Only bro

В Сирии было жарко — под сотку по Фаренгейту — и сухо, что лишь отчасти облегчало их участь. Потеть было уже нечем; за часы засады отряд приблизился не только к запрятанной глубоко в горах базе врага, но и к критическому уровню обезвоживания. В горах было чуть прохладнее, но дышалось всё равно с трудом, воздух был плотный и раскалённый. Высота здесь была недостаточной для проявления гипоксии, но её не хватало и на то, чтобы сделать незабываемый опыт пребывания здесь комфортным. Конечно, других вариантов у них не было: Джебель-Касиюн оставалась единственной точкой, с которой открывался обзор на весь Дамаск. Формально сирийская столица считалась нейтральной территорией. Формально. Алеппо тоже на бумаге значился как отвоёванный, и тем не менее туда нет-нет да сплавляли отряды для подавления сопротивления и эвакуации мирняка, который — вот же срань — до последнего сидел в городе, надеясь на какое-то ебучее чудо. Впрочем, на чудо надеялись и они. Рисковали, шли ва-банк, не иначе — как ещё объяснишь решение Прайса разбить их на сепарированные, очень далёкие друг от друга двойки? Если кого-то схватят за жопу, другим и времени-то не хватит, чтобы прийти на помощь. С другой стороны, по данным разведки, базу не так давно покинула большая часть боевиков — вероятно, перебрались севернее, туда, где было больше сформированных оппозиционных объединений. Навскидку ОТГ-141 предстояло справиться с какой-то полудюжиной джихадистов. Тех, кто остался сторожить ещё не перевезённые боеприпасы. Но это же, мать её, Сирия. Никогда нельзя быть уверенным на все сто. Любой из пригородов Дамаска — Джисрин, Акраба, Бейт-Сахм, Кфар-Батна — с лёгкостью мог оказаться зоной влияния террористов. Даже если разведка клялась и божилась, что эти районы надёжно зачищены. Ладно уж. В первый раз, что ли? Пока что общий канал связи молчал — значит, у других парней всё было нормально. Соуп с Гоустом заняли стратегическую позицию к северо-востоку от спуска к Дамаску; Роуч и Ройс мониторили южный склон; координирующий миссию Прайс отслеживал обстановку через дрон; Рук и Газ, не задействованные в штурме, оставались в точке сбора для подстраховки. Везучие сукины дети. Остальным подфартило меньше. До дальнейших распоряжений проторчать здесь они могли ещё долго — прежде чем капитан убедился бы в том, что наступление безопасно, и отдал бы команду покинуть позиции, — а потому Соуп, быстро заскучав от безделья, отвлёкся от прицела (он обозревал пустующий пейзаж в восьмиразовой кратности, и в мире не было занятия унылее) и пробормотал: — Как думаешь, каков шанс того, что там нас поджидают страстные объятия исламистов? Гоуст лежал рядом, в каком-то футе от него. Они расположились на одном из каменистых выступов, надёжно скрытые от посторонних глаз неожиданно, почти неправдоподобно зелёной для Сирии активностью, и Соуп нет-нет да поглядывал в сторону лейтенанта Райли, неподвижного и безмолвного, почти слившегося с этой проклятой горой. Возможно, он даже завидовал глине и граниту под чужим телом. Возможно, он даже хотел быть ими. Чувствовать, какой Гоуст напряжённый и твёрдый. Пересчитать каждый подсумок и ремешок на его экипировке. А потом снять их нахер — все до единого; отстегнуть, порвать, стянуть. Избавиться от бронежилета. Запустить ладони под форменную куртку. Ага. И проебать миссию. Голосок подсознания прозвучал ехидно, но здраво, и Соуп тихонько вздохнул. — Это маловероятно, — тем временем ответил Гоуст. — А тебе не кажется странным… — Соуп помедлил. Он ломал над этим голову весь день, но не был уверен в том, что Гоуст разделял его сомнения. — …что Прайс обрисовал эту миссию как пиздецовый пиздец, а потом Ласвэлл подсунула нам лайтовое задание с подрывом пустого склада, на котором нас, типа, точно-точно не ждёт никакого подвоха? Гоуст повернул голову. Их глаза встретились, и Соупа переебало уже знакомой, почти привычной волной мурашек — умел тот смотреть так, что… Успокойся. Легко сказать. — Полагаю, нас перебросят на другое задание сразу после этого, — шепнул Гоуст. — На границе с Турцией сейчас неспокойно. Соуп моргнул: — О. Ладно. Помедлил. И выдохнул: — И что, нас там вздрючат? Насколько всё плохо? Гоуст не ответил, лишь головой покачал, медленно-медленно, жутковато из-за этой его стрёмной маски — и воцарилась неуютная тишина, в которой Соуп слышал лишь своё прерывистое дыхание. Как ни странно, именно лейтенант Райли прервал её первым. — Ты знаешь, что, согласно легенде, в одной из здешних пещер когда-то жил первый человек на земле? — спросил он, вернувшись к своему прицелу; Соуп неохотно последовал его примеру. — Говорят, именно здесь Каин убил Авеля. Смена ролей была внезапна: обычно это сержант МакТавиш разбавлял томительное ожидание спизженными с Reddit байками. Впрочем, и такой — непривычно многословный — Гоуст ему очень даже… Ради Бога, МакТавиш, не сейчас. Охлади своё траханье, ясно? — Восхитительно, — буркнул Соуп себе под нос, прижавшись горячей щекой к прикладу. И почему это у него так пылало лицо? — Библейская сцена в мусульманской дыре. На месте Иисуса я подал бы на них в суд за нарушение авторских прав. Гоуст хмыкнул — и прошелестел: — Пещера крови, так она называется. — Нет, они даже не старались над оригинальным названием, — вяло возмутился Соуп, ёрзая на голой земле: мелкие камешки неприятно впивались в кожу через плотные штаны. А Гоуст добавил равнодушно: — Мы сейчас находимся прямо над ней. Соуп дёрнулся и всё-таки повернулся к нему вновь. — Серьёзно? — вибрирующие нотки в голосе спрятать не удалось — как любой уважающий себя взрослый мужик, Соуп в первую очередь подумал о том, как здорово было бы исследовать эту срань. Жаль, что они не были любопытными детьми, лишёнными обязательств и задач. — Так нас, возможно, подслушивают местные призраки? Думаешь, они почуяли чужака? Гоуст утомлённо вздохнул — он не любил, когда Соуп подшучивал над его военным прозвищем, но эй, над соуповским подшутить можно было куда болезненнее, чем без зазрения совести пользовалась вся команда, и он имел право на небольшую компенсацию! Опять воцарилось неуютное, полное невысказанных опасений молчание. Было непонятно, нахрена Гоуст решил блеснуть знанием случайного факта о местных мифах — пытался разрядить обстановку, отвлечь Соупа от мыслей о следующем задании? Если и так, то вышло неуклюже. Хотя чего можно ожидать от человека, который большую часть времени молчит и общается только острыми взглядами, после которых кажется, что тебя выпотрошили без скальпеля? Саймон Райли нихрена не умел в коммуникацию. Она была непрошенной — и оглушительной, бессмысленная пульсирующая нежность, пришедшая вместе с этим выводом. Соуп не планировал испытывать ничего подобного — не к Гоусту, который скорее свернул бы ему шею, чем позволил бы понять, насколько он, Лейтенант Ледышка, бывает… трогательно-неловким. В этих своих попытках вести себя как он. Быть на него похожим. Быть к нему ближе. Что-то сдавило Соупу горло — и он торопливо произнёс, испугавшись той силы над ним, которую вдруг заполучила эта крошечная демонстрация чужой уязвимости: — В любом случае, маркетинг у них говно. Лично я предпочёл бы лежать над какой-нибудь пещерой безудержного секса. Или там гротом множественных оргазмов. Или хотя бы подземельем глубокого отсо… — Ты невыносим, — устало заметил Гоуст. Похоже, он уже раскаивался в своей попытке завести разговор, сменить тему — на что-то кроме миссии. — Но я тебе нравлюсь, — не остался в долгу Соуп. Это должно было стать шуткой. Должно было! Но… Гоуст чуть повернул к нему голову. Глаза у него были серьёзные и тёмные — ни смешинки. Одна бездонная тьма. — К несчастью, — невыразительно ответил он. Соуп закашлялся. Раньше, чем его разом зависшая башка смогла выдать что-нибудь кроме отчаянного какого хера, ожила рация — и зычный голос Прайса сообщил: — Движения на базе не обнаружено. И — хрипло: — Минутная готовность, парни. Гоуст, поднявшийся на ноги первым, избавил Соупа от необходимости как-то комментировать его реплику. Слава Богу, на самом-то деле — потому что Соуп вообще не ебал, что сказать. Он не был готов к… этому. Чёрт, да они с Гоустом могли юморить о чём угодно, флиртовать как угодно, делать что угодно — и всё ещё оставаться друзьями, напарниками, бро! Кем-то, кто не трахает друг другу мозг непонятными претензиями. Кем-то, перед кем не встаёт необходимости проговаривать вслух намерения и чувства. А они были?.. Намерения эти и, мать их, чувства? Не блажь, не тяга, не голод — но что-то сильнее их, что-то, что нуждалось в определении? Что именно Гоуст имел в виду? Имел ли — конкретно это?.. Сука, сука, сука! Да Соуп, блядь, сам ляпнул бы ему то же самое. Если начистоту, он уже говорил: чувак, ты секси; и: дружище, мне с тобой охуеннее, чем с тёлкой; и: мужик, я люблю тебя. Но всё это было или хохмы ради, или в рамках чего-то… чего-то… Чего-то, что сводилось к влечению, и похоти, и тому, как они необъяснимо совпали в своих маленьких грязных кинках. Как они друг к другу привязывались, ещё и ещё, незаметно и необратимо. Как они умудрялись оставлять это без объяснений и чётких границ. Соуп пиздел об этом, потому что знал, что его поймут правильно. Потому что Гоуст всегда оставлял ему пространство для манёвра, возможность отступить в последний момент. Но он никогда не говорил ему ничего подобного в ответ. А тут вдруг, типа, сказал. И в устах лейтенанта Райли оно прозвучало… совершенно не смешно. Гоуст был не как он — совсем нет. Он был мрачным и закрытым, неразговорчивым, холодным, отстранённым. Он мог поддержать шутку, мог закрыть глаза на подтекст, о котором сам Соуп боялся даже задумываться, но сам бы никогда… А в чём проблема, МакТавиш? Разве тебе это не в кайф? — Ты собираешься торчать здесь вечно? — окликнул его Гоуст, успевший пройти несколько шагов, пока Соуп предавался пустым размышлениям. Соуп встряхнулся, торопливо кивнул: — Уже иду. Прости, братан, залип на твою жопу. Томные вечера в качалке сказываются на ней самым положительным образом. Гоуст знакомо прищурился, насмешливо и колко. — Не думаю, что Прайса устроит это оправдание, — сухо заметил он. Обычным своим тоном — не поменявшимся ни на йоту. И Соуп вдруг с мучительной ясностью понял, что Гоуст не ждёт от него ответа. Что Гоуст не собирается обсуждать ни сказанную им фразу, ни тупую, идиотскую, очевидную реакцию Соупа на неё. Что Гоуст, вероятно, просто сделает себе мысленную пометку — и больше никогда не заговорит с ним об этом, так, как он не заговаривал об Эбби, или о том монологе о его ориентации, или обо всех компрометирующих, очень двусмысленных высерах, которые Соуп позволял себе всё это время и которые сходили ему с рук. Это осознание оказалось необъяснимо болезненным. Как давно ты?.. Соуп шумно прочистил горло и, перехватив ремешок пушки, поспешил за ним — Гоуст уже отвернулся, не дожидаясь, пока он раздуплится. В висках у него пульсировала кровь, а лицо было совершенно красное. Почему всё это время я не замечал… А ты, элти? Ты-то какого хуя? К счастью, миссии всегда были идеальным поводом на время абстрагироваться от каких бы то ни было мыслей и чувств — и на протяжении всего задания в чугунной башке Соупа была лишь пустота. Когда они атаковали пустую базу с востока; когда Гоуст снял двоих часовых — красивыми точными выстрелами, обдрочиться просто; когда Роуч и Ройс разместили на ржавой двери взрывчатку; когда они стёрли с лица земли этот ебучий склад вместе с ликвидированными боевиками; и когда их, как и предрекал Гоуст, сослали в Латакию, подавлять вспыхнувшие волнения и надирать жопы джихадистам. Но Соуп, конечно, понимал, что это лишь временное облегчение, передышка, затишье перед бурей. Соуп понимал и то, что с Гоустом всё равно придётся поговорить, так или иначе. Расставить все точки над «и». Даже если эта «и» — начальная буква в слове «идиот». Да, Соуп был придурком! — но Гоуст, судя по всему, всерьёз питал к этому придурку какую-то… симпатию. Или даже нечто большее. А это было значительно хуже. Соуп ощущал себя запутавшимся, взбудораженным и больным; нервозность и стрёмный страх соседствовали в нём теперь с чем-то взволнованным, взбудораженным, обнадёженным. С чем-то очень, очень странным. С чем-то, чему было в нём, нормальном пацане, не место. И Гоуст — нечитаемые бездны глаз — не облегчал Соупу задачу ни на грамм. Что он мог ему сказать? «Прости, бро, я всё-таки не готов»? «Не думаю, что нам стоит продолжать тереться огурцами»? «А знаешь, ты мне, кажется, то…»? Какой бы из вариантов, нон-стоп крутившихся в его голове, даже когда они тряслись в кабине на подлёте к Джебель аль-Акре, ни победил в итоге, в план по грядущему обсуждению их деликатной ситуации пришлось внести срочные корректировки. Отложить до лучших времён. Потому что там, в Латакии, Гоуста подстрелили. Потому что он получил пулевое в грудь, прикрывая замешкавшегося из-за возни с чекой гранаты Соупа от огня троих ублюдков, забаррикадировавшихся в полуразрушенном доме. Потому что Соуп только и успел, что — на голых, мать их, инстинктах — швырнуть в окно эту ебучую гранату, а потом оттащить покачнувшегося Гоуста в сторону, в укрытие, за угол другого здания. И ещё — потому что Гоуст истекал кровью у него на руках, пока парни отстреливались от избежавших взрыва террористов, а Соуп орал в рацию Прайсу что-то про срочный вертолёт и только и мог, что частить: — Бля, бля, бля, элти, потерпи немного, Бога ради, твою-то мать, дебил тупой, да что бы со мной сделалось, Господи, но нет, полез геройствовать, захотел, сука, в больничку, сраный ты… Гоуст молчал. И часто, надрывно, с присвистом дышал — видимо, пуля повредила лёгкое. И его рука, непривычно мягкая, словно бы лишившаяся всех мышц, ловила суетливые движения пальцев Соупа, пытающегося наложить на рану герметичную изолирующую повязку. И Соупу казалось, что он сейчас сдохнет, откинется к хуям собачьим, будто в первый раз столкнулся с боевым ранением, будто разучился оказывать помощь, будто проебал неминуемо крепнущую от миссии к миссии привычку смотреть на это как на рядовую херню, неизбежные потери, сопутствующий ущерб. Будто с Гоустом было — по-другому. Больнее, чем с любым другим сослуживцем. Страшнее. Соупу хотелось жалко, стыдно, по-девчоночьи всхлипнуть. Хотелось закрыть глаза и, открыв их, не обнаружить на чужой форме этого бурого пятна. Хотелось, чтобы Гоуст сказал ему, что всё нормально. А говорил Гоуст — изредка, еле шевеля губами, наверняка окровавленными там, под маской, которую Соуп так и не решился с него снять — лишь одно это блядское: — Джонни. Джонни. Джо…