Only bro

На протяжении всего пути в Лондон они с Гоустом молчали, но, вопреки опасениям Соупа, молчание это не было ни напряжённым, ни враждебным. Похоже, Гоуст, как и он, не планировал устраивать никаких сцен и громких выяснений отношений, которые — очень может быть — вынудили бы их дать происходящей между ними херне какое-то чёткое определение. Соуп его давать не хотел: его вполне устраивал статус-кво. Гоуста, видимо, тоже — а значит, всё шло как надо. Сугубо в рамках Кодекса, да? Ой, да пошёл ты. За рулём был Гоуст — инцидент с газоном, очевидно, окончательно убедил его в сомнительных водительских навыках Джона МакТавиша. Соуп сначала подумывал оскорбиться по этому поводу, но потом решил забить — в конце концов, если Гоуст хотел почувствовать себя таксистом, почему бы и нет? — и даже отрубился минут на тридцать-сорок. На достаточное время для того, чтобы проспать прибытие в город. А очнулся — от прикосновения к лицу. Дёрнулся от неожиданности, открыл глаза: Гоуст склонился над ним, перегнувшись через ручник, и его ладонь, вновь обтянутая тканью перчатки, соприкасалась с челюстью Соупа. Мягко. Совсем не похоже на сухой тон, которым Гоуст произнёс: — Просыпайся. И ещё — еле слышно, бегло мазнув подушечками пальцев по колючей щеке: — Тебе пора побриться. Соуп мотнул головой, то ли отталкивая его руку, то ли неумело ласкаясь — какой из вариантов был безопаснее? за какой не пришлось бы оправдываться перед собой? — буркнул хрипло спросонья: — А то что, сосаться неприятно будет? Ох, бля, ну зачем я… Гоуст не ответил — только предупреждающе сощурился, почему-то покосившись на его горло, и отстранился. Но Соуп и без того уже раскаивался в том, что выдал, а потому почесал внезапно зазудевшую шею, сел ровнее, отстегнул ремень безопасности и пробормотал: — Нужно вернуть тачку. Гоуст кивнул. — И заскочить ко мне за вещами. Гоуст кивнул снова. — И пожрать. Ещё один кивок. Соуп неловко откашлялся, отвернул от него голову, огляделся. Они припарковались на окраине Лондона, неподалёку от заправки. Лампочка бензобака тревожно мигала. Должно быть, Гоуст растолкал его, чтобы сообщить, что им придётся немного подзадержаться здесь, заправиться, прежде чем ехать дальше. Но неужели для этого обязательно было нужно лапать его за рожу?.. А ты и рад. Уши полыхали. Когда машина тронулась с места и остановилась возле бензоколонки, Соуп преувеличенно бодро заявил: — Разомну пока ноги и сгоняю отлить, ладно? — Ладно, — далёким эхом прошелестел Гоуст. — И, возможно, захвачу нам пару сэндвичей и кофе в местном магазине. — Хорошо. — И шоколадку. — Как скажешь. — Ты любишь шоколад? — Джонни. — Что? Гоуст уставился на него взглядом смертельно уставшего и несколько позабавленного человека. — Иди уже. Ну, Соуп и пошёл. Ему повезло — в крошечной круглосутке на заправке реально был толчок. Правда, платный — пришлось отдать мрачной тётке на кассе помятую купюру, чтобы насладиться видом обоссанного ободка. Сраные капиталисты добрались даже до сортиров, и знаете что? — это уже был перебор. Надо было пожаловаться Гоусту на этот грабёж. Соуп заперся в кабинке и, стараясь дышать исключительно через рот — воняло обдираловкой, чтоб её; и ещё, пожалуй, отсутствием регулярной уборки и несколькими фатальными промашками предыдущих посетителей, — расчехлил член. Приспустил джинсы и трусы, прицелился — вот где реально роляла снайперская подготовка, — пустил в глубину чаши унитаза тугую струю. Потом, облегчившись, натянул шмотки обратно, вжикнул ширинкой и свалил к раковине. Зеркала тут не было, но зато в дозаторе ещё осталось немного жидкого мыла. Соуп помыл руки, огляделся и, не обнаружив поблизости сушилки, обтёр мокрые ладони о футболку. Всё та же недовольная жизнью тётка на кассе неохотно пробила ему два сэндвича с говядиной, плитку «Cadbury» и пару американо. Пришлось потрудиться, чтобы дотащить всё это добро до машины, не облившись и не выронив жратву по дороге, но Соуп справился. Гоуст как раз заканчивал заправляться и, когда Соуп плюхнулся на пассажирское сидение, закрыл крышку топливного бака. Пока он расплачивался, Соуп успел выдуть половину своего американо — его собственный был с карамельным сиропом; в порцию Гоуста он сироп добавлять не осмелился. Негромко захлопнулась дверь машины: Гоуст вернулся за руль. Соуп всучил ему картонный стаканчик, ухмыльнулся дурашливо: — Ваш кофе, сэр. И любезно добавил: — Такой же чёрный, как ваша душа. Гоуст хмыкнул и забрал стаканчик. Их пальцы соприкоснулись поверх горячего картона, Соупа продрало необъяснимой и глупой дрожью, и он отпрянул и вжался лопатками в сиденье, словно испугавшись чего-то. Гоуст деликатно сделал вид, что это было в порядке вещей. Ёбаный стыд. Если что-то и могло сгладить воцарившуюся в машине неловкость, то только шоколад с фундуком — так что Соуп, немного оправившись, зашуршал обёрткой. Разломал плитку, закинул на язык три дольки разом. Протянул шоколадку Гоусту, даже не зная наверняка, любит ли тот вообще сладкое — протеиновые батончики не в счёт, речь шла о нормальном сладком, ясно? И лейтенант Райли был похож на кого угодно, кроме человека, который тайно обожал все эти сахарные бомбы. Но попробовать в любом случае стоило. Гоуст уставился на него как на идиота — это было ожидаемо. Однако затем немного закатал балаклаву, обнажив подбородок, и, пошуршав фольгой, отправил кусочек шоколада в рот. И вот это уже было чем-то из разряда фантастики. Даже Саймону Райли всё-таки были не чужды простые человеческие слабости. Не такой уж он был и робот. Вовсе нет. Соуп поймал себя на том, что пялится на чужие губы. Значительно дольше, чем было бы прилично и здраво. Сходящий с ума, беспомощный, тонущий в этом всём сержант МакТавиш. Чего ему стоило отвернуться и приступить к своему сэндвичу? Если поцеловать его сейчас, на вкус будет как тридцать пять процентов какао. Соуп сглотнул, сжал зубы, и во рту у него что-то хрустнуло — то ли орешек, то ли пломба. Иисусе. Гоуст прервал странный и волнительный зрительный контакт между ними первым — отвернулся, пристроил кофе в подстаканнике и повернул ключи зажигания. Слава Господу Богу. Крюк до дома Соупа и возврат машины законным владельцам по пробкам вечернего Лондона заняли несколько часов, так что, когда они уже тащились обратно на базу на видавшей виды развалюхе, щедро выделенной командованием, Соуп мысленно поблагодарил ту версию себя, которая додумалась прикупить им что-то на перекус: жрать хотелось немилосердно. И не то чтобы сухой хлеб с пресным мясом был чем-то охуительно вкусным! — но он хотя бы был. Соуп не отказался бы от ещё одной порции этого дерьма здесь и сейчас. …а может, сосущее чувство у него в животе было связано вовсе не с голодом. Может, дело было не в давным-давно переварившихся сэндвичах и не в растаявшей в его трясущейся руке шоколадке. Может, ему просто было нервно и стрёмно — невесть почему. Они возвращались в штаб вот так десятки раз, то с миссий, то с увалов. Почему сейчас-то оно вдруг стало чем-то… пугающим? Соуп знал ответ на этот вопрос, но не собирался вытаскивать его на поверхность из глубин своего подсознания. Да в жопу. Ничего необычного, в конце концов, не происходило. Их с Гоустом ждала миссия. Ждали будни на базе. Ждали парни. Те, похоже, вернулись ещё поутру — во всяком случае, в вечерней машине они тряслись вдвоём, не считая водителя, а уже в узком коридоре с вереницей дверей на Соупа налетел довольный жизнью Ройс, толкнул в плечо, ухмыльнулся: — Явились, мать вашу! Как оно, лейтенант? Гоуст, замерший у Соупа за спиной, пожал плечами. Он был не очень-то компанейским, его элти, и… …его? Раньше, чем Соуп успел задаться вопросом о том, какого хера ему пришло в голову это короткое и жуткое слово, его отвлекли. — Ого, — присвистнул Ройс, вдруг окинувший его непонятным взглядом. — А ты времени зря не терял. Оттянулся в увале на месяц вперёд, я посмотрю. А?.. Соуп озадаченно почесал репу, начал было: — Да я, типа, всю неделю торчал с Го… И замолк: стальная хватка пальцев Гоуста, вдруг опустившихся на его плечо, едва не перемолола ему кости. Ещё немного, и эти тиски раздробили бы Соупу ключицу. У Ройса сделалось странное лицо. Соуп открыл рот — и Гоуст прервал его не успевшую начаться реплику коротким: — Топай. Даже в спину подтолкнул, убрав руку с плеча — обошлось всё же без переломов. Соуп повиновался ему слепо, на каком-то тупом и глубинном уровне инстинктов, кинув растерянному Ройсу что-то вроде: — Ну, потом пересечёмся. — Конечно, — почему-то заторможенно откликнулся Ройс. И Соуп был уверен, что тот пялился им вслед, пока они не скрылись за дверью комнаты. Гоуст отбуксировал его туда почти насильно — и, едва оказавшись внутри, Соуп швырнул сумку на кровать и обернулся. — Какого хера? — возмутился он, скрестив руки на груди. — Мы теперь что, шифруемся? Давно ли тусовки с тобой стали чем-то секретным? Гоуст обжёг его уничтожающим взглядом. Приблизился к нему — Соуп неосознанно попятился, пока не врезался в тумбочку; судорожно сглотнул — дальше отступать было некуда, а от чужого тела, практически соприкоснувшегося с его собственным, фонило напряжением. — Ты вообще, — прошипел Гоуст, не размыкая губ (по крайней мере, Соуп не разобрал ни намёка на шевеление под маской), — видел свою чёртову шею? Ч-что… Соуп моргнул. Непонимающе приоткрыл рот. Коснулся зудящего, чесавшегося весь день горла. И, оттолкнув Гоуста, метнулся в уборную. Нет, нет, нет, он же не… — Твою мать! Он — да. Теперь-то становилось ясно, почему у Ройса был такой задумчивый ебальник и зачем Гоусту было затыкать его, обрывать на полуслове. Многострадальная шея сержанта МакТавиша вызывала стойкие ассоциации с жертвами домашнего насилия — или, что было много, много страшнее любого абьюза, с гиперактивными слюнявыми подростками. Живого, блядь, места не было! — сплошь красные, уходящие в фиолет и в синеву отметины. Засосы. Почти сошедшие следы укусов. Где бледнее и размазаннее, где отчётливее, где — как синяки. С-с-сука. Как он мог быть настолько тупым? Чем он вообще думал, когда лез к Гоусту накануне возвращения? О чём они оба думали, полушутливо сражаясь губами, зубами, языками? Гоусту-то было заебись — ублюдок был весь, с ног до головы, упакован в свои закрытые шмотки! Под его балаклавой нихера видно не было! — а Соуп там, в машине, был так занят рассматриванием его ебучего рта, что даже не взглянул на шею, не увидел наверняка тоже оставшихся после вчерашних игрищ меток, не задумался о том, что они красовались и на его теле, не могли не, и что… В дверь постучали. — Джонни? — негромко позвал его Гоуст. Соуп прикрыл глаза, сражаясь с жалкой паникой, шумно прочистил горло и вышел из толчка. Их глаза встретились — в чужих плавилось беспокойство. Переживал ли Гоуст о возможных слухах, которые могли пойти о них? Парило ли его то, сколько проблем они рисковали огрести, если бы кто-то пронюхал о том, как давно и с каким удовольствием они нарушали все мыслимые пункты устава? — Порядок? — почти беззвучно спросил Гоуст, шагнув к нему и сжав его плечо — на этот раз совершенно не больно. И в спокойствии чужого голоса вдруг проскользнуло нечто странное. Непривычное. Незнакомое. Напряжённо-виноватое. …нет. Нет, этот идиот волновался о нём. Что-то встало Соупу поперёк горла. Господи, придурок, ты… — Полный, — солгал он, силясь улыбнуться. Отдышался. И добавил: — Придётся украсть твой неповторимый стиль. И, возможно, пару толстовок. Пока это, — Соуп проехался короткими ногтями по особенно чувствительному участку шеи, слева от кадыка, — не сойдёт. Гоуст перехватил его руку, не дав расчесать кожу. Какое-то мгновение они стояли неподвижно, вплотную друг к другу, и Соуп пялился на балаклаву Гоуста — там, где она прятала лиловые пятна, а Гоуст — совершенно точно — на его горло. Это был жадный и жаркий взгляд. Его собственный, вероятно, был точно таким же. — Нельзя, чтобы они узнали, да? — прошептал Соуп наконец. Гоуст едва заметно вздрогнул, словно бы очнувшись. — Нельзя, — тихо подтвердил он. Соупу стоило бы сказать, что это означало, что здесь, на базе, они брали себя в руки и переставали вытворять хуйню, которая, положа руку на сердце, ни здоровой, ни нормальной не была. Что на кону стояла если и не карьера, то как минимум репутация. Что никто не понял и не принял бы душещипательный рассказ про то, что все эти мокро-злые облизывания были частью их дружбы, их Кодекса, чего-то совершенно не похожего на ванильно-сопливые отношеньки, на романсы, на любовь. Да неужели. — Придётся быть осторожнее, — хрипло сказал Соуп вместо этого, решившись. И — когда сверкнувший расширившимися глазами Гоуст согласно склонил голову — подался вперёд и поцеловал его через маску. Совершенно без повода.