Only bro

Потянулись дни активной подготовки к грядущей миссии. Как сообщил им Прайс, на этот раз их закинули бы в Сирию, в самое пекло, прямиком к исламистам. Учитывая пиздец, которым обыкновенно заканчивались столкновения с уёбками из «Хайят Тахрир аш-Шам», быстро стало ясно, что выданный им перед заданием увал был чем-то вроде утешительного приза, карамельки для хлюпающего носом ребёнка, которого ведут на прививку. Местные боевики были теми ещё бешеными псами. Но пока они только обсуждали грядущий подрыв военной базы джихадистов — с чем справлялись все, — и тренировались до потери пульса — что вывозил без потерь разве что Гоуст. Киборг, мать его. — Как… ты… это… делаешь? — просипел Соуп в разгар одного из напряжённых полевых учений, в процессе которого Прайс гонял их по всему плацу, не давая ни секунды передышки. Нет, правда! У Роуча вон вся рожа уже насыщенно-бордовая была, с самого Соупа пот градом лился, Ройс задыхался и то и дело хватался за левый бок — а Гоусту хоть бы хны. Отжимался себе, в нечеловечески ровном ритме, раз-два-три. Почти соприкасаясь широкой грудью с землёй. На обнажённых руках играли напряжённые мышцы, виднеющийся в вороте майки разлёт ключиц был влажным и блестящим, пугающе привлекательным. Наверняка под губами он окажется солоноватым. Возможно, Соуп пялился. Возможно, Гоуст понял это — потому что вдруг усмехнулся одними тёмными глазами, покосившись на него (Соуп бессовестно отлынивал от норматива и всё ещё пытался отдышаться после забега), и произнёс: — Держу рот закрытым. Соуп скривился. Он уже подумывал о том, чтобы отвесить Гоусту пинок, помешав ему и дальше понтоваться мускулами, но… — Тридцать отжиманий, МакТавиш! И ещё: — Саймон, проследи за ним! Дерьмище. Соуп измученно застонал и встал в позицию под недовольным взглядом капитана Прайса. Закончивший со своей тридцаткой Гоуст присел рядом с ним на корточки, оказавшись прямо на уровне его наливающегося кровью лица (Соуп не нёс никакой ответственности за то, куда невольно устремился его взгляд), прошелестел, когда он небрежно отжался в первый раз: — Ниже, Джонни. — Звучит… грязно… — пропыхтел Соуп, попытавшись осклабиться. И едва не рухнул оземь, когда Гоуст подался вперёд и вдавил тяжёлую ладонь ему промеж лопаток. Обожгло — как раскалённым железом нахуй. — Я сказал, ниже, — мягко повторил Гоуст. Под бархатом его интонаций пряталась сталь. Соуп готов был поспорить, что он ухмыляется там, под маской. Ему стоило всей его выдержки покорно отжаться, игнорируя эту горячую, сухую, требовательную руку. — Один, — милостиво засчитал Гоуст. — Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Во… — пауза. — Всё ещё семь. — Не будь говнюком! — возмутился Соуп, вернувшись в позицию на вытянутых руках и судорожно хлебнув спасительного кислорода. — Там уже… как минимум… десять! — Будешь халтурить — и вернёмся к нулю, — прохладно парировал Гоуст. И добавил, значительно тише: — Я знаю, что ты можешь лучше. И умудрился же, мудила, пронять, заставить смутиться, подрастерять Фирменную Браваду Джона МакТавиша. Но Соуп всё равно выдавил через спазм: — Это… не очень-то легко… когда ты светишь яйцами… прямо перед моим ебалом. Гоуст хмыкнул. Огляделся, словно проверяя, не смотрит ли на них кто из команды. Но, насколько мог судить сам Соуп со своего ограниченного чужим телом угла обзора, парни были увлечены тренировкой (и, очень может быть, мысленными проклятиями в адрес свихнувшегося Прайса, бодренько расхаживающего туда-сюда и поторапливающим самых медлительных). Вероятно, Гоуст пришёл к тому же заключению — потому что вдруг склонился к нему, низко-низко, так, что почти соприкоснулся тканью маски с пылающим мокрым лбом Соупа. И шепнул: — Будь хорошим мальчиком. — И что… мне за это будет? — глухо уточнил Соуп, судорожно облизнув губы. В глазах Гоуста зажглись искорки веселья. — И тебе понравится то, что я сделаю с твоими, — произнёс он вкрадчиво. Соуп закашлялся, подавившись воздухом. Как-то сразу допёр, что речь о его яйчишках. Гоуст хмыкнул и отстранился, убрал руку с его спины. Оставшиеся двадцать с лишним отжиманий Соуп отработал в один подход: мотивация от лейтенанта Райли оказалась отличной. Лучше любых пылких речей Прайса. Кто бы мог подумать? Да абсолютно все, МакТавиш. Все, у кого есть глаза и уши. К счастью, команда была занята точно такими же нормативами — за отжиманиями последовали скручивания, подтягивания с утяжелением, заминка и долгожданный тир. Соуп, питавший особенную нежность к стрельбищу, вволю налупил по мишеням резиновыми пулями. Увлёкся, отвлёкся, потерял счёт времени. Даже вздрогнул, когда Прайс объявил: — Свободны. Воодушевившийся отряд навострил лыжи в сторону раздевалок. Соуп, успевший позабыть о недвусмысленном обещании Гоуста, тоже двинулся было прочь с полигона — и оказался остановлен уверенной рукой. Гоуст придержал его за плечо, вынудив замереть и обернуться. Соуп ещё успел заметить прищурившегося Роуча позади них — но раньше, чем он запаниковал бы, чем задумался бы о том, что Роуч мог понять и, главное, распиздеть другим об их нежной дружбе, Гоуст негромко предложил: — Спарринг? О… Обеспечиваешь нам алиби? Глаза Гоуста были двумя дьявольскими магнитами, блядскими и призывными. — С удовольствием надеру тебе задницу, — хрипло ответил Соуп, включаясь в игру. — До первой крови? Гоуст кивнул. Соуп кивнул тоже, заторможенно, механически, как китайский болванчик. Заметно расслабившийся Роуч прошёл мимо них с усталым: — Сумасшедшие фрики. — А ты слабак! — весело проорал Соуп ему вслед, отвернувшись от Гоуста. Дождался, пока Роуч не скроется в коридоре с оставшейся частью команды, пока не раздастся скрип закрывшейся двери, пока они не останутся здесь, на плацу, в зоне со спортивными матами, вдвоём. А когда обернулся, готовый к чему угодно, кроме — буквально — спарринга, едва успел выставить блок: Гоуст атаковал его стремительным ударом справа. Соуп хотел спросить, какого хера тот творил, но поначалу на это не было времени — после первой неудачи Гоуст сразу же пошёл в наступление вновь, — а потом он, типа… Втянулся. На самом деле — почти сразу же, в первую минуту этого странного, агрессивно-жадного боя. Ну, вы знаете, как это бывает: чисто маскулинное желание вволю помахать кулаками, словить кайф от адреналинового прихода, навалять друг другу, победить или проиграть в честной борьбе. Сплошной тестостерон. Мэн момэнт, и все дела. …и если у тебя привстанет, когда твой сослуживец опрокинет тебя на маты, уложив на лопатки точным хуком в челюсть, когда нависнет над тобой, когда втиснется в твои бёдра своими… Это, конечно, тоже будет виной тестостерона. Во рту было солоно и мокро. Гоуст ударил не в полную силу, но Соуп всё равно до крови прикусил язык, а соприкосновение с полом выбило из него остатки кислорода. Гоуст распластался по нему, тяжёлый и горячий, вдавил локоть в его горло; Соуп рефлекторно взбрыкнул, пошёл в контратаку, смог свалить Гоуста с себя, на несколько восхитительных секунд оказался сверху, потянулся — навстречу, грудью к груди; выпавшие из воротов жетоны глухо звякнули, столкнувшись; но затем Гоуст под ним перегруппировался, и они, сцепившись, покатились по матам, цепляясь друг за друга в попытке то ли врезать, то ли… да что ж такое …притиснуть — ближе, до удушья, до частящего запредельными значениями пульса. В какой-то момент Гоуст, дёрнувший вверх свою балаклаву, набросился на его губы — нетерпеливым влажным поцелуем, и Соуп ответил, и толкнулся в этот ебучий шёлковый рот языком, щедро делясь кровью и слюной, и вскинул бёдра, и застонал… И едва не спустил — прямо так, в штаны, не притронувшись к себе, — когда Гоуст, вновь оказавшийся на нём, сполз ниже, прижался, проехался откровенно порочным движением языка по блядской дорожке, обнажившейся, когда у Соупа задралась футболка. бляблябля — Эл…ти, — начал было Соуп сдавленно, задыхаясь и дрожа. с ума меня сводишь чёрт бы тебя А потом потерянно заткнулся: Гоуст бесцеременно содрал с него спортивки и трусы, раздвинул трясущиеся колени, пристроился — между. Поцеловал-облизал-прикусил косточку на его бедре. Этот жалкий всхлип, умоляющий и слабый, определённо не мог принадлежать Джону МакТавишу. — Зачем ты… — пересохшие губы слипались и отказывались двигаться. — С-сука, я же весь… мокрый и потный и очевидно поехавший к херам Гоуст поднял на него глаза — Соуп и подумать не мог, что они покажутся ему такими красивыми с этого непристойного, грязного ракурса. Что это будет настолько горячо. — Я же обещал, — спокойно сказал лейтенант Райли. Соуп охнул — обтянутая перчаткой ладонь сжала его яйца, взвесила, оттянула. Одновременно с губами, повторившими очертания одной из венок на твёрдом стволе. Поднявшимися от основания до налившейся кровью головки. Раздразнившими жарким выдохом, взбудоражившими, лишившими рассудка. Короткие ногти беспомощно впились в маты. Голова кружилась, горло драло стонами. Низ живота опалило — то ли беглым поцелуем, то ли шёпотом: — Джонни. твою же мать господи блядь иисусе хватит называть меня так интимно я же от этого — Ч-что? — еле выговорил Соуп. Гоуст пригладил его член, прошёлся грубоватой лаской пальцев по всей длине, соскочил ниже, потёр подушечками пальцев шовчик на мошонке и — под ней, там, где было чувствительно и нежно. — Сейчас ты поднесёшь руку к лицу, зажмёшь себе рот и не издашь ни звука, — ровно сообщил он. — Даже если тебе захочется закричать. Ты меня понял? Соупа продрало — с ног до головы — волной судорожной дрожи, истерического веселья напополам со странным, больным, извращённым удовольствием от того, с какой лёгкостью Гоуст отдавал ему приказы и с какой готовностью его тело им следовало. Так, словно не могло не. Так, словно не хотело даже пытаться. — Гоуст… — начал было Соуп, но запнулся, беспомощно дёрнувшись: на этот раз лейтенант Райли сжал его хер до сладкой боли. — Ты. Меня. Понял? — повторил он. Учитывая то, как близко его влажно блестящий рот был от стояка Соупа, просто удивительно, как Гоусту удавалось сохранять свой образ Крутого Парня, Раздающего Распоряжения. Соуп прерывисто вздохнул. И прохрипел, кусая губы: — Д-да, сэр. Гоуст кивнул. Его глаза проследили за движением руки Соупа, оторвавшейся от матов и накрывшей трясущиеся губы. Соуп ещё успел подумать, насколько всё это было рискованно и дико… …а потом Гоуст опустил голову и пропустил его член в горло. Тугое и горячее, тесное, шелковистое. Сразу — на половину длины, Соуп охренел, нет, не так, Соуп охуел, и замычал себе в ладонь, и толкнулся навстречу, не успев себя одёрнуть. Гоуст пригвоздил его бёдра к полу стальными тисками пальцев, зафиксировал — вот так, не дёрнешься, максимум проедешься задницей по скользкому мату. Но это оказалось и не нужно. Дёргаться. Подмахивать. Выпрашивать ещё. Гоуст всё сделал сам. Он отсасывал так, будто от этого зависела его жизнь, и, если начистоту, Соуп не был уверен, что по итогу не расстанется со своей собственной: сердце билось так часто и больно, что его грудная клетка, должно быть, уже напоминала решето; вдохи путались с выдохами, зубы впивались в ребро ладони, в горле застревали судорожные стоны; а Гоуст брал его член в рот, брал в глотку, и двигал головой, и сглатывал, и пульсировал, и насаживался ещё, ещё, ещё, как будто ему вообще не нужно было дышать, как будто он в самом деле не был человеком — но здесь и сейчас Соуп был за это благодарен. В это мгновение Соуп нереально обожал его. Каждой своей клеточкой, каждым рваным полувсхлипом, каждым оборвавшимся толчком. Каждым нахрен дюймом, снова и снова погружающимся в узкую глубину. Подступающей разрядкой вывернуло, по ощущениям — наизнанку. Соуп ещё успел мазнуть пальцами свободной руки по укрытому балаклавой затылку, выдохнуть, невнятно из-за мешающейся ладони: — Я… сейчас… Но Гоуст не отстранился — даже после этого предупреждения. Гоуст остался на месте. Остались — его хватка, наверняка уже оставившая россыпь синяков-отметин у Соупа на бёдрах; остались — его тяжесть и жар; и это тугое, изу-блядь-мительное горло осталось тоже. Когда Соуп беззвучно заорал, спуская ему в глотку, Гоуст только насадился глубже. Практически ткнулся носом в жёсткие волоски у него в паху. Крупно содрогнулся, принимая — бляблябля — в себя его сперму. И выпустил его хер изо рта — с порнушным мокрым звуком, хлюпающим и бесстыдным — лишь долгие мгновения спустя. У Соупа даже пальцы на ногах поджались — от остаточного посторгазменного кайфа, и от восхитительной слабости в теле, и ещё от того, какие у Гоуста были сейчас припухшие, влажные, измученные губы. С вязкой ниточкой слюны в уголке рта. совершенно порочные блядские нереальные Его собственная ладонь тоже была — мокрой и измочаленной, искусанной вдоль и поперёк. Гоуст приподнялся. Соуп подтянул его за плечо — к себе, повыше, они снова стукнулись жетонами, и грудью, и бешено колотящимися сердцами. И его рука скользнула за резинку штанов Гоуста, и тот не стал сопротивляться, не стал отодвигаться — лишь толкнулся в его кулак, он был таким горячим, таким, с-сука, восхитительно твёрдым, и подрагивающим, и напряжённым, и Соупу понадобилось всего несколько рваных движений пальцев, чтобы подтолкнуть к краю и его. Несколько движений — и один жадный поцелуй. Чувствовать во рту собственный горьковатый вкус было странно, но помимо него ещё был Гоуст — его губы, его язык, ребристое нёбо, нежная изнанка щеки. Если бы Соуп не кончил за минуту до, наверняка спустил бы от одного этого. Гоуста хотелось. Этого невозможного, немыслимого, нечеловечного Гоуста. Больше, чем любую женщину, которая когда-либо казалась ему привлекательной. Вот так, и по-другому, и всеми возможными способами. Каждым из тех, что были им доступны. Это простое осознание настолько оглушило его, что Соуп заговорил с Гоустом вновь лишь полчаса спустя — когда они оба пришли в себя, помылись и вернулись в комнату. Они лежали там, каждый на своей кровати, неумолимо сползая в дремоту, когда Соуп полусонно пробормотал: — Сдаётся мне, чувак, такими темпами нам придётся подбрасывать монетку, кто кому даст в задницу. Ответа Гоуста он уже не услышал — отрубился раньше. Но засыпал Соуп с пылающими ушами и глупой улыбкой на лице, а значит, ответом этим никак не могло быть категоричное «нет».