Only bro

Тогда, после той пробежки, Соуп мысленно решил для себя, что им стоит притормозить, придержать коней — как бы ни называлось то, что они с Гоустом вытворяли. В его голову определённо начали приходить мысли, которым там было не место; и, эй, Соуп был не из того типа людей, которые любят порефлексировать, разложить по полочкам свои желания и сраные детские психотравмы. Хотя он не относился и к тем, кто останавливался, едва запахнет жареным. Соуп скорее был из тех, кто забивал хуй, если ситуация выходила из-под контроля. Но приходилось признать: из-под контроля она вышла довольно давно. Не то чтобы Гоуст что-то говорил ему по этому поводу. Молчал и сам Соуп — молчать вообще было, типа, проще и удобнее, пять баллов лейтенанту Райли за отменную ролевую модель поведения, достойную взрослых мужиков. А с другой стороны, что тут обсуждать-то? Напряжения между ними так и не появилось — ни после того первого раза с совместной дрочкой, ни теперь, много подобных случаев спустя, — но зато было что-то… Непонятное. Соуп не знал, как это описать. Как это можно было применить в отношении его лучшего друга; лейтенанта Райли; му-жи-ка. Был бы Гоуст девчонкой… И что это изменило бы, а, МакТавиш? Его подсознание общалось с ним знакомым ледяным тоном, от которого Соупа с недавних пор пробирало мурашками, не имеющими ничего общего со страхом. Пару дней они продержались на голом пиздеже ни о чём, тренировках и жрачке. То есть, без полировки стволов и… нелепых порывов совершить что-то ещё более тупое, чем дрочка на брудершафт. Если Гоуст и удивился внезапному сужению перечня их совместных развлечений, то ничего у Соупа по этому поводу не спросил — и хорошо, потому что Соуп не нашёлся бы с ответом. Конечно, он эти два дня не страдал и не загонялся (хотя, вероятно, стоило бы) — скорее обдумывал их… ситуацию. Взвешивал все «за» и «против». Пытался понять, в какой роковой момент его крыша съехала набекрень настолько непоправимо. Когда он, блядь, начал пялиться на Гоуста так. И когда Гоуст начал пялиться на него в ответ. Как тогда, на пробежке. Пусть они оба мастерски делали вид, что ничего странного и непонятного тем утром не произошло. Но Соуп был уверен: в тот момент, когда взгляд Гоуста остановился на его губах, лейтенант Райли — или сержант МакТавиш; кто-то из них или они оба — был на волоске от того, чтобы совершить этот крошечный шаг навстречу. И ещё ему почему-то казалось, что он не отпрянул бы, если бы этот шаг сделал Гоуст. Что Гоуст не отстранился бы, если бы это сделал он сам. Это была какая-то необъяснимая, волнующая, жутко-сладкая ёбань, не похожая ни на что, что он когда-либо испытывал к женщинам. Всегда ли оно так было? — ещё недавно Соуп ответил бы отрицательно, а теперь не знал даже, какой именно эпизод стал переломным. Меняло ли это что-то в конечном итоге? — да, дохуя всего. Но, с другой стороны, если Соуп был готов к последствиям… Соуп был готов? Определённо не ко всему. Могли ли эти ебучие последствия всё испортить? Пожалуй, да. Было ли этого осознания достаточно для того, чтобы отвалить от Гоуста и вернуться наконец к жизни Обычного Гетеросексуала, У Которого Не Встаёт На Напарника? Пожалуй, нет. Соуп мог бы прийти к умозаключению о том, что следовало вправить себе мозги и позвонить той же Эбби — номер у него был, хотя она, конечно, наверняка заблочила его после неудачной ночи. Но Соуп не позвонил ей. На самом деле Соуп подумал: да похуй. И ещё: пока что не стоит ничего менять. И: я лишь должен убедиться, что это всего-навсего жажда экспериментов, поиски себя, дружеские развлечения. То есть — зайти дальше. Рискнуть. Попробовать с Гоустом всё. И угомониться, осознав, что его потребность в чём-то новом себя исчерпала. Почему потребность эта существовала и крепла только рядом с Саймоном Райли, Соуп задумываться не собирался; не сегодня, сучки — в жопу эту вашу рефлексию. Не хотелось думать и о том, что Гоуст может отказаться. До сих пор он не сделал этого ни одного раза. Может, и ему было по приколу, в новинку, ярко и свежо — с таким же мужчиной, как он сам? Это ещё не делало их, ну, гомиками. Да какому натуралу не хочется присунуть своей девчонке под хвостик? — вот тут то же самое, только вместо девчонки у тебя шкаф два на два. Без сисек, но зато с отменной жопой и здоровенным болтом. А так — никаких отличий. Ага. Супер. Соуп всегда был хорош в самообмане — и эта его черта позволяла ему перешагивать через некоторое дерьмо в его жизни с широкой улыбкой и парочкой анекдотов по теме. Именно она говорила в нём в тот вечер. Они с Гоустом снова валялись на диване и втыкали в тупое хоррорное кинцо. На втором этаже дома располагались спальни (матрасу в выделенной Соупу лет было больше, чем ему самому, но он не жаловался — по крайней мере, постельное бельё было новым и чистым), но телек был только здесь, так что они преимущественно торчали в гостиной в течение дня. Жаль только, что у Гоуста не было ни ноута, ни приставки — хорошо ещё, что телек, явно тоже приобретённый не так давно, подключался к вай-фаю, — и Соуп уже пообещал ему, что в следующий увал затащит его в свою берлогу, к пятой «плойке» и внушительной стопочке дисков с играми. Гоуст тогда лишь прищурился и пожал плечами — расценивай как хочешь. Соуп решил трактовать это как согласие. В любом случае, сейчас у них был только этот сомнительный фильм с дерьмовыми скримерами, рассчитанный на зрителей с неустойчивой психикой. Соуп такой хуйни бояться перестал, как служить начал — реальный мир был много более жестоким, чем любая выдумка про барабашек. Просто ему показалось очень комичным врубить кино про призраков… ну… Призраку. Выкупил ли Гоуст тончайшую интеллектуальную подъёбку, было неясно. Он смотрел фильм молча, щурясь и почти не моргая, и изредка прикладывался к бутылке пива (притараненный Соупом ящик стремительно пустел). Свет в доме был выключен, полумрак вокруг разбавляли лишь меняющиеся кадры из фильма, так что Гоуст — с этой его маской с черепом, бледной кожей и чёрными провалами глаз — выглядел более жутким, чем любая срань на экране. Жу-у-утким, да. Это ж потому у Соупа кишки в морской узел скрутились от волнения, когда он перегнулся через Гоуста, чтобы взять ещё пивка с табуретки у подлокотника, и случайно ткнулся носом в твёрдую грудь. От Гоуста пахло… Гоустом. Соуп в жизни не подумал бы, что однажды этот едва уловимый запах будет рождать в нём такие нелепые порывы, как… я просто попробую элти просто удостоверюсь что никому из нас это не вкатывает что мы нормальные что нам это не нужно …этот. Остановиться на полпути, забыв про бутылку, до которой он так и не дотянулся. Забрать — другую, початую — у Гоуста. Накрыть губами горлышко, с которым контактировали чужие (как непрямой поцелуй; эта ёбнутая мысль не должна была так ошеломить его), глотнуть, впрочем, не почувствовав вкуса. Вернуть Гоусту, молчаливо следящему за ним, его пиво. И скользнуть ладонью по чужому торсу, опершись на твёрдое плечо свободной рукой в поисках опоры. Ниже, ниже, ниже. Под тонкой тканью футболки напрягались мышцы, прощупывались рельефные рубцы. Пошевелившийся Гоуст заглянул ему в глаза — Соупа продрало дрожью, — но не спросил, что он вытворяет или какого хера двое суток морозился до этого. Лишь откинулся назад, на спинку дивана, и убрал звякнувшую бутылку в сторону, и расставил ноги чуть шире, открывая Соупу путь — по каменному животу, к паху, к откликнувшемуся на грубоватое прикосновение через ткань члену. Мазнул пальцами по его собственному бедру, явно намереваясь подрочить ему; подрочить вместе — так, как они делали уже не раз. Но у Соупа были другие планы. Соуп, понимаете ли, хотел нащупать границы своего помешательства, понять, где у них с Гоустом проходила эта ебучая красная черта, жирнющее «стоп», за которое ни один из них не полез бы. По крайней мере, он с лёгкостью оправдал себя этим, когда отстранился, сбросив руку Гоуста с плавящегося под шортами бедра, и опустился на пол. Прямо возле голых щиколоток, накачанных икр, укрытых спортивками коленей. Поймал — мимолётной вспышкой — изумлённые блики в чужих глазах. — Что ты… — начал было Гоуст — и замолчал. То ли потому, что понял, что — он, то ли потому, что Соуп дёрнул его за бёдра на себя, вынудив немного съехать вниз по дивану, и пристроился меж его разведённых ног, и потёрся колючей щетинистой щекой о наливающийся кровью хер прямо через ткань штанов. Гоуст дёрнулся. Член у него дёрнулся — тоже. Соуп, как минетный девственник, в жизни не бравший в рот у мужика, засчитал это за первую маленькую победу. Чувство оказалось неожиданно приятным — хотя почему бы и нет? Это же был Гоуст. Мистер Каменные Щи. Изображающий бесчувственную глыбу даже во время дрочки. Было бы классно заставить его, ну… Господи, МакТавиш. Соуп прикрыл глаза и решился. Вжался теснее, ближе, заменил небритую щёку влажными губами, проехался — вверх-вниз, по чётко обозначившемуся под этими безбожно тонкими спортивками контуру ствола. Думал, что будет противно, должно было стать — у него ещё были шансы отстраниться и сказать, что это дерьмо ему не вкатило; просто передёрнуть на брудершафт, обозначив их общий предел допустимой поебени, которую они творили вдвоём. Но противно не было. Было — горячо, и твёрдо, и пульсирующе. Когда Соуп на пробу обхватил губами головку, лизнув через ткань, когда помог себе рукой, обласкав тяжёлые здоровые яйца, когда соскочил языком ниже, ещё-ещё-ещё, по наметившейся выпуклости, Гоуст… ох боже …издал едва уловимый, изломанный, пережёванный вздох, на грани с судорожным стоном. Почти беззвучное свидетельство возбуждения, моментально вытеснившее собой все звуки с экрана. А потом его ладонь легла на выбритый затылок Соупа, то ли обласкав, то ли попробовав зацепиться за волосы — и не сумев. И Гоуст произнёс там, над его головой, вибрирующе и глухо: — Джонни, прекрати. Сдерживался как мог — судя по тому, что Соуп ощущал губами и щекой. Мерзко так и не стало. Только душно и жарко почему-то. Соуп мотнул башкой, сбрасывая тяжёлую руку, пригрозил: — Ни слова, или я передумаю. И Гоуст — вот этот вот обмудок с тягой к контролю — повиновался. У Соупа в животе потянуло взволнованно, он неуютно поёрзал на холодном полу, пробормотал себе под нос: — Приподними бёдра. Почти не сомневался в том, что сейчас получит по морде за попытку отдать приказ; залезть к Гоусту в штаны; перевести их отношения на новый, не поддающийся никаким определениям этап. Однако по морде он не получил. Гоуст не шевелился долгое мгновение, а потом — ёбаный же Господь Бог — чуть привстал, оторвав задницу от дивана. Соуп облапал её мимоходом, пока стягивал с Гоуста эти чёртовы спортивки, проклятущие, Иисусе, непристойные, как ультра-короткая юбка. Жопа была огонь (он не стал говорить этого вслух) — твёрдая и упругая; Гоуст напрягся от прикосновения, стал под его пальцами горячим и стальным, казалось, усиль давление — и переломаешь к хуям фаланги, а на Гоусте наверняка даже синяков не останется. Можно будет не сдержи… …какого хера? Соуп зажмурился, воюя с собой. Соскользнул ладонями ниже, по крепким ляжкам, подался вперёд, бегло лизнув кривой шрам рядом с дорожкой светлых волосков, и ещё один, под пупком, и ещё, у самой тазовой косточки; толстый член Гоуста качнулся перед его лицом, влажно шлёпнув по животу. Багровая головка оставила на бледной коже мокрый след. Ох, Гоуст тёк. Соуп едва не застонал — яйца заныли, пришлось запустить руку в собственные шорты, пережать заинтересовавшийся происходящим член. Гулко сглотнуть. Обхватить этот здоровенный ствол свободной рукой, провернуть кольцо пальцев у самого основания, пройтись туда-сюда небрежным рваным движением кулака, кинуть осторожный взгляд из-под ресниц… В горле застрял ком. Гоуст смотрел на него — вот так, сверху вниз, не двигаясь и не говоря ни слова, и его обтянутая футболкой грудь ходила ходуном. Обнажённый подбородок казался неподвижным, почти мёртвым, но Соупу — в неверных отсветах с экрана — почудилось, что губы у Гоуста были искусаны. Эти его ебучие губы. Ладно, ладно, добили Соупа не они! Добило другое. В тёмных глазах было что угодно, но только не фирменная равнодушная усталость, которую Гоуст обычно источал по отношению к миру в целом и ко всем его элементам в частности. В них было что-то такое… да что ж это за пиздец …что Соупа продрало волной неконтролируемой, стыдной, нетерпеливой дрожи с ног до головы. Если он ещё сомневался в том, что творит, до этого момента, то короткого зрительного контакта оказалось достаточно для того, чтобы Соуп решился. Чтобы подался ближе. Чтобы обхватил губами влажную, чуть солоноватую головку (всё ещё ожидая, что вот-вот его переебёт отвращением, и всё ещё не испытывая ничего, кроме пульсирующей и тянущей жажды в груди и в паху). Чтобы лизнул, мокро и широко (Гоуст хрипло чертыхнулся и вернул ладонь на его затылок, на этот раз нащупав островок чуть более длинных волос). Чтобы направил член — к себе, позволил мягко уткнуться в щёку, натянув её изнутри, скользнуть по языку глубже, в глотку, в гор… сссссссука Слишком резко насадился. Дёрнулся. Поперхнулся. Дыхание перехватило, аж в груди заболело. Соуп выпустил член изо рта — от головки до губ протянулась вязкая ниточка слюны. Рвотный рефлекс не сработал лишь чудом. Пришлось стиснуть чужое бедро, чтобы устоять на затёкших коленях. — Я щас блевану, — просипел Соуп, силясь откашляться. Рука Гоуста в его волосах замерла. — И ты говоришь это, пытаясь взять у меня в рот? — Ну прости, — раздражённо ответил Соуп, растирая саднящее горло, — я не виноват, что у тебя, блядь, конский, грёбаный ты муда… Замолк — Гоуст погладил его по щеке. Неожиданно мягко. С какой-то нелепой ласковостью, от которой у Соупа всё оборвалось в груди. — Ты можешь остановиться, — тихо сказал Гоуст. — Я ни к чему не принуждаю. Учитывая, что его истекающий смазкой хер маячил у Соупа перед рожей, прямо на уровне губ, а в голосе потрескивали нотки статического напряжения, Гоуст поступал прямо-таки по-джентльменски. Благо-мать-его-родно. Прекратить значило сохранить какие-никакие крупицы гордости, которых точно не осталось бы, когда Соуп — на трезвую-то голову — осознал бы всё, что сделал. И всё, что это в нём вызвало: зажатый в потном кулаке член был охуительно твёрдым. Отсос определённо не был той самой красной чертой, на которую Соуп рассчитывал. но сейчас мне на это насрать — П-пошёл ты, — прохрипел он. — Я свободный человек и имею право самовыражаться. Вдохнул. Выдохнул. Всё нормально, он просто взял слишком глубоко — со второй попытки выйдет… …лучше. Да, вышло в самом деле лучше — толстый хер лёг на язык привычнее, и оказалось, что если случайно задеть зубами нежную кожицу, то Гоуст вздрогнет и вцепится пальцами в его загривок, и что Соупу — и его стояку — это понравится, понравится настолько, что он глухо охнет прямо с членом во рту, возьмёт немного глубже, на какую-то хуллиардную долю дюйма, Господи, блядь, Боже, я щас сдо… — Не спеши, — заднюю сторону его шеи сжали, чувственно и практически нежно, совсем не так, как можно было ожидать от кого-то вроде Гоуста. — Дыши носом. Расслабь горло. Соуп хотел огрызнуться, что было легче сказать, чем сделать, и что Гоуст мог бы попробовать сам, прежде чем выступать в роли минетного коуча, но рот у него, понимаете ли, был занят. Гоуст сжал ещё раз — чуть сильнее. И Соуп подчинился. А знаете что? Вообще-то реально помогло. То ли просто отвлекало — приходилось сосредотачиваться на своём дыхании, — то ли работало на уровне физиологии: рвотный рефлекс притупился, отступил, остался смазанным дискомфортом на периферии сознания. Получилось взять ещё глубже — не на всю длину, но достаточно для того, чтобы хватка Гоуста ослабела. Чтобы ослабели — и коленки Соупа, хер бы знал, что это было такое. Ощущалось… пиздецки подробно. Глотка сжималась вокруг толстого ствола, пульсирующего и горячего, перевитого венками, и Гоуст почти вибрировал от напряжения под ним; Соуп подумал, что, должно быть, тому стоило усилий не толкнуться навстречу, не войти на полную, окончательно перекрыв ему кислород. Гоуст старался не навредить. Ебучий всепонимающий Гоуст. Соуп сглотнул — и его прошило дрожью, Иисусе, ёбаный же стыд, она откликнулась в нём, отразилась, прокатилась — по всему телу, родила судорожный толчок в собственный кулак, и движение головы, и ощущение переполненности в горле… Соуп не сразу понял, что изначально эта дрожь принадлежала Гоусту. Тогда-то, наверное, Гоуст и сорвался — или он сам, кто-то из них точно. Соуп мало что запомнил из того, что было дальше; кто именно начал весь этот безумный пиздец, кто кого понукал, кто кому приказывал, кто кем управлял; чужой хер двигался в его глотке короткими неглубокими толчками, рождающими ощущение удушья, и саднящее чувство внутри, и ещё — почему-то, Боже, хотел бы он знать, какого хуя — пульсацию в звенящих яйцах, и каждое мгновение ему казалось, что этого уже чересчур, слишком много, через край, что он не выдержит, что он задохнётся и откинется к херам, но мучительная секунда заканчивалась, и начиналась следующая, а Соуп не задыхался и не откидывался — только брал в рот, ещё и ещё, всхлипывал, давился, сглатывал, трахал свою трясущуюся ладонь, и Гоуст над ним и в нём был твёрдостью и жаром, волнением и дрожью, едва уловимыми стонами сквозь зубы, стальной хваткой на его шее, сдавленным «Джонни» на грани слышимости, настолько тихим, что ему вполне могло показаться. А потом Соупа скрутило в болезненно-остром оргазме, больше похожем на спазм, и он попытался закричать — а смог только рефлекторно стиснуть член горлом, захлебнувшись, и Гоуст в нём стал больше, и издал изломанное «блядь», и рванул его от себя за волосы, вынуждая соскочить с этого пульсирующего, фантастически рельефного болта. Задрожал перед ним, в считанных дюймах — каждой мышцей. Удержал его от падения, когда Соуп накренился в сторону. Колени были ватные, сердце сбоило, грудь распирал кашель напополам с чем-то рыдающим, обессиленным, жаждущим ещё. Что-то попало Соупу — ослепшему, лишившемуся всех органов чувств — на губы и подбородок. Он инстинктивно облизнулся, и Гоуст над ним обречённо простонал: — Твою ж мать. Соуп был с ним согласен. На языке немного горчило. Его предельно мало волновало сейчас осознание того, что именно было у него на лице. Когда Соупа — почти силой — дёрнули наверх, затащили на жёсткие колени, он смог только распластаться по груди Гоуста задыхающейся амёбой, лишённой мускулов и костей. Шея и грудь у Гоуста были мокрыми от пота; Соуп тоже весь был — как мышь. Дрожащая ладонь была перепачкана его собственной спермой. Чужая конча — бля-а-а-а-адь — ещё осталась у него на подбородке и уже засыхала, неприятно стягивая кожу. Но это тоже не было — противно. Ничего из того, что он сделал и что почувствовал, не было. Где же она проходила, эта сраная черта? Да хватит, МакТавиш. Ты же нихера не из-за этого. Признайся уже хотя бы себе самому. Гоуст погладил его по трясущейся спине. Соуп практически сидел на нём, полуголом и обжигающе-горячем — но осознал это только тогда, когда Гоуст, отдышавшись, коснулся пальцами его живота. Хотел, с-сука, помочь ему дойти до финиша. Придурок, я ведь… — Не… — Соуп перехватил его запястье и зашёлся кашлем — горло драло. — Не надо, я… кончил, пока отсасывал тебе исключительно в научных целях, как сделал бы любой натурал, да, элти? …уже. Гоуст кивнул — по его потному лбу мазнула плотная ткань балаклавы. Помог ему пересесть на диван, не отодвинулся и не поморщился, когда Соуп обессиленно привалился к его плечу виском. И так и не задал вопрос, который вертелся в голове у самого Соупа, пока тот пытался прийти в себя под аккомпанемент воплей главной героини никому из них больше не интересного фильма. Что. Это. Было?