Only bro

Они так и уснули тогда — на этом диване, взбудораженные, потные и пьяные. Подрочив друг другу и благополучно заляпав обивку спермой (Соупа утешало лишь то, что оттирать пришлось не только его собственную). Просто, типа, отрубились, едва приведя себя в порядок — внезапно и с концами. А когда Соуп продрал глаза, то обнаружил, что лежит на самом краю, согнув ноги, чтобы поместиться во весь рост. И что сзади к нему прижимается прохладное твёрдое тело. Оно могло принадлежать только одному человеку — равно как и тяжёлая бледная рука, вся в розовых полосах шрамов, лежащая у него поперёк живота. Не будь этой опоры, и Соуп, наверное, уже пизданулся бы на пол: диван всё-таки оказался узковат для двоих здоровых мужиков. Но менее неловкой и гейской это ситуацию не сделало. Особенно учитывая то, что Гоуст — кажется, ещё дрыхнущий без задних ног — практически вмял его в себя во сне. Спиной — в жёсткую грудь, но это ещё было бы полбеды. Не-е-ет, было кое-что хуже. Кое-что твёрдое и толстое, уже изученное им вдоль и поперёк, вжималось в девственную (и всё ещё гетеросексуальную, так, на минуточку!) задницу сержанта МакТавиша. Да здравствуют, с-сука, утренние стояки. Когда Соуп от нехер делать задумывался о том, знакомо ли Гоусту это порочное и низменное проявление человечности, он и не догадывался, что ответ на этот вопрос будет преподнесён ему подобным образом. Какого хуя-то вообще?! Он забрыкался, силясь высвободиться, а получилось — против собственной воли — только вжаться теснее, проехаться, блядь, жопой по чужому болту. Соуп панически дёрнулся; его собственный член предательски дёрнулся тоже — с либидо тут всё хорошо не только у Гоуста было. А потом Гоуст пошевелился, и Соуп замер, боясь даже дышать. Если бы чужая рука соскользнула с его живота ниже… Каковы были бы шансы отмазаться, что привстал у него вовсе не из-за тесного контакта их — похожих, почти идентичных — тел? Поверил ли бы в это Гоуст? Верил ли он сам? — Джонни, — хрипло произнёс Гоуст за его спиной; спросонья его голос прозвучал ниже и глуше, чем обычно. Соуп окаменел. — Какого чёрта ты… Пауза. Наверное, достаточная для того, чтобы Гоуст в полной мере оценил всю двусмысленность их позы. Или понял, что вжимается хозяйством прямо в булки товарища, что противоречило вообще всем возможным пунктам их Кодекса Братанов. Или осознал, что… Прекрати, не надо, дебила кусок. — Утро, элти, — сдавленно произнёс Соуп и торопливо вскочил на ноги, пользуясь тем, что хватка Гоуста ослабла. — Я назвал бы его добрым, если бы ты не тыкал в меня причиндалами. Что такое, перепутал меня с Эммой Ли? Гоуст уставился на него снизу вверх, всё ещё лёжа на диване — в этой своей тупорылой маске, и в обтягивающей футболке, и в ёбаных светло-серых спортивках, не скрывающих вообще ни-хе-ра. Ни единого дюйма. — Придурок, — утомлённо сказал Гоуст, и Соуп очнулся. Осознал, типа, куда пялился последние несколько секунд. Оставалось надеяться, что выражение лица у него при этом было максимально осуждающее. Да хоть бы и испуганное — главное не взволнованное. Откуда вообще взялось это нелепое чувство?.. Соуп прокашлялся и буркнул: — Сгоняю в душ. Как насчёт… м-м… пробежки? Как пожрём. Гоуст кивнул и сел на диване, но глаз от него не отвёл. Спокойных, холодных, внимательных глаз. Чёрт его знает, о чём он там думал. Ясно было одно — непредвиденный утренний стояк (на самом деле целых два) беспокоил здесь только Соупа. Ну, блядь, ещё бы. Это же Саймон Райли. Лейтенант Ледышка. Робокоп, которому дубинку не в то место прикрутили. А он-то чего так смутился? В первый раз, что ли, заставал другого мужика… Но тут-то не другой мужик. Тут Гоуст. И что с того? Какая нахрен разница? Ты знаешь, что большая. Соуп потёр почему-то саднящее горло и позорно сбежал в ванную. Сердце добралось до самой глотки и застряло там, мешая дышать. К счастью, холодный душ быстро помог прийти в себя — как физически (потому что Соуп отказывался дрочить на воспоминание о том, как елозил жопой по елде Гоуста), так и морально. Он быстро убедил себя в том, что с похмелья, особенно учитывая вчерашний вечер, в голову и не такое могло взбрести — ну и что? С Гоустом же было… можно. Можно — что? Соуп малодушно отмахнулся от насмешливого голоса разума. К тому моменту, как он, уже переодетый в футболку и цветастые шорты, завалился на кухню, ему удалось почти полностью избавиться от неловкости и волнения, порождённых совместным пробуждением. Почти — потому что он сразу же налетел взглядом на широкую спину Гоуста, торчащего у плиты. На голую и мокрую спину. Очень голую. И очень мокрую. К счастью, серых спортивок на лейтенанте Райли больше не было: чуть ниже линии ямочек на пояснице начинался пояс камуфляжных штанов. Не то чтобы это принесло ему какое-то облегчение — в контексте этой проклятущей спины, влажной после душа, напряжённой, чётко прорисованной. Сплошные мышцы и рубцы. Соуп гулко сглотнул. Гоуст, потревоженный то ли его шагами, то ли этим звуком, оглянулся и кивнул ему на стул: — Сядь. Прозвучало безапелляционно. В его фирменном стиле. — Это приказ? — кривовато ухмыльнулся Соуп, на всякий случай отступив от Гоуста на шаг. — Мне называть тебя хозяином? Гоуст предупреждающе прищурился: — Ещё одно слово, и останешься без завтрака. Соуп пожал плечами. Он не был уверен, что в него влезет хоть что-то. С ним творилась некоторая срань, которую вряд ли была способна пофиксить еда, и он вдруг задумался — впервые с приезда сюда, — действительно ли эта срань была такой безобидной, как Соуп заставлял себя о ней думать. В самом ли деле она ничего не меняла. О-о-о, ну нахуй, нет-нет-нет, к таким поворотам сюжета он был морально не готов. Соуп плюхнулся на стул. Гоуст вернулся к плите. Слева от него виднелись картонная коробка и горка скорлупок. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что альпинисты похожи на яйца? — брякнул Соуп, чтобы разбавить напряжённую тишину или, может, чтобы наконец-то прекратить пялиться на чужие лопатки. — Либо крутые, либо всмятку. Гоуст покосился на него через плечо без выражения. — Это омлет, — сухо заметил он. Соуп закатил глаза: — А это была шутка. Шутка, это Гоуст. Не удивляйся, если он тебя не поймёт. Он у нас альтернативно одарё… Запнулся — Гоуст выключил огонь, развернулся и шагнул к нему со сковородкой наперевес. Соуп едва не отдал богу душу — такой лейтенант Райли больше напоминал Всадника Апокалипсиса, чем обычного хмурого мужика, — но тот не огрел его раскалённым днищем поперёк хребта и даже не вывалил омлет ему на башку. Сковорода шумно опустилась на деревянную подставку на столе. Гоуст молча отошёл к шкафчикам и вернулся с двумя тарелками и двумя вилками. Потом поставил чайник — такой, прям, допотопный, даже не электрический, а который реально на конфорке держать надо. Потемневший от времени, затёртый весь. Чайник Гоусту подходил. Этот мрачный пыльный дом — тоже. И даже Мейденхед. Всё это необъяснимо сочеталось и с нелепой маской, и с утомлёнными взглядами, и с прохладным ровным голосом. Дополняло Гоуста. Становилось — его частью. Так теперь эта дыра что, казалась ему уютной? Соуп взял в руку вилку и едва не выронил её, когда Гоуст опустился на соседний стул. Их колени снова чуть не столкнулись — в отличие от длинных столов на базе, за которыми они обычно сидели плечом к плечу, здесь каждое неосторожное движение могло привести к соприкосновению. Хотел ли Соуп этого? Да какого ж… — Приятного аппетита, — поспешно сказал он, испугавшись хода собственных мыслей. И подхватил прямо со сковородки воздушный, ещё горячий омлет. Вилка царапнула дно, Соуп, наученный горьким опытом жизни с матерью и бывшей, навострил уши, но Гоуст не назвал его криворуким долбоёбом и не прочёл лекцию о порче посуды. На самом деле Гоусту, кажется, было предельно похер на судьбу сковороды. Интересно, на что ему не было? — Приятного, — тихо ответил Гоуст, наблюдая за ним из-под ресниц, так, как следит удав за кроликом. Соуп едва не подавился омлетом из-за этого пристального внимания, а когда отдышался, то просипел: — Т-ты чего? Гоуст не ответил. Омлет был вкусный. Соуп — с его-то неприязнью к завтракам! — и сам не заметил, как умял свою половину порции. Наверное, дело было всё же в пресной каше; а вот шедевр Гоуста, в меру солёный, тянущийся и лёгкий, залетел на ура. — Ух-х-х, — провозгласил Соуп, откинувшись на спинку стула и сыто погладив себя по животу. — Охеренно. Не думал бросить службу и попробовать свои силы в «Жить вкусно»? Гоуст усмехнулся одними усталыми глазами: — Это всего лишь яйца с молоком и сыром. — Нет, чувак, это сраное произведение искусства! — возмутился Соуп, обвиняюще наставив на него зубцы вилки. — Да если бы наши повара с базы умели так его готовить… — …то ты не влез бы ни в один бронежилет, — подхватил заметно расслабившийся Гоуст. — Ну конечно, — оскорбился Соуп, — я же не ты, громила. Не могу позволить себе рассекать по дому с голыми сиськами, поигрывая безупречными кубиками на пузе. Гоуст прищурился, окинул его странным взглядом — Соупа как ошпарило, аж в лицо кипятком плеснуло: — Я бы так не сказал. Не то чтобы Соуп в себе сомневался — он был военным и почти не уступал Гоусту ни в росте, ни в мускулатуре. Развитый мышечный каркас был Условием Номер Один, Чтобы Не Сдохнуть На Миссии, и Соуп, типа, реально выкладывался на полную в тренажёрке, качался, жрал дохуя белка, все дела. Просто… О, да он даже не знал, какого хера почувствовал себя настолько неловко, когда буркнул: — Нет уж, спасибо. Моя самооценка не позволяет мне светить сосками, как в бурлеск-шоу. Гоуст опустил голову, будто впервые вспомнив про свою обнажённую грудь (она точно не нуждалась в подобном акцентировании внимания): — Тебя так смущают мои соски? Они у Гоуста были светлые, с мягкими на вид волосками вокруг. Ничего особенного — обычные, как у всех бледнокожих мужиков. Разве что левый перечёркивал глубокий шрам. Соупу хотелось бы услышать эту охуительную историю — о том, как Гоуст умудрился обзавестись им. Не то чтобы он пялился. Не то чтобы его что-то смущало. — Конечно, — очень серьёзно ответил Соуп и дотянулся до печально висящего на ручке духовки кухонного полотенца. Мгновение спустя оно прилетело Гоусту в грудь. — Прикройся, бесстыдница! Гоуст усмехнулся, и утренняя неловкость была забыта. По крайней мере, Соуп на это надеялся. Пробежка, если считать со всеми упражнениями, которым Гоуст подверг их обоих с категоричным «Закрой рот и выполняй, Джонни», заняла у них следующие полтора часа. Мейденхед оказался на поверку больше, чем казался, когда Соуп тащился по этим узеньким улочкам в машине. А может, это были игры разума, намёки вымотанного тела. Так или иначе, уже на обратном пути, в паре кварталов от дома Гоуста, Соуп сбился с ритма трусцы, отошёл к кряжистому дереву и ссутулился, упершись потными ладонями в колени. Попытался отдышаться; в боку слегка кололо — опять, придурок, пытался обогнать Гоуста в негласном состязании, и вот итог. Обогнать-то обогнал. На какие-то секунды. Но попутно растратил весь запас кислорода. Гоуст настиг его почти сразу же. Остановился рядом, в каком-то шаге, пока Соуп восстанавливал дыхание. Белая майка — слава Господу, он всё-таки надел её — была мокрой от пота. Соуп тоже весь был — хоть выжимай. Даже трусы к яйцам липли. — Порядок? — спросил Гоуст и протянул ему бутылку воды. Оставалось там — не больше четверти объёма. — Да, — Соуп выпрямился, скривившись от остаточной пульсации в икрах, перехватил бутылку. Отвинтил крышечку, сделал несколько больших глотков, всё ещё недостаточных, чтобы толком напиться. Протянул бутылку Гоусту, но тот покачал головой, молчаливо разрешая ему допить до дна. И Соуп приложился — так поспешно, что немного облился, попав на губы, подбородок и даже горло. Чертыхнулся, торопливо обтёрся запястьем… И вздрогнул — глаза Гоуста, почти чёрные в прорезях маски, повторили лихорадочное движение его руки. От челюсти к кадыку. И обратно — на губы, когда Соуп рефлекторно облизнул их. Что за… Мир остановился. Сердце Соупа — тоже. Целое бесконечное мгновение ему казалось, что Гоуст вот-вот шагнёт к нему и… И что, МакТавиш? И, мать твою, что? Соуп не знал, но всё его одеревеневшее тело вибрировало от напряжения, от страха и ещё — от странной, необъяснимой жажды, не имеющей ничего общего с только что опустошённой им бутылкой. А потом Гоуст отвёл взгляд и сухо бросил ему: — Догоняй. Соуп смотрел ему вслед — этой широкой спине, и узким бёдрам, и мускулистым ногам — несколько бешеных ударов вспомнившего о своих обязанностях сердца, прежде чем, выругавшись, рвануть следом. Один Господь знает, какого хера, когда он поравнялся с Гоустом, в груди у него ещё ворочалось глухое, ворчливое, обиженное… ты сходишь с ума …неудовлетворение.