Only bro

Предпоследний день отпуска застал Соупа врасплох. Как будто и не было пяти предыдущих; хотя они, конечно, были — но их неожиданно оказалось мучительно, безнадёжно мало. Завтра поутру, как сообщил ему хмурый Гоуст, им предстояло вернуться в Лондон. И Соуп вдруг понял, что возвращаться ему не хочется. Что ему нравится — здесь, в этом неухоженном пыльном доме, с этим неразговорчивым человеком, сплошной, казалось бы, мрачняк, который Соуп щедро разбавлял своей клоунадой. Что ему необъяснимо тревожно думать о базе и о том, откинет ли их там назад, до заводских настроек, до дрочки соло на разных кроватях. Теперь, когда Соуп знал о том, что они могут сделать помимо этого, сделать — и ничего между ними не испортить, ему не улыбалось ограничиваться членом в ладошке. Не то чтобы ему, образцовому гетеро, понравилось сосать! Но… Но, возможно, реально вкатило, да, МакТавиш? Видеть, как Гоуст слетает с катушек, как Гоуст расслабляется, как Гоуст теряет самоконтроль. И знать, что это твоя заслуга. Да ну нахер. Нет, он не планировал об этом думать. Вообще ни о чём не планировал. Следовало в полной мере насладиться оставшимися им крохами — и Соуп наслаждался. То есть трепался не закрывая рта, фонтанировал шутками, закидывал на Гоуста ноги, лёжа на диване, и пространно философствовал на тему грядущего пиздеца, поджидающего их в штабе. А ещё пялился, и задерживал дыхание, и трогал Гоуста то за плечо, то за жёсткое бедро, и хохмил — всё, чтобы эти касания и взгляды не выглядели как что-то предосудительное. Ловил ли с этого кайф сам Гоуст, оставалось загадкой. Но он, во всяком случае, терпел — и, когда Соуп пристроил ступни у него на коленях, только зыркнул выразительно и выплюнул: — Убери ласты. Однако ласты Соуп не убрал, а Гоуст не стал скидывать его ноги с себя силой. В какой-то момент он даже погладил Соупа по лодыжке, забывшись. И тот, подавившись вздохом, не осмелился сообщить Гоусту, что это было слегка по-пидорски. Ну да. А ничего из того, что вы делали до сих пор, по-пидорски не было. Как будто тебе — теперь-то уж — на это не насрать. Ехидный голосок в его голове был до обидного прав, и Соуп промолчал. Они втыкали в туповатую комедию родом из нулевых, когда он наконец наскрёб в себе достаточно мужества для того, чтобы завязать разговор. К тому моменту пальцы Гоуста уже вовсю исследовали его правую щиколотку, ероша волоски — мягко и волнующе, до щекотного чувства в животе. — Эй, элти, — пробормотал Соуп неуверенно, сладко поёжившись от волны мурашек, запущенной движением чужой руки. — М-м? — лейтенант Райли не отрывался от экрана и, кажется, даже не осознавал, что делает. Последнюю бутылку пива они высосали накануне, так что вечер протекал в трезвости и унынии — и балаклава Гоуста не была приподнята даже на дюйм; надёжно укрывала голову и шею, оставив лишь узкую полоску светлой кожи между краем маски и воротом футболки. Соупа она, эта милипиздрическая полоска, странным образом беспокоила, царапала нервные окончания. За минувшие дни это внезапно стало для него непривычным. Недостаточным. Как если бы он умудрился патологически привязаться к кое-чему совершенно иному. К Гоусту с закатанной балаклавой; к Гоусту с обнажёнными губами; к Гоусту — с каждым его шрамом, делающим напряжённую челюсть и отрезок жёсткого, неулыбчивого рта настоящими и живыми. Соуп зацепился взглядом за обрисованный тканью подбородок и ляпнул: — Почему ты прячешь лицо? И тут же пожалел о собственной дерзости — Гоуст медленно повернул к нему голову, уставился в упор, будто выстрелил словами: — Не твоё дело. Правда, что ли? — Да брось, — Соуп пихнул его ногой, сдавленно охнув, когда на лодыжке сомкнулись чужие пальцы: ласка рисковала перерасти в перелом. Не то чтобы это его остановило — Соуп жизнерадостно продолжил: — Мне-то ты можешь рассказать. И даже показать! Торжественно клянусь хранить этот секрет так же, как храню подробности о звуках, которые ты издаёшь, когда конча… Заткнулся — Гоуст сжал сильнее и больнее. — Не паясничай, — устало сказал он. Холодные глаза были предупреждающими и колкими. Две ебучих пропасти. Удивительно, как этот человек, с радостью и без малейших сожалений готовый снять перед ним штаны, изображал булыжник, как только речь заходила о его роже. Абсурд же полный. Исключительно гоустовский приколдес. — Я серьёзно вообще-то, — Соуп попытался вновь лягнуть его и потерпел неудачу — хватка была стальной. Это заставило его немного сбавить обороты, и продолжение вышло тише и напряжённее: — Было бы, знаешь ли, славно однажды посмотреть на тебя без этой тряпки. Гоуст прищурился — дрогнули светлые ресницы в окружении тёмной краски. Интересно, Гоуст что, вообще не смывал её? Или делал это, когда Соуп вовсю храпел у себя в спальне? Вялые размышления прервало отрывистое: — Зачем? В самом деле. Соуп моргнул. Пожал плечами: — Ну, ты мой лучший друг. Чувак, ты… даже больше, чем это, — прозвучало двусмысленно, с каким-то подтекстом, которого Соуп в эту формулировку изначально не вкладывал, но от этого можно было отмахнуться — здесь и сейчас. — Буквально единственный, кто знает обо мне всё и на кого я могу положиться на двести нахрен процентов. Хотелось бы знать, что ты тоже мне доверяешь. Гоуст смотрел на него не мигая. — Я доверяю, — мягко — на контрасте с не ослабевшей ни на толику хваткой — ответил он. О. О… Соуп неуверенно кашлянул: — Но явно не настолько, чтобы… — Это не только вопрос доверия. Ещё одно перекрестье взглядов. У Соупа начинали гореть уши. Нахуя он вообще об этом спросил? Но отступать было поздно, поэтому он выдавил сквозь зубы: — И что же это тогда? Гоуст долго молчал — на экране успели развернуться титры. Потом он убрал руку, спихнул ноги Соупа со своих коленей и прошелестел: — Моё прошлое. Пауза. — Как и этот дом. Но ты не можешь вечно держаться за то, чего больше нет. Ты в курсе? Было бы слишком грубо озвучивать это вслух. Соуп открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, что-то более нейтральное и менее жестокое, но Гоуст опередил его тихим: — Когда-нибудь, Джонни. Дай мне время. Соуп шумно клацнул зубами и отрывисто кивнул. Гоуст кивнул тоже — то ли скрепляя сделку, то ли подтверждая неожиданное, весьма расплывчатое обещание. Оно повисло в воздухе между ними практически осязаемым напряжением, давлением, недосказанностью. Будто было что-то ещё — что-то, чего Гоуст не сообщил ему. Что-то, что вынуждало его цепляться за эту идиотскую маску опять и опять, даже перед человеком, которого он пускал себе в душу (и в трусы). Тебе… страшно? Мысль — в отношении Саймона Райли — казалась полубезумной. Но, если так подумать, не лишённой оснований. Следовало ли её развивать? Тишина была неуютной и оглушительной. Догадка о том, что там творилось в башке у Гоуста, могла сделать её ещё более страшной. Это было последним, чего ему хотелось. Соуп тяжело вздохнул. И — секунду и целую вечность спустя — пробормотал: — Так… как насчёт пиццы? Гоуст помолчал, словно бы раздумывая, стоит ли сменять гнев на милость, а затем снисходительно усмехнулся одними тёмными глазами: — Только если платишь ты. — Ну, тогда с ананасами. — Даже. Не. Вздумай. Топор войны был благополучно зарыт, но остаточные искры между ними окончательно поулеглись лишь через пару часов, когда пицца — «да не гавайская это, зануда!» — была доставлена и уничтожена. К тому моменту Соуп успел восстановить утраченное душевное равновесие и обожраться до икоты, а Гоуст снова светил бледным подбородком из-под приподнятой балаклавы. С розовыми стрелками глубоких рубцов, на которых Соуп нет-нет да и циклился жадным взглядом, не имеющим объяснений и мотивов. Вот тогда-то он — то ли в продолжение угасшего диалога, который не следовало возобновлять, то ли ещё почему — и брякнул это своё фатальное: — Мне нравятся твои шрамы. Гоуст ощутимо напрягся и отодвинулся — до этого мгновения он соседствовал с бедром Соупа своим и задевал его плечом, а теперь отстранился, выстраивая дистанцию между ними. Это было откровенное, неприкрытое предупреждение, но Соуп всё равно посчитал себя обязанным объясниться — и хрипло добавил: — Серьёзно, элти. Кроме шуток, если проблема в этом… просто хочу, чтобы ты знал, что они секси. Тебе идёт. Гоуст хранил гробовое молчание. Это заставило Соупа задуматься о том, что, быть может, он был прав в своём дерзком предположении. И ещё — продолжить: — Бля, стрёмно звучит, но я к тому, что они очень даже… горячие. В смысле, не все подряд. Конкретно твои. Которые на тебе. Да я бы… Осёкся — приподнявший брови под маской Гоуст уставился на него своим жутковатым тяжёлым взглядом, который мог означать только одно: что Соупу вот-вот прикажут завалить ебало. Наверное, он так этого ждал — этой единственной здравой реакции, которую мог бы выдать Гоуст на его непрошеный комплимент, — что едва не закашлялся, когда тот произнёс нечто совершенно иное. — Ты бы что? — еле слышно спросил он. — А?.. — У Соупа пересохло в горле, а Гоуст повторил, не сводя с него внимательных, гипнотизирующих глаз: — Ты бы — что? Соуп облизнул губы — взгляд Гоуста повторил это лихорадочное движение, зрачок затопил радужку, Соупа продрало волной дрожи — и выпалил, раньше, чем его язык подключился бы к мозгу: — Я б каждый вылизал. Тебя всего. С ног до головы. бляблябля да что я Гоуст замер, его глаза — абсолютно нахрен чёрные — немного расширились. Тишина между ними сделалась многотонной глыбой, Соуп уже начинал раскаиваться в хуйне, которую высрал (вообще ни разу не гейской, да, МакТавиш?), и судорожно продумывал пути отхода, как вдруг… ии-мать-его-сусе …Гоуст выдохнул — почти беззвучно: — Хорошо. — Хорошо? — тупо переспросил Соуп. Гоуст кивнул — крошечным движением головы. — Хорошо, — повторил он так, будто это была сраная молитва или, может, приказ. И ещё: — Ты можешь. сууууука — Правда? — просипел Соуп, часто и неглубоко дыша. Гоуст насмешливо уставился на него. И Соуп, не веря самому себе, прокаркал: — Ну, тогда снимай нахер футболку. Гоуст смотрел на него без улыбки — целую жизнь. А потом, не говоря ни слова и не разрывая этого странного, мучительного, почти вибрирующего зрительного контакта, одним движением стянул футболку через голову. Она упала на диван рядом с ним лужицей чёрной ткани. Гоуст — откинувшийся на спинку, обнажённый по пояс, с чуть разомкнутыми губами и настороженными глазами — остался на месте. Сощурился. Вытянул одну руку, упираясь ею в подлокотник. В очевидном приглашении. Соупа швырнуло к нему на голых инстинктах, бессознательно, практически мгновенно — точно он, словно ебучая собака Павлова, ждал отмашки, одобрения, разрешения от хозяина. Тело впечаталось в чужое, кожа встретилась с кожей, от столкновения из лёгких вышибло остатки кислорода, но Соуп не почувствовал удушья; а может, оно наложилось на дрожь, на спазм, на взрыв в груди — когда его губы мазнули по твёрдому плечу Гоуста, повторяя округлый розовый след от пулевого, когда пальцы впились в бёдра, когда дёрнули — к себе, когда он навалился сверху, всем весом, а Гоуст бляаааа прижал его к себе за волосы свободной рукой, и подставился, и расслабился под ним. Пустил, позволил, отдал попользоваться. Всё это великолепие натренированных мышц. И Соуп, как сорвавшаяся с цепи озверевшая псина, проехался мокрым ртом — губами, зубами, языком — по светлой коже прямо до шрама на соске. Ощущалось рельефно, почти ребристо. На участках с рубцами кожа была более нежной и тонкой, чем на остальном теле, лишённой волосков. Соуп не успел подумать о том, что то, что он вытворял, выходило за рамки их Кодекса на каком-то запредельном, критическом уровне. Вероятно, потому, что Гоуст был не против. Вероятно, потому, что Соуп не солгал, сболтнув про шрамы и про то, что хочет сделать с ними — оно всегда было его частью, это желание, граничащее с чувственным помешательством, с одержимостью, с жаждой; всегда — даже если он не хотел себе в этом признаваться. Сколько раз он пялился на отметины на коже Гоуста и задавался вопросом о том, как много их было на этом крепком теле? Сколько раз изучал их глазами, не решаясь коснуться? Теперь — касался. О-о-о-о-о, Соуп планировал потрогать каждый. Всеми доступными ему способами. Он очертил влажной лаской языка очертания твёрдого соска, и Гоуст взволнованно вздрогнул; запустил пальцы за край домашних штанов, выглаживая обжигающе-горячую кожу на бёдрах — и Гоуст издал прерывистый вздох; проехался мокрой полосой по груди, до первого из многочисленных следов на рёбрах — и Гоуст сдавленно ругнулся сквозь зубы; сполз ниже, вылизывая рваный росчерк поперёк торса — и Гоуст дёрнул бёдрами; прикусил кожу над шрамом, прихватил, приник языком, оставив крупный след засоса, — и Гоуст врезался твёрдым членом ему в диафрагму. Ох, с-сука, если бы Соуп знал, что он настолько чувствителен в этих местах… давно бы уже расчехлил рот — Джонни, — глухо произнёс Гоуст над его головой, когда Соуп соскользнул к его бёдрам, потеревшись щекой о налившийся кровью ствол. — Хватит. То ли остановить хотел, то ли намекал прекращать забавляться и опуститься уже ниже, как тогда. Соуп не отказался бы снова отсосать ему (хотел бы он знать, какого хера), но чужие блядски-чёрные глаза заставили его передумать. Подняться выше, практически проехавшись по чужой ноге собственным стояком, неосознанно, непристойно, по-собачьи. Небрежно содрать с себя майку. Прижаться голой грудью к голой же — чужой. Выхрипеть: — Но я ещё не всё. Полубезумные глаза Гоуста — с затопившим радужку зрачком — слегка расширились. Вряд ли он ожидал того, что Соуп выкинул в следующее мгновение; Соуп и сам-то этого от себя не ждал — осознал, что делает, на середине движения. И остановиться уже не смог. Его губы прижались к гладко выбритому подбородку, Гоуст был здесь — как везде — прохладным и жёстким, как выточенное из камня изваяние, для приличия укрытое шёлком. Шрам на этом участке лица был неглубоким, почти не ощущающимся под языком. Гоуст замер, неподвижный и, вероятно, растерянный; но, когда Соуп перешёл к другой — крестообразной, более рельефной — метке, когда вылизал её, когда повторил призраком поцелуя, тот очнулся. Загривок обожгло болью. Хватка у Гоуста была — не рыпнешься. Он больше не держался за подлокотник — его вторая рука уперлась Соупу в грудь, эта холодная ладонь, показавшаяся ему сейчас обжигающей, раскалённой, клеймящей. Их глаза встретились — бешеные и злые против бешеных и злых. Один удар сердца Соуп думал, что Гоуст оттолкнёт его, скажет, что он заигрался, одёрнет балаклаву, спрятав под ней лицо, которое Соуп не имел никакого права слюнявить. А потом — коротким росчерком осознания — понял, что этого не произойдёт. Что случится нечто иное. Нечто, что, как он сам говорил несколько недель и миллиарды жизней назад, было невозможным и немыслимым между ними. У Соупа ещё была секунда на то, чтобы отпрянуть. опомниться прерваться встать и уйти не делая это чем-то И Соуп использовал её для ответного рывка — к нему. Губами к губам. Ослабевшая ладонь Гоуста соскользнула ниже, по его животу, и исчезла. слишком огромным для нас двоих Соприкосновение было оглушительным; они столкнулись зубами, языками, оборвавшимся дыханием, врезались друг в друга грудью, животами, бёдрами, и Соуп — или Гоуст; кто-то из них или оба — застонал, а затем этот сдавленный звук утонул в поцелуе, мокром и жадном, напористом, рваном, на грани с борьбой, с нападением, с чередой укусов, горько-сладко, до спазма, до скулежа, до… блябляблябля …пережёванного воя, едва не вырвавшегося у него из глотки, когда Гоуст соскочил губами на его горло, впился — больно, со всей силы, словно пытался шмат мяса из него выдрать; и Соуп заорал, и дёрнулся, и рванулся, но почему-то не прочь, а навстречу, и поцеловал-укусил-облизал ещё, и ещё, и ещё, рот этот влажный, подбородок, ходящий ходуном кадык, отчаянно толкаясь навстречу чужим движениям, сжимая пальцы на крепких бёдрах, вгрызаясь зубами в кожу, зализывая оставленные им самим следы, и так — пока Гоуст не задрожал под ним, пока Соуп не задрожал на нём, пока в новом голодно-кусачем поцелуе не утонул их общий, один-на-двоих оргазм. А после были пустота, и слабость в конечностях, и ноющая боль в опустевших лёгких. И тело Гоуста — горячее, потное, напряжённое — под его собственным. И тяжёлая рука Гоуста на его пояснице. И липнущие к коже шорты. И судорожно пульсирующая жилка под его губами, в каких-то дюймах от одного из аляповатых розово-алых следов, составивших компанию шрамам. И шёпот, принадлежащий кому-то из них, Соуп не смог бы сказать, кому именно: — Стоило сделать это раньше. Чей-то смешок — его или Гоуста: — Да. Стоило. Соуп затих. Мысли были тяжёлые и неповоротливые, распухший язык отказывался шевелиться. Думалось лениво. В голове был один этот неуступчивый рот, шёлковый изнутри, жаркий, о-ху-и-тель-ный. Первый поцелуй после первого минета — что могло быть нелепее и тупее? А впрочем, многое из того, что они с Гоустом тут вытворяли, не укладывалось в рамки адекватного и здравого. Соуп поймал себя на вялом умозаключении о том, что это было не так уж и важно. Решительно, феерически поебать. Даже если оно не очень-то «онли» — и куда больше, чем «бро». — Знаешь, элти, — сипло пробормотал он, выворачивая шею и устраиваясь небритой щекой на чужой груди — под успокаивающий ровный стук сердца Гоуста, — пожалуй, мою ориентацию надо пересмотреть. Я явно, — повёрнут на тебе, — не только по девочкам. И этот стук сбился, и чуть ускорился, и сорвался с привычного ритма. — Неужели, — откликнулся лейтенант Райли, бегло погладив его по потной спине. — Ага, — Соуп широко зевнул и оскалился. — Я этот. Гоустофил. Приколись — единственный на всю Великобританию. Он шутил, но, если по существу… Может ли шутка быть правдой? Нет, не так. Может ли правда быть шуткой? Бум-бум-бум. Оно колотилось под его щекой как бешеное, это свихнувшееся сердце. Выдавшее Гоуста с потрохами — даже несмотря на безразличный тон, которым тот произнёс: — Это к лучшему. Второго такого я бы не потянул. Соуп заржал и лизнул его в ключицу. Ему было необыкновенно, необъяснимо легко, как если бы всего-то и надо было, что прекратить ебать себе мозг сомнениями и попытками загнать то, что между ними было, в какие-то рамки. Просто принять это. Принять и поймать кайф с того, что это было обоюдно. Соуп уже отрубался, когда ему почудилось тихое: — Другого и не нужно.