собирать — на узкой кровати красовалась одна-единственная небольшая спортивная сумка, укомплектованная лишь наполовину. Гоуст вообще был, типа, минималистом. Или этим, как его. Аскетом, во! Мог дрыхнуть на голом полу, не жрать сутками, лежать в засаде долгие часы, не шевелясь, как будто от этой неподвижной позы не затекало вообще всё, включая жопу. Иногда Соупу всерьёз казалось, что он не человек. Ну правда, какое там — вы только посмотрите на него, ходячая же иллюстрация правильного питания, качалки и ма-а-а-аленькой дозы стероидов внутримышечно. Особенно в этой ебучей чёрной футболке в облипку, предельно подробно обрисовывающей плечи, грудь и прессак. Бетонный нахрен — Соуп знал, о чём говорил. Стену пощупайте, и то мягче будет. Да уж, в гражданском Гоуст выглядел почти порнушно… какого хера? …то есть, э-э, внушительно, как может выглядеть высоченный крепко сложенный мужик в маске с черепом, одетый в духе Вашего Дружелюбного Соседа — футболка, джинсы, кроссы. Да. «Внушительно» — отличное слово. Соуп с лёгкостью утешил себя им. — Не терпится слинять отсюда, элти? — весело спросил он, пройдя в комнату и плюхнувшись на собственную кровать. В отличие от гоустовской, она ещё была не застелена. Соуп ненавидел заправлять постель. — Хотел сбежать не попрощавшись? Гоуст покосился на него с чем-то вроде усталого веселья. — От тебя сбежишь, — неопределённо ответил он. Соуп живо вообразил себе вдруг, как губы Гоуста дрогнули там, под балаклавой. Он никогда не улыбался — не в привычном, полноценном, нормальном смысле. Угадать его настроение и реакцию — даже с закатанной маской, обнажившей подбородок — можно было лишь по едва уловимому движению, приподнятому уголку рта, затаённой тени эмоции. Гоуст весь был про намёки и полумеры. Никакой конкретики. Соуп распластался на матрасе, закинув ноги на одеяло. Взгляд Гоуста, остановившийся на его берцах, немедленно сделался осуждающим. — Что? — возмутился Соуп. — Всё равно в стирку отнесу перед отъездом! — Свинья, — припечатал Гоуст и отвернулся к сумке. Шмотки какие-то сворачивал. Наверняка комплект одинаковых чёрных футболок. Таких же, сука, обтягивающих, как та, что была на нём. Соуп посверлил глазами чужую широченную спину несколько секунд, а потом неохотно свесил ноги, почти коснувшись правой пола, и пробормотал: — Роуч с Ройсом планируют отметить увал в объятиях девок на шестах. — О, — невыразительно откликнулся Гоуст. — Рад за них. — Звали меня с собой. Типа, знаешь, надраться и отодрать какую-нибудь Оливию. Гоуст остановился на мгновение. Крошечная заминка, которой Соуп не заметил бы, если бы не пялился на него в упор. — Вот как, — а в голосе, с-сука, ни намёка на любопытство, или желание присоединиться, или что-то другое; хоть что-нибудь, кроме безразличия. — И? — Что и? — не понял Соуп. Гоуст терпеливо вздохнул: — Зачем рассказываешь? Соуп завис. А реально, зачем? Чего хотел-то? Если бы я знал. — Ну, — пробормотал он себе под нос, — может, чтобы обсудить с тобой, какие у этих придурков шансы вернуться на базу с гонореей. Ройс-то точно из тех, кто ненавидит ебаться с резинкой. Я не проверял, — торопливо добавил он, когда Гоуст развернулся, и во взгляде у того отобразилось совершенно однозначное «ты дебил?», — просто он любит ныть про бывшую, которая без презиков кувыркаться отказывалась. Хотя я её понимаю. Кому захочется, чтобы в него хером тыкали без гондона? Особенно если из этого, блядь, ребёнок может получиться! Гоуст прищурился — блеснули в прорезях маски тёмные глаза. С золотистыми искорками смеха. — Уверен, ты был бы девчонкой, которая даёт всем без резинок, — едко заметил он. — Охуел? — Соуп аж привстал на кровати от негодования — и упал обратно, передумав быковать. — Тебе, мудаку, точно не перепало бы. — Нет? — Гоуст, кажется, выгнул бровь. Интересно, они у него были такие же светлые, как ресницы? Как волосы на башке? Как волосы в паху? — Обломись, — не слишком-то уверенно заявил Соуп. — Я порядочная женщина. Берегу себя для любимого. До свадьбы ни-ни. Только если с чёрного хода зайдёшь. Сам понимаешь, если Господь не видит, то это и не грех. Гоуст почти рассмеялся — он мог бы поклясться! Было же что-то в спрятанном под рисунком черепа лице… Что-то практически мягкое. Впрочем, не отразившееся на интонациях — Гоуст прозвучал привычно сухо, когда произнёс: — Ты идиот. — А сам-то! — не остался в долгу Соуп. — Если твой лучший друг придурок, что это говорит о тебе самом? Гоуст вздохнул. Вероятно, задавался тем же вопросом. Соуп помолчал ещё немного, лениво следя за тем, как тот упаковывает эти свои ужасные однотипные футболки, а потом — вдруг, зачем-то — ляпнул: — Эй. Есть планы на отпуск? Гоуст замер. — Хочешь пригласить меня в стрип-клуб? — ровно осведомился он, и на этот раз в его голосе были знакомые предупреждающие нотки — ебучая сталь. Не лезь, убьёт. — А что, ты бы согласился? — изумился Соуп. — Это не ответ. — Это тоже. Гоуст издал неопределённый звук, с равным успехом способный трактоваться и как очередной тяжёлый вздох, и как задушенный смешок. — Нет, — сдержанно проговорил он, — не согласился бы. Соуп кивнул самому себе. Это было логично. Где лейтенант Райли — а где доступные девки в трусах-ниточках? Да ты ж точно из тех, кто считает такое дерьмо отвратительным. То ли романтик, то ли ханжа. Поди разбери, к чему ты ближе. — Жаль, — пробормотал он вслух, — я бы посмотрел на твою испуганную рожу, когда об тебя будет обтираться силиконовыми сиськами какая-нибудь Мишель. Клянусь, дрочил бы на это светлое воспоминание до конца жи… Запнулся — потерявший терпение Гоуст развернулся и вдруг приблизился к нему. Навис сверху, ухватившись одной рукой за изголовье. Соуп рефлекторно вжался лопатками в продавленный матрас, завозился — до скрипа кровати. Разозлённый Гоуст был чем-то из серии «не пытайтесь повторить в домашних условиях», а перед долгожданным увалом умирать не хотелось особенно сильно. Глаза напротив были холодными и внимательными. Сраные пули, а не зрачки. Обойма янтарной радужки. И футболка эта его. Долбоёбская совершенно. Из любого бы, блядь, сделала порно-пародию на бодибилдера — а Гоусту неожиданно шла. Сочеталась, ну, с ним. Даже с его маской с черепом. И с каждой подчёркнутой тонкой тканью мышцей. У Соупа запекло щачло. — Чего ты от меня хочешь? — вкрадчиво спросил Гоуст. И его рука легла Соупу на грудь в чём-то, что должно было стать предостережением, а стало… сука сука сука Соуп едва не ляпнул предательское «тебя». Контузило на прошлой миссии, не иначе. Он судорожно сглотнул. Надо было разрядить обстановку, что-то придумать, сделать хоть что-нибудь. В срочном порядке. А то Гоуст так склонился к нему и так уставился, что… Глупости. Соуп встряхнулся. Откуда-то взялись силы на клоунаду — ухмыльнуться, поиграть бровями, приподняться немного, положить руки на чужие (каменные, мать их! ты вообще расслабляешься когда-нибудь, а, элти?) плечи. Промурлыкать, нарочито ласково: — Чтобы ты перестал дуться, масик. Почему такой хмурый? Ревнуешь меня к гипотетическим шлюшкам? Гоуст закатил глаза и оттолкнул его, заехав в солнечное сплетение. Не со всей силы, но ощутимо — Соуп закашлялся, отпрянул, а когда восстановил дыхание, Гоуст уже выпрямился, вернулся к своей кровати и застегнул молнию собранной сумки. Походу, реально разозлился. Так не уважал стрипухи или?.. Да ты в своём уме, МакТавиш? Нет никакого «или». Завязывай страдать хернёй. А может, это херня страдала им. Развязывала язык и разглаживала извилины. Так или иначе, Гоуст — ебучая глыба сдерживаемого раздражения — уже был у двери к тому моменту, как Соуп сел в кровати и торопливо произнёс: — Если не запланировал ничего на увал, пригоняй ко мне? На вечер, на пару дней, да хоть на всю неделю. Будем жрать всякое дерьмо, рубиться в приставку и смотреть бразильские сериалы. Что скажешь, элти? Гоуст мазнул по нему взглядом-сканером, от которого Соупа пробрало волной мурашек, и негромко ответил: — Меня не будет в Лондоне. Соуп немедленно ощутил себя тупым. Ещё более тупым, чем когда ебанистически, исключительно в шутку, конечно, заигрывал с Гоустом и щупал его за плечи. Господи, это же был Гоуст. На что он вообще надеялся? И захуя ему самому оно сдалось-то, общество самого мрачного козла в ОТГ-141? Почему Соуп, типа, готов был без раздумий променять на это поход в блядушник, хотя потрахаться ему всяко не помешало бы, чтобы в башку перестала лезть всякая дичь? На роже можно было яичницу жарить. — Оу, — собственный голос, хриплый и каркающий, показался ему чужим. — Понятненько. Тогда забудь, чувак. Не знаю, что на меня нашло, мы друг у друга в печёнках уже сидим, наверное. Забей. Извиняй, я что-то не подумал… неважно, в общем. Гоуст смотрел на него молча, не перебивая, с этого расстояния от двери до разворошенной постели, сейчас кажущейся Соупу орудием пыток: неудобной, жёсткой, отказывающейся перемещать его куда-нибудь, блядь, на Аляску, чтобы справиться с этой неловкостью. Когда Соуп выдохся и замолк, Гоуст не издавал ни звука ещё несколько бесконечно мучительных секунд. А потом произнёс: — Я пришлю тебе адрес. Захочешь приехать — сообщи. И покинул комнату. Соуп пялился на захлопнувшуюся дверь с открытым ртом до тех пор, пока в горле не пересохло.